§ 4. Агония - Античный город - Е.Д. Елизаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 80      Главы: <   64.  65.  66.  67.  68.  69.  70.  71.  72.  73.  74. > 

    § 4. Агония

    Подобно утратившему былое достоинство римскому земледельцу, римский патриций также давно уже не был тем, о ком когда-то слагали легенды. К исходу республики уже не осталось готовых претерпеть ради своего отечества любые муки Сцевол, способных пожертвовать собой отважных Фабиев, талантливых Манлиев, Камиллов, Сципионов, мудрых и честных Цинциннатов, тираноборцев Брутов. В известной мере даже Тит Ливий, вкладывая в уста своих героев пламенную патриотическую риторику, не столько пытается реконструировать атмосферу давно ушедших времен, сколько ностальгирует о безвозвратно минувшем. Впрочем, здесь даже не одно только сожаление об утраченных ценностях великого народа,— скрытый, но от этого не теряющий свою страстность призыв к возрождению былых гражданских добродетелей довольно отчетливо слышится в монологах едва ли не всех его персонажей. Едва ли будет преувеличением сказать, что романтики и творцы восстанавливаемой писателем римской истории обращаются вовсе не к своим современникам, действительная их аудитория — это те, кто сейчас окружает самого Ливия. Меж тем современники Ливия — это (увы, куда как чаще) еще и герои «Эпиграмм» уже упомянутого здесь Марциала. Вот, например, один из них:

    …В наряде желтом он один на всем ложе,

    Гостей толкает локтем справа и слева,

    На пурпур легши и подушки из шелка.

    Рыгнет он — тотчас подает ему дряблый

    Развратник зубочистки с перышком красным;

    А у лежащей с ним любовницы веер

    Зеленый, чтоб махать, когда ему жарко,

    И отгоняет мальчик мух лозой мирта.

    Проворно массажистка трет ему тело,

    Рукою ловкой обегая все члены;

    Он щелкнет пальцем — наготове тут евнух,

    И тотчас, как знаток мочи его нежной,

    Направит мигом он господский уд пьяный.

    Напившись пьяным, наконец, храпит громко,

    А мы-то возлежим и храп его тихо

    Должны сносить и друг за друга пить молча.

    Такое терпим Малхиона мы чванство,

    И нечем наказать нам, Руф, его мерзость.

    Впрочем, все в этом мире взаимосвязано, и упадок патрицианства неотделим от всеобщего разложения.

    Когда-то высшей целью римского гражданина было добиться похвалы своего народа. Цицерон спрашивает, может ли достойный человек не мерить все свои слова и дела меркой похвальности? Gloria (слава), то есть «согласная похвала добрых людей, неподкупный суд понимающих ценителей выдающейся добродетели, такая слава — это словно эхо добродетели». Именно слава как высшая форма выражения признания отечеством его заслуг перед ним становится основным движителем всех его устремлений; почетные звания, венки, овации и уж тем более полные триумфы значили куда больше, чем все остальное. Правда, и она способна отравить нестойкую душу, и в стремлении к ней человек способен забывать о своем долге и справедливости… даже о родине. В другом месте Цицерон пишет: «Находилось много людей, которые были готовы отдать за отечество не только имущество, но и жизнь, но не соглашались поступиться даже малой частью своей славы». Но все же там, где Сенат не раболепствует ни перед сильным, ни перед наслаждениями, богатством, внешним почетом и властью, где магистраты неподкупны, а народ — хранит добродетель, общественная похвала и в самом деле является эхом истинных заслуг гражданина.

    Но вот, когда после побед в Пунических войнах и завоевания заморских провинций Рим начинает давиться заглоченной им военной добычей, меняется все. Личный интерес становится куда выше общественного; теперь продажным оказывается и Сенат и сам народ Рима. Меж тем суд порочной толпы не может быть правым, а следовательно, и общественная похвала не значит уже решительно ничего, ибо продажной оказывается и сама слава. Начиная с Катона Старшего тема «падения нравов» становится лейтмотивом выступлений большинства римских ораторов, поэтов, философов. Собственно, своеобразной реакцией на это падение в какой-то мере и явились лучшие их творения,— возвеличением прошлого они мечтали исправить настоящее.

    Словом, нет ничего удивительного в том, что не обремененное жертвенным служением своему государству, высшее сословие Рима обращалось в род точно такой же колонии безразличных и к себе подобным, и ко всему городу бактерий (вот, может быть, только более жирных и вкусных). Лишь осознание необходимости держаться своих привилегий иногда соединяло их в какую-то одну плотность; во всем же остальном и они существовали как нечто, разъятое на отдельные ничем не отличимые атомы — лишь соприкасающиеся время от времени, но в целом абсолютно чуждые (часто враждебные) один другому. Нужно ли удивляться тому, что, недавние гаранты гражданских свобод, вчерашние сенаторы и тираноборцы будут тешить тирана, играя в построенном им театре самые бесстыдные роли и понуждая к этому же своих собственных жен, а затем (нет, не с гордо поднятой головой восходить на эшафот!) — безропотно пить яд, резать горло и вскрывать вены по приказам безумных императоров.

    Распластавшийся по всему Средиземноморью Рим давно уже стал мировой державой. Вечный город еще способен внушать к себе ужас и уважение всего варварского безбрежья, но утративший иммунитет организм поражается различимым лишь в самом сильном увеличении микробом. Вот так и здесь — могущий противостоять едва ли не целому миру, он становится легкой добычей совершенных ничтожеств. В самом деле: какая сила стоит за теми нравственными убожествами, которые сменяют «божественного» Августа? Самые могущественные и решительные правители были вынуждены отступать перед сплоченностью нобилитета, годами, если не десятилетиями накапливать мелкие позиционные преимущества в борьбе с ними...

    Предполагается, что все, кто принадлежат каким-то социальным слоям, сословиям, классам, обязаны иметь некие единые интересы, и в противостоянии чему бы то или кому бы то ни было проявлять себя если и не подобием монолита, то сравнительно сплоченной общностью. Ничего этого нет в Риме — распавшийся на отдельные атомы город давно уже не составляет собой единого целостного организма. Ничто уже не связывает огромное поголовье, сведенное в загон, ограниченный его стенами. Кроме, может быть, одного — доли в военной добыче. Но именно чрезмерная добыча постепенно отравляет все его ткани, и, подобно греческому полису, он начинает разлагаться от физической неспособности переварить заглоченное.

    Как и великие города Греции, он полностью исчерпал весь свой ресурс. Ядро великой державы, латиняне, и даже все италийские народы в целом уже не возвышаются над своим окружением в экономическом отношении. Больше того, объединивший их Рим постепенно отстает от своих собственных провинций в развитии производительных сил, общее же превосходство над внешним миром, варварскими племенами, если и сохраняется, то уже не имеет подавляющего и даже просто решающего значения. Необходимость подобного развития, как кажется, вообще не осознается им; оно несомненно, наличествует, но являет собой скорее род случайного следствия, нежели результат целенаправленной государственной политики. Еще Катон Старший высказывал порицание тем хозяйствам, которые вынуждены закупать что-то на стороне.

    Разумеется, это не говорит о том, что товарное производство неведомо Риму, напротив, вкусившая всю сладость роскоши, римская знать давно уже нуждается в деньгах. Даже в огромных деньгах. Живший во время Августа и Тиберия некий Апиций (Марк Габий), может быть, самый великий гастроном всех времен и народов, обогативший кулинарное искусство множеством новых изобретений, оставил свое имя в истории достойной всеобщего изумления кончиной. Ему вдруг вздумалось ревизовать свое состояние. В наличности от когда-то несметных богатств оказалось всего два с половиной миллиона сестерциев, и эта «ничтожная» сумма заставила его принять яд, чтобы — как говорил он сам — не быть вынужденным умереть с голоду.

    Но при всем стремлении к роскоши товарное производство противоречит представлениям о римских добродетелях. Поэтому реальную основу (постепенно утрачиваемого) могущества составляет вовсе не экономика Рима, а другие факторы. К числу ключевых можно отнести такие, как доминирование правильно организованного оружия над стихией неуправляемой военной энергии племен, не вставших на путь цивилизации; огромный административный опыт государства, столетиями учившегося искусству политического управления и дипломатии; и нравственный потенциал некогда пассионарного народа.

    Меж тем слабость промышленной базы ведет к поступательной утрате всякого превосходства. Рим богател лишь от притока податей, развитие же хозяйства, необходимое для их выплат происходило только в его провинциях, и в то время, как источники его обогащения крепли, сам Рим слабел. Поэтому вовсе неудивительно, что именно эти центры сосредоточения экономики со временем станут и источником политической власти: ничто иное, как провинции Империи будут поставлять новых всадников и сенаторов, их наместники станут основными претендентами на высшую власть, сосредоточенные там легионы будут провозглашать их императорами...

    Что же касается административного опыта, то и он, не имея в своей основе подавляющей экономической мощи, стоит немногого. Политическая и дипломатическая мудрость Рима едва ли не всецело опирается на искусство формировать римскую партию повсюду, куда уже проникла римская государственность, или еще только предстоит проникнуть привычной к управлению военной администрации. Нравственный же потенциал Империи зиждется исключительно на влиянии тех, кто подпал под обаяние «римского мифа». Однако все это не слишком устойчивое основание господства. Частью подкупленная, частью зомбированная римскими ценностями племенная элита варварского окружения еще может обеспечить интересы Рима на завоеванных, но все еще остающихся чужими территориях, но только до тех пор, пока спокойствию этих земель мало что угрожает. Волна же патриотического движения легко уничтожает любое враждебное национальному духу влияние.

    Меж тем по Европе скоро начнет гулять паровой каток чудовищных миграционных потоков, которые радикально изменят этническое лицо и уже покоренных территорий, и земель, еще только формирующих собой предмет политических интересов Рима. Появление же новой племенной знати сделает невозможным легкий ее подкуп, и уж тем более исключает быстрое перерождение ее менталитета.

    Словом, навыки веками проверенной имперской дипломатии в действительности эффективны лишь в отношении тех племенных вождей, которые сами давно уже адаптировались к ней и втайне мечтают о громких званиях римских патрициев и жаждут приобщения к материальным благам цивилизации. Этнические же перемены революционизируют ситуацию, адаптированную к особенностям психологии тех, с кем Рим ведет дела на протяжении целой вереницы столетий. Новая знать еще не развращена подкупом, и государственная машина, назначение которой состоит в формировании коллаборационистских кругов, уже не сможет не пробуксовывать. Давно прирученное Республикой во время Империи вдруг начинает куда-то исчезать, тает влияние проримски настроенной интеллигенции, и на месте всего этого в конце концов оказываются враждебные толпища племен, не сдерживаемых никакими обязательствами по отношению к великой римской культуре.

    Однако самая страшная утрата Рима — это утрата «золотого фонда», духовного потенциала его собственного гражданина.

    Город, не сумевший сделать своих граждан экономически зависимыми друг от друга, сформировать самые основательные из возможных — скрепляющие всех хозяйственные связи,— распадается на отдельные атомы.

    Словом, как кажется, необратимому разложению подвергаются все слои римского общества, и это делает решительно невозможным существование любых республиканских начал. Достойными когда-то гордых своей свободой римских граждан, а теперь простых подданных Империи правителями станут необузданные в своем властолюбии и не знающие удержу в грязных пороках Тиберии, Калигулы, Нероны…

    Рим переживет, в сущности, то же, что и великие греческие города. Как в оптический фокус их судьба свелась в судьбу несчастного Тарента: уже стоящий на краю гибели, он все же не остановился перед тем, чтобы вступить в конфликт с единственным своим защитником, и все только потому, что Пирр попытался поставить в военный строй его жителей.

    Потрясший до основания Рим, Ганнибал так и не рискнет осадить его ни после разгрома римских легионов у Тразиментского озера, ни даже после кровавого побоища у Канн. Со времени войны с ним у Рима не было никого, кто мог бы бросить ему открытый вызов. Однако в 410 г., через 800 лет после взятия галлами, Рим вновь сделался добычей северных варваров; он был взят и разграблен вестготами. Более чем миллионный город было уже просто некому защищать. Утратив главный свой ресурс — гражданина, Рим перерождается, в нем устанавливается власть германцев. Да и бороться с атакующими его границы германскими племенами он теперь может только с помощью германцев же на его службе. Вандал Стилихон управляет империей вместо Гонория и спасает ее от вестготского Алариха и полчищ Радагеса; вестготский Теодорих помогает Аэцию отразить Аттилу. Но дело не только в императорах и полководцах — германцы составляют и основное ядро его легионов.

    В 452 г. он еще откупится от «Бича народов» Аттилы, но не сможет откупиться от своей собственной судьбы… Уже через три года он снова был взят, разграблен и разрушен вандалами, пришедшими из Африки. С 456 до 472 гг. римским престолом распоряжается свев Рицимер, а в 476 г. Одоакр свергает последнего императора Рима, носящего — горькая ирония истории — имя Ромула Августула.

    Одоакр, был германцем по происхождению, вероятно, из племени скиров. Около 470 г. вместе со скирами он вторгся в Италию, где и присоединился к римской армии и со временем стал крупным римским военачальником. После свержения западноримского императора Юлия Непота его полководцем варваром Орестом в 475 г. Одоакр выступил со своим племенем против него и, одолев, потребовал для возглавляемой им германской милиции одной трети итальянской земли. Это может расцениваться как горькая насмешка над былым повелителем полумира: напомним, что с требования одной трети земли от побежденных началось возвышение Рима, а вот теперь то же самое условие предъявляется к нему самому. Это свидетельство свершившегося завоевания, и может знаменовать только одно — его конец. Орест был вынужден подчиниться, германские племена получают свою добычу, но покорность уже не спасает Вечный город — в августе 476 года Одоакр провозглашается своими войсками королем. Ореста казнят, малолетний император Ромул Августул свергается и отныне полновластным владыкой западной части империи становится варвар. Восточноримский император Зенон, чтобы сохранить видимость единства Империи, даровал Одоакру титул патриция, однако сам варварский вождь демонстративно — еще одна насмешка над великим Городом — именовал себя «конунгом» и даже отказался провозгласить себя западноримским императором. Рим перестал быть Римом, и это стало его концом.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 80      Главы: <   64.  65.  66.  67.  68.  69.  70.  71.  72.  73.  74. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.