ГЛАВА IV. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА В ГОРОДЕ - Ранневизантийский город. (Антиохия в IV в.) - Г. Л. Курбатов - Восточная история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 13      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 

    ГЛАВА IV. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА В ГОРОДЕ

    Эволюция социальных отношений в городе в III—IV вв., изменения в социальной структуре городского населения не могли не сказаться на политических отношениях, политической жизни ранневизантийского города IV в. Произведения Либания рисуют определенную, хотя и идеализированную, принципиальную систему политических отношений в городе, которая, видимо, в основном сохранялась до конца III—начала IV вв., и ее эволюцию в IV в.

    Для Либания империя — необходимое объединение полисов под императорской властью (βασιλεία) в их общих интересах, форма союза между последней и городами (Liban., XX); полис же — город в неразрывном единстве с его территорией — самостоятельный в своей внутренней жизни политический организм, имеющий каждый свою πολιτεία.

    Важнейшей задачей императорской власти является забота о благе городов, поддержании их πολιτεία как основы политической жизни общества. Это же является и обязанностью представителей чиновной администрации (Liban., XLVII, 12). Внутренней жизнью города, осуществляя его πολιτεία, руководит курия, которая, хотя и под необходимым контролем представителей государственной власти, решает важнейшие вопросы внутренней жизни города. По Либанию, политические отношения в городе по-прежнему выражались формулой η βουλη και ο δημος. Императорская власть, сенаты (как римский и константинопольский, так и городские курии), народ — три основных политических силы общества (Liban., XI, 123). Формула η βουλή και ο δημος в его глазах была формулой определенного политического единства курии и народа, единства, основывавшегося со времени падения значения народных собраний на том, что курия, состоявшая из замкнутой наследственной муниципальной аристократии, обладала полной властью в городском самоуправлении, но взамен этого должна была проявлять определенную заботу об интересах граждан.1 Курия одна выражала мнение «курии и народа» (Liban., XLI, 17). Только куриалы могли πολιτεύεσται, быть πολιτευόμενοι, πολΐται в полном смысле этого слова (Liban., ep. 504, 529, 537). Курия была основой политической жизни города, воплощением его πολιτεία, «душой города» (Liban., XVIII, 147; XI, 133; XXVIII, 23; XXV, 43).

    Сосредоточивая в своих руках безраздельное господство в экономической и политической жизни города, распоряжение всеми его имуществами — коллективной собственностью граждан, извлекая из этого немалые выгоды, курия и куриалы за это «брали на себя» «заботы о городе и гражданах». «Города стоят на куриях» (επι των βουλευτερίων αι πόλεις εστήκασι), — писал Либаний. В I—III вв. действительно значительная часть расходов городов на общественные нужды, в том числе и на поддержание беднейших сограждан, покрывалась за счет взносов куриалов.2 Курия платила за свое право пользоваться всеми экономическими и политическими преимуществами, которые вытекали из ее полного господства во внутренней жизни города, чрезвычайно для нее выгодного. «Δήμος» должен был во всем повиноваться курии («как, дети родителям») и следовать за ней, а курия — считаться с интересами народа, проявлять о нем заботу, «не допуская, чтобы народ впадал в нужду» (Liban., XI, 150, 156; XLI, 17).

    Возможность, используя муниципальную организацию и ее доходы, извлекать выгоду, не прибегая к открытым злоупотреблениям и прямому грабительству, помогали муниципальной аристократии в течение ряда веков поддерживать свое влияние и авторитет среди имущей части граждан и подачками смягчать недовольство неимущих, сохранять черты известного внешнего демократизма отношений внутри гражданской общины. На этой системе политических отношений внутри гражданского коллектива выросли и определенные политические традиции, наложившие заметный отпечаток на идеологию сословия куриалов и демоса. Либаний называет куриалов «отцами города», к которым, по его словам, с почтением относились имущие граждане города, а куриалы в свою очередь со всеми признаками внешнего уважения относились к демосу (XI, 150—151).3 Народных собраний не было, но формально всякий мог присутствовать на открытых заседаниях курии, нередко проводившихся при значительном стечении народа (Liban., XXXI, 39). Это позволяло курии учитывать мнение демоса. Последний мог выражать его в публичных собраниях, на зрелищах, но курия могла не посчитаться с ним, и тогда народ должен был повиноваться курии, как своему признанному политическому руководителю (Liban., XVL, 40—45). Одним словом, народ не имел «права» настойчиво домогаться выполнения своих требований. Либаний рассматривает подобные попытки как нарушение сложившейся системы отношений, подрыв политического единства гражданского коллектива, недостойные настоящих «граждан» действия. В то же время курия и куриалы должны были считаться с мнением демоса и не допускать злоупотреблений своей властью по отношению к гражданам города. Они, говорит Либаний, могли «пользоваться», но не злоупотреблять ею, и тем самым поддерживать «гармонию» (XVI, 38).

    При всей идеализации Либанием характера этой системы политических отношений внутри городской гражданской общины, она до III—IV вв., видимо, сохраняла свою устойчивость. Либаний говорит о ней не только как об идеале, реально существовавшем лишь в далеком прошлом, а как об определенной реалии, которую нужно поддерживать и которую он пытался поддержать всей своей деятельностью. Он выступал с осуждением открытых насилий и грабежа куриалами рядовых граждан Антиохии, исходя из того, что поддержание известного «уважения народа» (XXVIII, 13) является одной из основ политического авторитета курии, ее господства в городе.4 Этой традиции политики муниципальной аристократии он всегда придерживался в своей собственной деятельности — с достаточным внешним уважением и вниманием относился к рядовым гражданам — ремесленникам, мелким торговцам, охотно беседовал с ними, выслушивал их жалобы, не считал для себя возможным наносить им оскорбления, «унижать достоинство свободного человека» и осуждал за нарушение этой традиции как своих учеников, так и куриалов (Liban., XXVIII, 13; II, 6; XXXVI, 4; LYIII, 5; XIV, 17; LII, 9; I, 193).

    Буржуазные исследователи склонны переоценивать античный гуманизм Либания, рассматривать его как чистый альтруизм, видеть в Либании защитника свободной бедноты, лишенного всякой «социальной предвзятости».5 В действительности весь этот гуманизм Либания, его подчеркнутый демократизм был элементом традиционной политики социальной демагогии, с помощью которой муниципальная аристократия поддерживала свое господство в городской гражданской общине. Этот внешний демократизм сочетался у Либания с крайним аристократизмом, отделявшим непроходимой стеной наследственную элиту родовой муниципальной аристократии от плебейских масс и даже богатой торгово-ростовщической верхушки. Родовитость, наследственное владение землей, высокая «эллинская» культура, презрение к торгово-ростовщическим кругам — характерные черты антиохийской куриальной верхушки.6 Либаний почти как преступление рассматривает малейшее покушение на права и авторитет курии или куриалов.

    Если аристократизм сплачивал куриалов в замкнутую корпорацию и отделял их от массы остального свободного населения, то внешний демократизм облегчал им известное сплочение свободных граждан вокруг курии, Как показывают произведения Либания, вся эта система политических отношений и в IV в. к реальной жизни города, в политике курии была построена на признании политических прав лишь за городским гражданским коллективом, гражданами города. Тем самым курия пыталась сохранить значение гражданского единства городской общины прежде всего с целью поддержания ее антирабской сплоченности, в которой, по мере сокращения прослойки мелких муниципальных рабовладельцев, оказывались все более заинтересованными прежде всего сами куриалы. Политика курии, муниципальной организации поддерживала не только традиционную политику противопоставления городского гражданского коллектива рабам, но и деревне, свободным жителям, мелким собственникам городской территории, которые, по старой традиции курии, также не признавались равноправными с гражданами города.

    В то же время, поскольку город представлял собой определенное политическое единство со своей территорией, жившие на ней мелкие земельные собственники, convicani, также имели право на известную защиту их интересов муниципальной организацией, курией. Либаний рассматривает известный учет интересов свободных собственников городской территории и защиту их интересов как одну из обязанностей курии. Осуждая в XLVII речи переход свободных крестьян под патронат крупных независимых собственников, Либаний говорит, что они имеют законного защитника их интересов — коллективного патрона, каким по отношению к ним является курия (XLVII). Эта традиционная политика муниципальной организации на сельской территории города преследовала цель укрепить власть городской гражданской общины в сельской округе. Имея известную опору в массе мелких земельных собственников округи, муниципальным рабовладельцам было легче осуществлять эксплуатацию своих имений, сельских рабов и колонов. Поэтому и выступления Либания в защиту интересов свободного крестьянства городской округи следует рассматривать не как доказательство его личной гуманности и любви к крестьянству, а как отражение традиционной политики муниципальной аристократии, ее постоянной

    заботы о поддержании своей власти над городской территорией.

    В то же время если Либаний рассматривал курию, муниципальную организацию, как непосредственного коллективного патрона мелких земельных собственников городской территории, то для свободных колонов таким патроном он признает лишь господина их земли (XLVII). Лишь с его согласия и только через его посредство они могли обращаться к муниципальной организации (XLVII, 23). Что касается рабов, то они полностью были лишены каких-либо прав на защиту их интересов муниципальной организацией. В этой связи они даже не упоминаются Либанием.

    Несмотря на то, что эдиктом Каракаллы было введено единое римское гражданство и формально гражданства отдельных городов не существовало, фактически основанное на принципе origo, последнее продолжало играть реальную роль в жизни города.7 Для Либания почти не существует понятия «народ» в его общеимперском значении. Для него «народ» — это «народ города», и когда он говорит «народы», то имеет в виду «народы городов».8 Постоянное противопоставление Либанием «граждан» города (πολΐται) «чужим», «пришлым» (ξένοι) дает основание предполагать, что слово δημος, в представлении Либания, не потеряло своего прежнего значения — совокупности рядовых граждан города (IX, 14; IV, 18; LXII, 70; XI, 188). Вероятно, и в IV в. деление населения на δημος, μέτοικοι и ξένοι, о котором говорит Либаний, было не только словесной архаикой, а, судя по его речам, еще имело известное практическое, политическое значение (XV, 16; XVIII, 136; ер. 1437). Курия и демос были по этой традиции единым политическим организмом, «чужие» же, «пришлые», не имели к нему никакого отношения. Они не были связаны никакими политическими обязательствами по отношению к гражданскому коллективу города, который в свою очередь не нес по отношению к ним никаких обязанностей. Курия опиралась на δημος и противопоставляла его ξένοι. Таким образом, городской гражданский коллектив продолжал в известной мере оставаться единым политическим организмом, по отношению к которому все остальные коллективы рассматривались как внешние. Как правильно подчеркивал В. С. Сергеев, по существу империя до самого конца III в. существовала как «союз городов и городских территорий», а не как единая монархия с единым населением.9

    Традиционная политика курии заключалась в том, чтобы сохранять свою опору в демосе, основную массу которого, видимо до конца IV в., составляло рядовое имущее население города. Характеризуя δημος Антиохии, Либаний прежде всего говорит, что он состоит из тех, кто имеет η γυνή... και παΐδες και οικίαι και τέχναι (XI, 151; XXIV, 8;). Основная масса рядовых имущих граждан города до IV в. в основном следовала за курией, и курия сохраняла устойчивое господство в политической жизни города.

    Однако по мере обеднения и разорения в III—начале IV вв. множества мелких городских рабовладельцев, мелких ремесленников и торговцев, политические отношения в городе начинают меняться. Бедневшие куриалы уже не могут производить большие затраты на городские нужды, размеры их взносов постепенно сокращаются. Уже в III в. они все чаще уклоняются от трудных литургий, требовавших больших расходов.10 В то же время возрастает их стремление все более широко использовать свое положение во главе городского самоуправления для поддержания собственного благополучия за счет рядовых граждан юрода. Сложившаяся система политических отношений в городе начинает нарушаться и соответственно распадаться политическое единство курии и демоса. Противоречия между ними проявляются все более явственно.

    В результате реформ Диоклетиана и Константина контроль чиновно-бюрократического аппарата над внутренней жизнью города, как экономической, так и политической, заметно усилился. Чиновно-бюрократический аппарат получил широкие права вмешательства во все сферы жизни города. При этом правительство использовало растущее обострение противоречий между курией и основной массой демоса. До Константина курия считалась единственным законным посредником между демосом и чиновной администрацией, представителем всего города в отношениях с чиновной администрацией и императорской властью (последняя политически не была прямо связана с демосом юродов). Знаменитый указ Константина об acclamationes предоставил народу право выражать свое мнение о деятельности чиновной администрации, свое отношение к ней путем криков одобрения или неодобрения.11 Тем самым в политической жизни города был создан важный перелом. Демос оказался теперь непосредственно связан не только с курией, но и с местным чиновным аппаратом. Это был важный политический акт, устранявший монополию курии на представительство интересов всего городского населения — демоса, ее монополию на господство во внутренней политической жизни города. Теперь народ мог апеллировать к чиновникам и правителям против курии, а чиновно-административный аппарат получил возможность использовать противоречия между курией и демосом в своих интересах.

    Утрата курией монополии на господство во внутриполитической жизни города привела к образованию среди городского населения политических группировок, интересы которых далеко не всегда совпадали с интересами курии. До IV в. такие политические группировки возникали эпизодически в связи с тем или иным экстраординарным внутренним или внешним для города политическим событием. Эти группировки не были постоянными и в любом случае возглавлялись куриалами. Курия могла делиться на враждующие партии, но в целом она не утрачивала общего политического господства в жизни города. В IV в. возникают политические группировки, возглавлявшиеся не только куриалами, но нередко враждебными курии силами — влиятельными крупными собственниками, чиновниками. Однако курия и в первой половине IV в. еще вела за собой основную массу демоса; во-первых, потому, что противоречия между курией и демосом еще не достигли той остроты, какая характерна для второй половины этого столетия, а, во-вторых, в силу прочно сложившихся полисных традиций, умело используемых куриалами в своих интересах. Старые связи и огромный опыт политического руководства демосом, накопленный курией, имели немалое значение в сохранении ее влияния на демос.

    Основные принципы политической программы курии мы находим у Либания. Этот представитель старой, родовитой муниципальной аристократии, ее идеолог, изложил четкую программу защиты интересов сословия куриалов, задержки разложения устоев рабовладельческого полиса, программу во всех отношениях реакционную. Современная буржуазная историография, немало внимания уделяющая изучению политической идеологии Либания, идеализирует его взгляды. Большинство буржуазных исследователей считает его гуманистом, человеком бескорыстно любившим и защищавшим народ от притеснений чиновников и даже куриалов.12 Однако эта идеализация является, по сути дела, результатом идеализации политики муниципальной аристократии, которая рассматривается как политика «чистого» патернализма, т. е. как прямая благотворительность по отношению к населению города. И в этом отношении выступления Либания против притеснений и грабежа торгово-ремесленного населения, свободного крестьянства свидетельствуют о той борьбе, которую вела курия со своими противниками за влияние на народные массы города.13 Все более утрачивавшая свой авторитет среди широких слоев городского населения, курия пыталась поддержать его разоблачениями злоупотреблений чиновников. Либаний исключительно активно разоблачал произвол и насилия чиновного аппарата, но крайне редко и очень неохотно говорил о грабительстве куриалов. Весь его «гуманизм» был порожден лишь интересами борьбы за сохранение власти и влияния курии.

    Наиболее показательна в этом отношении речь Либания «О патронатах», в которой он изображает патронат как самое большое зло для мелких свободных земельных собственников, пытается критикой патроната привлечь их к борьбе куриалов против него, поскольку, как уверяет Либаний, патронат более всего ударяет именно по их интересам. Однако Либаний далеко не всегда так хорошо относится к свободному крестьянству, колонам, как это кажется из его демагогических выступлений. Когда речь идет об интересах куриалов, он превращается в рьяного их защитника, обрушиваясь на крестьянство с обвинениями в неповиновении собственным господам, курии (Liban., XLII).

    Восхваляя и идеализируя существовавшие в прошлом отношения между курией и демосом, курией и свободным крестьянством, сидевшим на городской территории, умело используя злоупотребления чиновного аппарата, курия тем самым активно боролась за сохранение своего падавшего влияния на городской демос и свободное крестьянство городской округи. Речи Либания, относящиеся к первой половине и середине IV в., показывают, что курия в это время еще сохраняла за собой влияние на основную массу демоса. Недаром он говорит, хотя, вероятно, и не без идеализации реального положения, что демос отплачивает курии «своим расположением, скорбя в пору ее уныния, в период же ее благоденствия всячески радуясь, являясь ее соучастником как в той, так и в другой ее судьбе и не считая для себя чужим ни один из ее интересов, он с величайшей охотой готов для спасения своих руководителей (ηγεμόνες) пожертвовать и детьми» (XI, 150—155). Называя демос «укротителем злодеев», т. е. противников курии, он приводит реальные случаи выступления демоса в защиту интересов курии, куриалов (XI, 156).

    В IV в. в городе быстро растут силы, заинтересованные в укреплении своего политического влияния и ослаблении курии. Это крупные местные собственники, potentes и honorati, которым существование более или менее сильной и сплоченной курии, реально господствующей в политической жизни города, затрудняло расширение своих земельных имуществ за счет муниципального землевладения, развитие патроната на муниципальных землях. Если раньше, когда курии были сильны, они были вынуждены с ними считаться и могли действовать лишь пытаясь использовать курии в своих интересах, то теперь, когда экономические позиции полисного строя, могущество курий было подорвано, они могли открыто бороться за их ослабление, опираясь на все возрастающий круг жителей города, так или иначе связанных с крупными магнатскими домами, оказавшихся в сфере их влияния.

    Еще в большей мере в ослаблении курий была заинтересована многочисленная чиновно-военная администрация, порожденная реформами Диоклетиана и Константина. Масса новых чиновников и военных командиров, происходивших из небогатых плебейских кругов, варварской среды, выдвинувшихся на службе или купивших на последние деньги чиновные должности, стремилась использовать эти должности для собственного обогащения, для приобретения земельных имуществ прежде всего за счет муниципального землевладения, за счет курий и куриалов.

    Основную опору крупных местных собственников и представителей военно-чиновной администрации в их деятельности, направленной против курий, составляло как не связанное с полисным строем, полисными традициями население города, так и недовольные политикой курии, элементы. Это прежде всего все возрастающее число «людей» «магнатских домов» — рабов, разного рода челяди, лица искавшие покровительства крупных собственников, влиятельных чиновников против курии, масса пришлого населения, обильно стекавшегося в IV в. в крупные города — обедневшие жители более мелких городских центров, сельской округи. Полисная организация по всем своим традициям была довольно враждебна этой массе пришлого, а тем более неимущего населения. Выдвигая на первый план интересы «граждан», она подходила к массе пришлых только с точки зрения выгодности их пребывания в городе для гражданского коллектива, курии. Она отказывала основной массе пришлых в праве на какое-либо внимание к их интересам со стороны муниципальной организации, целиком предоставляя их самим себе. Либаний, постоянно противопоставляющий пришлых гражданам, главную задачу курии в отношении массы пришлых видит в одном — как можно скорее изгнать их из города (XXVI, 11; XVI, 43; LVI, 22; Ср. MPG, 51, 269—270).

    Ненависть Либания к основной массе пришлых объясняется тем, что если раньше, когда курия господствовала в политической жизни города, они оказывались в полной зависимости от муниципальной организации, вынуждены были подчиняться курии, имевшей полную возможность изгонять все нежелательные ей негражданские элементы из города (Liban., XVI, 43), то теперь они могли находить прибежище под сенью «магнатских домов», у церкви, которая в своей благотворительной деятельности не считалась с принципом гражданства города; пользоваться покровительством чиновной администрации, заинтересованной использовать их против курии. Объективно эти элементы, не связанные с данной муниципальной организацией никакими прочными связями, никакими полисными традициями, становились в городе опорой главным образом сил заинтересованных в ослаблении полисной организации, курии.

    Как видно из некоторых рассказываемых Либанием биографий таких пришлых, они концентрировались вокруг «домов» крупных местных собственников, влиятельных чиновников и военных командиров, пополняя число их клиентов, подкармливаемых ими παράσιτοι. Они становились их важной политической опорой в городе, в борьбе против курии. Они паразитировали на противоречиях рабовладельческого общества, находили источник существования в той политической борьбе, которая в IV в. все более активно развертывалась вокруг зрелищ. Если одни из них пристраивались при домах отдельных представителей знати, то другие — прямо вокруг зрелищ, торгуя своими «голосами» по 3 обола за «голос» — сложившаяся такса оплаты наемных клакеров (MPG, 62, 319); В среде этой люмпен-пролетарокой массы, кормившейся у зрелищ, оформился и своего рода политический актив, руководивший их действиями, связанный с отдельными представителями и группировками знати, чиновниками, всей влиятельной верхушкой города, организаторами зрелищ, артистами, жокеями.14 Успех последних во многом зависел от «рекламы» — поддержки их во время выступлений криками и аплодисментами. За это им приходилось расплачиваться с «вожаками» люмпен-пролетариев, а некоторым из них, жанр которых позволял это, проводить в своих выступлениях «линию» той или иной политической группировки (Liban., XLVI, 5). Так, выступление одного мима, направленное против корпорации антиохийских огородников, подготовленное одной из группировок, послужило удобным предлогом для организации погрома огородников (Liban., LIII, 42).

    Либаний с особой ненавистью говорит об этих «организаторах» люмпен-пролетарской массы, кормившихся вокруг зрелищ, которых он насчитывал в городе до 400. Это «400 волков», «апатридов», изгнанных за разного рода преступления или бесчестные поступки, или бежавших из своих родных городов (XLI, 5—7; XLVI, 18; II, 6; XXIX, 18; XLI, 9, 17).

    Враждебное отношение Либания к политическим кликам, к борьбе вокруг зрелищ вполне понятно, так как эта борьба не только подрывала значение курии в политической жизни города, но и велась совершенно иными методами чем те, которые были традиционным оружием муниципальной аристократии.

    Традиционная политика курии, сосредоточившей в своих руках — после падения значения народных собраний — все руководство внутренней политической жизнью города, сводилась к тому, чтобы тщательно оберегать эту монополию, разрешать все основные вопросы жизни города внутри курии, не вовлекая в борьбу широкие массы городского демоса. Борьба внутри курии, сделка между группировками куриалов, воровство и злоупотребления магистратов — все это по возможности не должно было становиться достоянием гласности. Какие бы противоречия не существовали внутри курии, но перед лицом остальных граждан и перед чиновниками и императорской властью, она должна была выступать единой. «Сила курии», по убеждению Либания, прежде всего в «ее единстве», сплоченности, корпоративной солидарности куриалов (XXIX, 18). Эта корпоративная сплоченность в определенных условиях позволяла им преодолевать в их общих интересах противоречия внутри курии, решать проблемы внутренней жизни города до того, как в борьбу вокруг них сможет стихийно включиться демос, не допускать его участия в решении городских дел. Курия как зеницу ока оберегала свою монополию на руководство политической жизнью города, и забота о ее поддержании была одной из главных задач курии. Одним из главных средств поддержания авторитета курии в городе было постоянное представление ее деятельности как бескорыстного служения интересам гражданской общины. Естественно, что это не могло не накладывать определенного отпечатка на формы и методы политической борьбы курии. Каковы бы ни были действительные противоречия между куриалами, подлинные основания действий курии — внешне им всегда придавался характер подчеркнуто высокогражданский, характер борьбы за принципиальные общественные интересы.

    Борьба вокруг решения основных вопросов внутренней жизни города развертывалась главным образом на заседаниях курии, открытых или закрытых, и основным ее приемом было умение куриала доказать, что именно предлагаемое им или его группой решение больше соответствует общим интересам города, его граждан, чем предложение противников, опровергнуть на этом основании их аргументацию и добиться принятия своего предложения. Публичное выступление в курии было главным средством политической борьбы. Маскировка ее действительных причин и целей «общими» интересами города, необходимость оберегать в общих интересах куриалов авторитет курии заставляли куриалов воздерживаться от методов открытой публичной дискредитации друг друга, апелляции к массам городского населения против своих противников в курии. Как писал Либаний, «общее достоинство стояло выше; чем личные счеты» (VI, 28—29). Соответственно и успех борьбы курии за свои интересы перед лицом чиновного аппарата и императорской власти зависел прежде всего от единства курии, исключавшего возможность использовать противоречия между ее группировками.

    В IV в., когда курия уже утратила монопольное господство во внутренней политической жизни города, попала под полный контроль чиновной администрации, облегчавшей ей вмешательство во все сферы деятельности курии, политическую жизнь города, — борьба группировок развертывается с особой силой, и изменяются ее методы. Широко используемым приемом становится демагогическая апелляция к массам, вовлечение в борьбу группировок люмпен-пролетарских масс города, клик театра и ипподрома, подкупленное мнение которых выдавалось за выражение мнения «народа» (Liban., XLVI, 5). Личная дискредитация противников, сбор сведений, порочащих своих политических противников и связанный с этим политический шпионаж, роспуск клеветнических слухов, доносы об оскорблении величества, занятиях магией, и т. д. стали наиболее распространенными приемами борьбы. Шантаж, избиения, убийства из-за угла стали обычными средствами борьбы вне ипподрома, на улицах города. Наемные шайки совершали нападения на противников их нанимателей в общественных местах, устраивали публичные скандалы, погромы (Liban., XLVI, 18; XXIX, 14—16; LXIII, 7). Сам Либаний лишь случайно спасся от ножа наемного убийцы, подосланного одним из его противников (XXIX, 16; I, 137).

    Связи, существовавшие между политическими группировками господствующего класса и кликами ипподрома, театра, показывают, что последние были орудием их политической борьбы. Поэтому несколько странно выглядит выдвинутая Р. Браунингом, автором очень интересной статьи о политической борьбе в Антиохии, теория о том, что политический актив, сложившийся вокруг зрелищ, был выразителем интересов народных масс города, защищал интересы демоса.15 По-видимому, Браунинга ввело в заблуждение то, что эти клики пользовались очень большим влиянием на ипподроме, среди его зрителей, которых он рассматривал как народ. Однако более детальное ознакомление с данными о составе посетителей зрелищ показывает, что обычно основную массу постоянных посетителей зрелищ составляли люмпен-пролетарии, кормившиеся вокруг них (όχλος εν τη σκηνη τοΰ βίου τας ελπίδας έχων — Liban., XXVI, 8), и городская знать, представители которой являлись на зрелища с толпами своих приспешников (MPG, 47, 288, 317, 348—349). Городские ремесленники, трудовое население города не так уж часто посещали зрелища (MPG. 49, 150), не составляя большинства зрителей. Они не были постоянными посетителями зрелищ и, видимо, в значительном количестве стекались на них лишь по крупным праздникам. Либаний говорит, что «не те... кто занимается ремеслом и этим добывает себе пропитание», «не те наполняют театр», (ουχ ουτοι πληροΰσι τη θέατρον), а «όχλος εν τη σκηνη τοΰ βίου τας ελπίδας έχων» — праздные люмпен-пролетарии, беглые рабы, дезертиры и т. д. Liban., XXVI, 8; XXIX, 31—32; XXXV, 13). Если к тому же вспомнить, что основным центром постоянной политической активности, борьбы группировок, местом их выступлений даже тогда, когда не было зрелищ, был театр, вмещавший в Дафне 6000 зрителей (АОО, II, р. 65), а в самой Антиохии — значительно меньше, то трудно предполагать, что там были в сколько-нибудь значительном числе представлены народные массы города. Этот состав посетителей зрелищ, подтверждается и терминологией Либания. У Либания, как мы показали в одной из работ,16 прослеживается определенная тенденция употреблять слово δημος преимущественно для обозначения граждан города, рядового гражданского населения по отношению же к смешанной массе с преобладанием пришлых, не граждан, он обычно употребляет термин πολλοι. Πολλοι он чаще всего и упоминает при рассмотрении событий вокруг зрелищ (см., напр., XXVI, 11). Если обратить внимание на случаи употребления им обоих этих терминов, то бросается в глаза, что, говоря о политической жизни Антиохии первой половины — третьей четверти IV в., Либаний вообще крайне редко употребляет термин «δημος» и очень часто «πολλοι». Видимо, все это дает известные основания полагать, что в политической борьбе вокруг зрелищ в городе в это время основное участие принимала городская верхушка и связанный с ней люмпен-пролетариат, а не рядовое торгово-ремесленное население города, которое выступало лишь в тех случаях, когда затрагивались его непосредственные интересы. Чаще всего демос выступал в связи с недостатком продовольствия. По-видимому, в этих случаях состав посетителей ипподрома или театра был действительно несколько иным, чем во время обычных представлений и собраний, так как тогда на зрелища стихийно стекалось торгово-ремесленное население города для того, чтобы выразить свое недовольство. Поэтому, описывая такие случаи, Либаний говорит о «демосе», собравшемся на ипподроме.17 Так, он сообщает, что в 384 г., в связи с продовольственными затруднениями в Антиохии, на ипподроме собрался δηιιος (Liban., XV, 19). Когда неоднократные выступления на ипподроме не изменили положение, вспыхнуло открытое возмущение. Вновь собравшийся на ипподроме δημος растерзал правителя. Причем в сообщении Либания обращает на себя внимание тот факт, что он был убит не «пришлыми», люмпен-пролетариями, а пятью кузнецами-ремесленниками (υπο χαλκέων πέντε — XIX, 47).

    Судя по данным Либания, основная масса рядового населения города в первой половине — середине IV в. занимала пассивную позицию по отношению к борьбе группировок знати, не принимала активного участия в их политической борьбе в городе.

    В то же время политические настроения не могли не находить известного идеологического, религиозного оформления. Сложность религиозных противоречий, порожденных сложностью социальных отношений, характерных для переходной эпохи, не всегда достаточно четко уловимая связь религиозных воззрений с политическими настроениями еще не могут служить основанием для того, чтобы отрицать тот факт, что муниципальная, социально-политическая жизнь города была связана с его религиозной жизнью, находила в ней свое отражение. Между тем именно, к такому выводу приходит в своем исследовании П. Пети.18 Однако эта связь все же уловима. Наиболее консервативная часть муниципальной аристократии выступала под знаменем язычества, старой религии. Борясь за сохранение язычества с его многочисленными местными культами, она отстаивала известную самостоятельность, автономию каждого полиса во главе с его курией. Язычество было для этой части муниципальной аристократии выражением протеста против усиливавшейся власти чиновно-бюрократического аппарата, ограничения политических прав курий.19

    В Антиохии известная часть куриалов, в течение всего IV в. активно выступавшая за сохранение язычества, в области политической идеологии придерживалась самой консервативной программы, требуя возврата к старым, додиоклетиановским и доконстантиновским порядкам. Одним из видных идеологов этой части куриалов в Антиохии и был Либаний, знаменитый «laudator temporis acti», гордившийся тем, что о нем говорили, что он «хвалит все прошлое и поносит все настоящее» (II, 17). Цель борьбы Либания — «восстановление прежнего значения курии» (XVIII, 146). К. наиболее консервативным куриалам-язычникам примыкала довольно значительная прослойка языческой интеллигенции и жречества, утрачивавших так же, как и куриалы, свое былое значение в связи с упадком муниципального строя. В союзе с ними выступала и часть старой, родовой сенаторской аристократии.

    Если часть куриалов боролась под знаменем язычества за реставрацию старых порядков в городе, за восстановление главенства курии в его жизни, за укрепление известной автономии города по отношению к центральной власти, то старая сенаторская аристократия добивалась того же в общеимперском масштабе для сената.20 Ее политическим идеалом было сохранение прежнего значения старой сенаторской аристократии и сената в империи, возвращение ей права на исключительное положение у трона императора. Борьба этой части сенаторской аристократии под знаменем язычества была протестом и против усиливающейся автократии императора, и против роста влияния военно-чиновного бюрократического аппарата, происходившего в IV в. в ущерб роли сената и сенаторской аристократии.21 Естественно, что в вопросах политической борьбы в городе и муниципальная аристократия и родовитая сенаторская знать нередко действовали совместно, выступая за сохранение остатков старых республиканских традиций.

    Помимо чисто политических мотивов их объединяла и известная общность материальных интересов. Если для куриалов сохранение их прежнего положения означало сохранение за ними права более самостоятельного распоряжения имуществами города, а их полное подчинение власти чиновного аппарата открывало перед представителями последнего широкие возможности для наживы за счет муниципальной организации, ограбления куриалов, то и для старой сенаторской аристократии, наследственно владевшей огромными имуществами, активное стремление новой военно-чиновной знати обзавестись земельными владениями, частично и за ее счет, хотя и в меньшей мере, также представляло весьма реальную угрозу. Будучи сама не прочь поживиться за счет куриальных и муниципальных имуществ, она основную угрозу своим материальным интересам видела в IV в. со стороны новой военно-чиновной знати; и в противодействии стремлению последней использовать свое положение в чиновно-военной администрации для присвоения части имуществ старой сенаторской аристократии, она поддерживала курию. Правители, которых прежде всего хвалит Либаний за внимание к интересам курии, — обычно представители старой сенаторской аристократии, в отличие от правителей-«волков», «грабителей» и «убийц» из новой чиновной знати, стремившихся любой ценой обогатиться за счет подвластного населения, курии (Liban., XLVI, 42; XLIX, 27; LVI, 12; II, 42). Критика коррупции, произвола, покушений на права «законных собственников», особенно характерных для деятельности новой военно-чиновной знати, стала для старой муниципальной и сенаторской знати одним из важных средств защиты своих материальных, имущественных интересов, одним из средств мобилизации общественного мнения против опасных для их благополучия кругов. Отсюда та крайне резкая критика грабительства и произвола чиновно-военной администрации, а отчасти и императорской власти, которая красной нитью проходит через произведения языческих авторов IV—начала V вв. — Либания, Аммиана Марцеллина, Зосима, Синезия.22 Противопоставление родовитости и связанного с ней наследственного богатства как гарантии более справедливого управления, безродности новой военно-чиновной знати и связанного с ней отсутствия богатства как объективного основания для особого грабительства и произвола представителей новой военно-чиновной знати стало одним из средств борьбы муниципальной и старой сенаторской аристократии против представителей новой военно-чиновной знати, популяризации правителей и чиновников из их собственной среды. Аристократизм с характерным для него презрением к плебейским кругам, ненависть к варварам, высокая эллинская и римская культура, язычество были теми идейно-политическими моментами, которые сплачивали старую сенаторскую и муниципальную аристократию в борьбе против новой, преимущественно плебейской или варварской по своему происхождению, военно-чиновной знати.

    Поздний неоплатонизм наиболее четко выражал настроения этой части господствующего класса. С одной стороны, приверженность к нему выражала их принципиальное неприятие христианства как религии, освящавшей не нравившиеся им политические порядки домината. С другой — морально-философское содержание позднего неоплатонизма с его проповедью мирского аскетизма «давало несомненное удовлетворение людям, терявшим прежнее богатство и желавшим примирить свое достоинство с вынужденной бедностью», т. е. куриалам.23 Для старой же сенаторской аристократии эта сторона неоплатонизма выражала их протест против растущей роскоши императорского двора, ореола недосягаемости, которым окружала себя императорская власть, поднимавшая себя над сенаторским сословием,— и одобрение суровой простоты республиканской эпохи, когда императорская власть больше зависела от сената.

    Однако группа куриалов-язычников в середине IV в. в Антиохии была хотя и довольно влиятельной, но отнюдь не самой многочисленной. Большинство антиохийских куриалов были христианами.24 Переход основной массы куриалов такого крупного центра языческой культуры, как Антиохия, к христианству был показателем их определенного отхода от позиции полной и последовательной защиты интересов муниципальной аристократии. Либаний, например, не был ревностным фанатиком-язычником. В целом к языческой религии, языческим культам он относился довольно равнодушно. Он был политическим язычником, для которого вопрос о язычестве был неразрывно связан с политическими интересами борьбы за сохранение античного полисного строя, положения курии. Языческие культы были неотъемлемым элементом полисного строя, одной из важнейших опор курии, ее власти в городе. Для Либания они важны прежде всего тем, что сохранение старого городского строя «сохранность городов основана на почитании богов» (Liban., XII, 69). Именно это политическое значение язычества и было главной причиной поддержки Либанием языческих культов. Его враждебное отношение к христианству было прежде всего пониманием того, что христианство с его требованием полного общеимперского религиозного единства, исключавшего признание какой-либо религиозно-политической автономии, с его требованием строгого монотеизма, в политическом аспекте освящавшего представление о гражданских обязанностях не как о служении гражданскому коллективу, а как о служении единому монарху, полном подчинении его власти, с его противопоставлением земному полису небесного града божия, а на земле — его прообраза монастыря, — в принципе противоречило всем основам античной полисной политической идеологии, интересам курии, ослабляло ее позиции в борьбе за сохранение устоев полисной организации.

    В IV в., особенно во второй его половине, наиболее ревностными приверженцами язычества выступают уже не столько сами куриалы-язычники, число которых быстро сокращалось, а языческая интеллигенция, которая, будучи свободна от куриальных обязанностей, находилась в несколько более благоприятном положении и поэтому была главным защитником «идеалов» муниципальной аристократии.

    Тяжелое положение куриалов в империи IV в. было одной из причин их массового перехода в христианство. Абсолютное большинство антиохийских куриалов уже в середине IV в. было христианами. Но они примкнули в основном не к арианскому, а к никейскому направлению христианства.

    Никейский символ веры философски более сложный, чем арианский, и более доступный людям, хорошо знакомым с языческой философией, неоплатонизмом, был более приемлем для муниципальной аристократии. Никейское направление в отношениях церкви с императорской властью провозглашало и отстаивало принцип большей независимости церкви от светской, императорской власти, и эта идея в какой-то мере отвечала политическим интересам более склонных к соглашению и политическому компромиссу кругов муниципальной аристократии и старой сенаторской знати. В то же время никейство с его призывами к аскетизму, отказу от светской жизни давало моральное оправдание и для полного ухода от муниципальных обязанностей. Ряды никейского духовенства, как показывают данные Златоуста (MPG, 47; 48), значительно пополнились за счет перехода куриалов в клир и монашество. То, что во второй половине IV в. под знаменем никейского христианства оказалось большинство куриалов, свидетельствовало о глубоком разложении традиционной политической идеологии муниципальной аристократии, распаде социально-политических устоев муниципальной аристократии, ее сложившегося сословного мировоззрения.

    Каждой из групп куриалов соответствовал свой тип «гражданина». Если в лице Либания и людей его лагеря перед нами выступают непримиримые борцы за старые политические традиции муниципальной аристократии, борцы за «восстановление прежнего значения курий», то наиболее распространенному среди куриалов никейскому идеологическому оформлению, по-видимому, и в политическом отношении соответствовал определенный тип куриала, облик которого восстанавливается из материала той критики, которой «непримиримый» Либаний подвергал большинство антиохийских куриалов (XXXV, 6, 10; XI, 28—32). Он ругал их за пассивность к судьбам курии, за примиренчество с ее противниками, за то, что они «не осмеливаются возвысить свой голос в защиту курии», и «угождают» правителю и чиновникам, угодничают перед ними и из гордых своим достоинством «отцов города», «смело отвечавших речам правителей» и отстаивавших «достоинство курии», превращаются в «послушных слуг» административно-чиновного аппарата империи (Liban., XLVIII, 41—42). Основная масса мелкого и среднего достатка куриалов в середине второй половины IV в. уже, по-видимому, принадлежала к этому типу, исключительно ярко отражавшему процесс внутреннего, идейно-политического распада сословия куриалов. Христианство стало их идеологией потому, что они уже изверились в борьбе за свои сословные интересы и покорно тянули лямку муниципальных обязанностей, а христианство как нельзя лучше давало им утешение в их судьбе, и его учение о покорности свой участи целиком оправдывало их полную политическую пассивность. И лишь в том, что они примкнули к никейской форме христианства, проявлялся слабый признак сохранения недовольства своим положением, их робкие пожелания большей свободы для курий.

    Третью религиозно-политическую партию составляла арианская. Арианское учение было более простым по своим догматическим установкам. Если никейский символ единосущия божества в трех ипостасях был понятен людям, хорошо знакомым с неоплатонизмом, то арианский символ единого высшего существа и учение о сыне божьем, как полубоге, было более доступно и понятно широким кругам.25 Особенностью арианства было и то, что его идеологи не выступали активно против идеи подчинения церкви государству. Императорская власть в период борьбы за укрепление системы домината, когда еще довольно значительная часть господствующего класса продолжала сочувствовать республиканским традициям, нашла в арианской церкви более послушное орудие, чем в никейской. Кроме того, арианство не требовало от христиан претворения в жизнь аскетических идеалов. Оно не сочувствовало поэтому и развитию монашеского движения. В противовес строгой аскетической морали никейства, арианские принципы были более простыми, более близкими к нормам обыденной жизни.

    Все эти особенности арианства сложились в результате влияния на его развитие определенных социальных кругов. Арианство не случайно зародилось в восточных провинциях, в Антиохии.26 Оно было более доступно и понятно для большинства населения восточных провинций, его более широких, чем на Западе, демократических кругов. Поэтому арианство получило особенное распространение среди торгово-ремесленного населения, в варварской среде.27 Оно было наиболее приемлемой формой идеологии и для новой военно-чиновной знати, вышедшей из неаристократических кругов, которую не привлекали аскетические идеалы никейства, его призывы к отказу от светской жизни. Поддержка ею политики укрепления императорской власти делало для нее более приемлемым арианство и потому, что оно не выступало против подчинения церкви государству. Кроме того, новая военно-чиновная знать была крайне заинтересована в приобретении земельных имуществ, а арианство с его отрицательным отношением к накоплению богатств в руках церкви было для них удобным направлением, которое не создавало им в лице церкви конкурента в области приобретения земель. Поэтому под знаменем арианства в основном сплотилась новая военно-чиновная знать и богатая торгово-ростовщическая верхушка.28 Естественно, что это религиозно-политическое направление, заинтересованное в укреплении власти чиновно-бюрократического аппарата и ослаблении городского и куриального землевладения, значения курий и муниципальной аристократии, было враждебно куриям.

    Антиохия с ее богатой торгово-ростовщической верхушкой, по существу родина арианства, стала одним из крупнейших его центров в империи.29 Из среды этой верхушки вышли многие идеологи арианства. Показательна, например, биография одного из вождей арианства — Аеция. Сириец, родом из Антиохии, сын воина, он стал ремесленником — золотых дел мастером, увлекся арианством и впоследствии стал одним из крупнейших идеологов крайних ариан-аномеев.30

    Уже с последних лет правления Константина правительство все более отходит от союза с никейством и под знаменем арианства проводит политику дальнейшего укрепления власти чиновно-бюрократического аппарата. Своего апогея эта политика достигает при Констанции — яром приверженце арианства, когда значительно вырос чиновно-административный аппарат, резко возросла роль двора в управлении империей.31 При Констанции масса незнатных чиновников и военных командиров заняла высшие должности, посты правителей провинций (Liban., ХLII, 11). При нем быстро выдвинулись и заняли видные посты в государственном аппарате и при дворе, стали сенаторами многие выходцы из демократических кругов Антиохии, например, сенатор Датиан, который из сторожа в антиохийских банях превратился в ближайшего фаворита императора и патрона Антиохии.32 Захват имуществ «знатных» и «законных собственников» — родовой знати — «теми, на стороне которых сила» — чиновниками, военными командирами, придворными (Amm. Marc., XVI, 12, 13) шел рука об руку с политическим подавлением курий. Правительство не только продолжало конфискации городских имуществ и усиливало власть чиновного аппарата в городах, но и в этих же целях, несмотря на формальные запрещения ухода из курий, по существу сквозь пальцы смотрело на переход куриалов в другие сословия, на государственную службу (Liban., XVIII, 146). За годы правления Констанция число куриалов в Антиохии сократилось в несколько раз. Политическое подавление курий, как показывает деятельность Галла в Антиохии, проводилось весьма решительно. Апогеем борьбы против той части муниципальной аристократии, которая пыталась сохранить политическое значение курий, явился знаменитый скифопольский процесс 359 г., по которому пострадали многие представители родовой муниципальной аристократии Антиохии и поддерживавшей их языческой интеллигенции (Amm. Marc., XXIII, 3, 2).33 Не случайно, характеризуя деятельность Констанция, Либаний писал, что он «на деле был врагом курий», а в результате его правления «курии походили на отощавших старух, одетых в лохмотья, и плакали ограбленные куриалы» (Liban., XVIII, 141).

    Лишь в кратковременное правление Юлиана к власти смогла прийти языческая «партия». Юлиан резко сократил чиновный аппарат, состав двора, пытался поднять значение сената (чем, по словам церковного историка Сократа, «унизил достоинство императорской власти» — НЕ, III, 1) и курий.34 Куриям были возвращены прежние городские и храмовые земли, пополнено число куриалов, несколько облегчено их положение (в частности отменен принудительный и очень крупный по размерам при его предшественниках aurum coronarium — СТ, XII, 13, 1). По словам Либания, Юлиан пытался поднять и политический авторитет курий, «вернул свободу городам» (XVIII, 141). К. Маркс писал о Юлиане: «направление, к которому принадлежал еще император Юлиан, полагало, что можно заставить совершенно исчезнуть дух времени, пролагающий себе путь, — стоит только закрыть глаза, чтобы не видеть его».35 Материал Антиохии, наиболее подробно освещающий как политику Юлиана в отношении античного полисного строя, так и отношение к ней различных слоев городского населения, достаточно отчетливо показывает, что его реставраторская политика была запоздалой попыткой восстановить те политические условия, возрождение которых было уже невозможно. Ни возврат Антиохии ее прежних земель и имуществ, ни существенное пополнение состава ее курии, ни попытка поднять ее политический авторитет не могли укрепить приходивший в упадок античный полисный строй.

    Буржуазные исследователи, рассматривая причины неуспеха политики Юлиана, слишком большое значение придают его религиозной политике, нередко видят главную причину ее провала в недовольстве большинства населения — христиан чрезмерным языческим фанатизмом императора, предопределившим и крах его социальной политики.36 Однако религиозная оболочка лишь оформляла определенные социально-политические отношения. Как известно, политика Юлиана, направленная «на возрождение курий», не встретила в Антиохии ни поддержки со стороны подавляющего большинства куриалов, ни сочувствия среди широких слоев городского населения.37 «Мисопогон» Юлиана и относящиеся к этому времени речи Либания позволяют установить, почему это произошло, показывают, почему политика Юлиана натолкнулась на враждебное отношение антиохийской курии.

    Сословие куриалов, в котором некогда прочную основу единства его интересов составляла мощная прослойка куриалов среднего достатка, к этому времени находилось уже в состоянии глубокого имущественного расслоения и идейно-политического разложения. В курии безраздельно господствовала богатая куриальная верхушка, целиком подчинившая себе массу рядовых куриалов и куриальной бедноты, наживавшаяся и укреплявшая собственное благополучие на упадке муниципальной организации (Liban., XXX, 8). Эти δυνατοί, как их называл Юлиан, расхитили городские земли, возвращенные им городу, обогащались, скупая и спекулируя продовольствием, которое Юлиан доставил в Антиохию для смягчения голода, всячески противодействовали пополнению курии, «опасаясь, как бы не получить, сообщников в лихоимстве или того, чтобы некоторые не оказавшись более ловкими, чем они, не приобрели большее влияние» (Liban., XLVIII, 4, 15; XV, 76; XLIX, 9). Между отдельными группировками куриалов шла ожесточенная борьба за власть и влияние в курии. Связи этих группировок все более выходили за пределы курии. Это уже не были группировки внутри сословия куриалов, боровшиеся друг с другом, но сохранявшие более или менее прочное единство на базе общих интересов и защищавшие интересы курии в целом. Чиновники и военные, крупные местные собственники все более широко использовали эту борьбу между группировками куриалов в своих интересах, принимали в ней активное участие. «Это и сокрушило курию, и из большой сделало ее малой — отсутствие единомыслия, единодушия, общих устремлений, разрозненность, разделение, то, что в одной (курии. — Г. К.) много партий... то, что правитель-наглец имеет избыток панегиристов». Оценивая деятельность представителей куриальной верхушки, Либаний писал, что они «действуют как враги курий» (XLIX, 1, 11; XLVII, 16), постоянно идя в своих корыстных интересах и в ущерб общим интересам курии на сделки с чиновной администрацией, с ее помощью, ведя борьбу со своими противниками в курии. Естественно, что в этих условиях Юлиан уже не мог найти в антиохийской курии сколько-нибудь влиятельной прослойки куриалов, заинтересованных в возрождении курий.

    Не таким, на какое рассчитывал Юлиан, оказалось и рядовое население, «граждане» Антиохии. Политика Юлиана сулила им укрепление власти курии. Но хорошо знакомое с ее деятельностью, рядовое имущее население города уже отнюдь не было убеждено в том, что это принесет какое-либо облегчение его положению, и поэтому оставалось пассивным. Что же касается массы неимущей бедноты, то она уже была достаточно тесно связана с группировками, господствовавшими на зрелищах, где «выражалось мнение» народа, и церковью, и соответственно выступала против Юлиана. Поэтому Юлиану не удалось опереться на «граждан» в борьбе против политики куриальной верхушки и знати Антиохии, борьбе за укрепление полисного строя. Клики театра и ипподрома господствовали в политической жизни города и, заявив, что в Антиохии «больше мимов, чем граждан»,38 Юлиан по существу признал поражение своей политики. Таким образом, она не нашла сочувствия даже среди большей части тех кругов, на которые он рассчитывал опереться.

    Естественно, что после смерти Юлиана его реформы были быстро отменены. Вокруг правительства Валента, при котором, по словам Аммиана Марцеллина, «всем заправляли военные командиры и влиятельные при дворе лица» (XXX, 4, 2), сплотилась прежде всего новая военно-чиновная знать, недовольная потерей своих прежних позиций и имуществ, возвращенных куриям. Внутренняя политика Валента носила ярко выраженный «антиюлиановский» характер, была направлена на ликвидацию всех его реформ, укреплявших положение курий.39 Возвращенные им земли были отобраны и переданы прежним владельцам, возвращенные в курии перешедшие в другие сословия куриалы вернулись в них обратно. Время Валента, писал Либаний, «вернуло курии к прежнему (т. е. существовавшему до Юлиана.— Г. К..) положению, скорее к еще более худшему» (XLIX 3). Укрепление власти чиновного аппарата (Liban., XVII 2—304), политическое подавление курий продолжалось с не меньшей активностью, чем при Констанции. Уже в 364 г. Либаний писал: «О, сила курий, уже падающая, которая скоро превратится в призрак» (XVII, 27).

    Эта политика проводилась под знаменем арианства, причем крайнего, с острой антиязыческой и актиникейской направленностью, идейно оформлявшего наступление на круги куриалов — язычников и никейцев. Религиозные гонения лишь подкрепляли общую политику правительства. Иоанн Златоуст показывает тесную связь религиозной политики Валента с гражданской. В период правления Валента в результате «всяческих беззаконий и насилий» в городах (Socr. Schol., НЕ, IV, 17), религиозных гонений знатные никейцы-куриалы покидали курии, уходили в отшельничество и монастыри (MPG, 47, 328). Это движение особенно охватило куриальную молодежь Антиохии, которой политика Валента сулила безрадостные перспективы (MPG, 47, 303—304, 447).

    Политика Валента уже в первые годы его правления вынудила к открытому выступлению языческую «партию», сплотившуюся вокруг узурпатора Прокопия. Куриальные круги составляли его опору.40 В Антиохии ему сочувствовал Либаний и, видимо, некоторая часть куриалов. Некоторые представители муниципальной аристократии города приняли участие в его выступлении или поддерживали его. Однако восстание Прокопия, закончившееся поражением узурпатора, еще раз убедительно продемонстрировало крайнюю политическую слабость куриальных кругов империи, их неспособность более или менее активно защищать свои сословные интересы. Куриальная верхушка Антиохии, как и других городов восточных провинций, не поддержала узурпатора и, благодаря своему господству в куриях, обеспечила их лойяльность по отношению к Валенту в период, когда узурпатор двигался в восточные провинции. Восстание Прокопия было по существу последним крупным выступлением куриальных кругов империи, языческой «партии» против политики правительства. Оно свидетельствует о том, что уже в 60-е годы IV в. сословие куриалов, муниципальная аристократия городов окончательно утратила значение самостоятельной политической силы в жизни империи. Валент воспользовался подавлением восстания для наступления на остатки языческой партии, на сторонников сохранения известной самостоятельности курий. Последовавшие за ним репрессии затронули и муниципальные круги Антиохии. В 70-е годы политическое подавление курий, всевластие чиновного аппарата, совершенно не считавшегося ни с куриями, ни с прежним достоинством куриалов, выступает особенно ярко. Именно в эти годы получает широкое распространение практика телесных наказаний куриалов за невыполнение муниципальных повинностей, распоряжений чиновной администрации (Liban., XXXII, 32; XXVIII, 21).

    Последним ударом, нанесенным языческой «партии», был процесс нотария Феодора, обвиненного в 371 г. в гаданиях против Валента, повлекший за собой широкие репрессии против языческой знати и интеллигенции, особенно сильные в Антиохии, где в это время находился сам Валент (Amm. Marc., XXIX, 1, 5 сл.; Liban., Ι, 171—179). Они продолжались непрерывно, то ослабевая, то вновь усиливаясь до 378 г. и сопровождались казнями и конфискациями имущества.41

    За годы правления Валента крупные земельные собственники, особенно новая военно-чиновная знать, не только восстановили свои прежние позиции, вернули отнятые у них городские земли, но и получили исключительные права аренды городских земельных имуществ, обогатились за счет куриалов. Муниципальные земли в своей большей части перешли в их руки. Мешавшее достижению этих целей политическое значение курий в жизни города было окончательно подорвано.

    К концу правления Валента уже сложившаяся к этому времени новая военно-чиновная знать в основном удовлетворила свою жажду к приобретению земельных имуществ. Поэтому она не так активно, как раньше, покушалась и на земли старой сенаторской аристократии, которая к этому времени окончательно утратила надежду на сохранение некоторых республиканских традиций, прежнего значения сената. Безраздельно господствовавшие в куриях и по существу превратившиеся в крупных собственников principales также добились от правительства ряда привилегий, официально закреплявших их господствующее положение в куриях, поднимавших их над основной массой рядовых куриалов и сближавших их по юридическому положению с основной массой honorati и potentes. Правительство Валента еще в период восстания Прокопия стало на путь укрепления привилегированного положения в куриях principales (CT, XII, 1, 85, 126—127 — comitiva tertii ordinis, 128; IX, 35, 6 и др.).42

    Так стало намечаться смягчение противоречий между этими группами господствующего класса. Все· это не могло не привести и к стиранию религиозных противоречий. Начинается сближение религиозных партий. Среди ариан уже к концу правления Валента усиливается примиренческое крыло, готовое пойти на сближение с никейцами, к которым к этому времени принадлежала значительная часть старой сенаторской аристократии и куриальной верхушки, все более отходивших от язычества. Восстановление известного религиозного единства было ускорено внешнеполитическими обстоятельствами — готской опасностью. В 381 г. на Константинопольском соборе было достигнуто религиозное примирение на базе признания господства никейства, признания его государственной религией (CT, XVI, 1, 2).43 И хотя известные противоречия между арианами и никейцами сохранились и борьба этих течений продолжалась еще довольно длительное время, но теперь она пошла на убыль, арианство постепенно сходило со сцены. В конце IV—начале V вв. старая родовая сенаторская аристократия и новая служилая знать окончательно сближаются, сливаясь в более или менее единую служилую аристократию, сплоченную вокруг императорской власти.44

    Появление и распространение арианства в восточной половине империи в IV в. было совершенно определенно связано с социальной и политической жизнью города, с особенностями развития ранневизантийского города. Под знаменем арианства в IV в., наряду с другими элементами, сплотилась окрепшая в IV в. экономически богатая торгово-ростовщическая верхушка городов, стремившаяся ослабить политическое господство землевладельцев-куриалов в городе.

    После того как политическое значение курий было подорвано, появилась возможность более решительно повести борьбу с язычеством — идеологией немногочисленных к этому времени непримиримых защитников муниципального строя, старых республиканских традиций.45 Правительство Феодосия могло безбоязненно встать на путь решительного искоренения язычества.

    В 80—90-е годы IV в. политический распад курий и сословия куриалов достигает полного расцвета. Как писал в 381 г. Либаний, «достоинство курий повсюду исчезло» (II, 36). Курии окончательно утрачивают самостоятельное значение в политической жизни города. Именно в эти годы Либаний постоянно упрекает куриалов в полном забвении своих муниципальных обязанностей. По его словам, они больше всего заняты политической борьбой вокруг зрелищ (XLIX, 27; XLVIII, 9; II, 17). В годы правления Феодосия политические группировки — μέρη (судя по Либанию — две — XXVI, 14; XXVII, 39; Ι, 116, 144), возглавляемые местной знатью и principales, становятся постоянными. Они активно действуют и при дворе правителя, и на ипподроме, и в городе. Как показывают речи Либания этого времени, все основные вопросы политической жизни города решаются правителем и местной знатью, контакт которой с правителем по мере падения значения курии возрастал (LI, 4).

    Политические группировки в городе в конце IV в. опираются на все более расширяющийся актив. Усиливающееся грабительство куриалов, нежелание и неспособность курии защитить население от вымогательств и произвола чиновников—все это приводило к дальнейшему обострению противоречий между курией и демосом. Либаний все чаще жалуется на «своеволие» и «дерзость» народа по отношению к курии (XVI, 44; XXXIII, 11; XLVIII, 40). В одной из речей этого времени он прямо признает, что «народом, руководителем которого они (куриалы.— Г. К.) считаются, они руководят, когда он хочет вести достойно, но если народ взволнуется и гнев охватит его собрание, тогда руководителям нужны ноги, скорее крылья, если они хотят избежать огня» (XXV, 44; XXIX, 2).

    Недовольство деятельностью курии теперь охватывает все более широкие слои населения. Многие торговцы, ремесленники, окончательно изверившись в курии, вынуждены были искать иные формы защиты своих интересов. Вероятно с этим и связана все более активизирующаяся деятельность группировок в конце IV в. Произведения Либания не показывают, в чем были противоречия между ними, чем различались их интересы. Видимо, их не удается проследить потому, что они еще не успели более или менее четко оформиться.

    В советской и зарубежной историографии долгое время считалось, что византийские партии цирка ведут свое начало от демов античной, эллинистической эпохи.46 М. Я. Сюзюмов, а затем П. Пети убедительно показали, что в Антиохии — одном из крупнейших центров борьбы партий, в IV в. мы не встречаем δημοι ни как территориальных единиц, ни как политических партий.47 Следовательно, истоки возникновения византийских димов, как политических партий, следует, прежде всего, искать в эволюции важнейших явлений социально-политической жизни города IV в. В связи с этим вполне закономерно предположить, что наблюдаемые нами в Антиохии конца IV в. политические группировки постепенно переросли в партии цирка — партии венетов и прасинов.48 Единый δημος города, о котором говорят источники по Антиохии IV в., политически распался на δημοι, которые и выступают в политической жизни города в V—VI вв.

    Так к концу IV в, в восточноримском городе распадается известное политическое единство курии и демоса. Курия, которую Либаний называл «душой» города, перестает быть политическим руководителем его населения. Оно объединяется в зависимости от своих интересов, или, в силу зависимости, вокруг партий, которые становятся своего рода коллективным патроном их сторонников.49

    Распад античного полисного строя открыл путь для образования партий. Упадок курий означал также и ликвидацию монопольного политического господства в городе землевладельцев-куриалов. Благодаря этому, выросшая и укрепившая в течение IV в. свое значение в городах восточных провинций богатая торгово-ростовщическая верхушка, опираясь на значительную часть торгово-ремесленного населения, смогла приобрести известную политическую самостоятельность, составить свою «партию», наряду с партией земельной аристократии.

    Таким образом, видимо, можно говорить о том, что партии цирка, партии венетов и прасинов, игравшие столь большую роль в жизни ранневизантийского города, ранней Византии возникли в процессе распада форм политической жизни античного, рабовладельческого города. В их борьбе находило свое отражение недовольство широких народных масс города, но эта борьба не была единственной формой его выражения. Классовая борьба в городе выходила уже за рамки партий, возглавлявшихся группировками господствующего класса империи.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 13      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.