ГЛАВА III. СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ГОРОДЕ - Ранневизантийский город. (Антиохия в IV в.) - Г. Л. Курбатов - Восточная история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 13      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    ГЛАВА III. СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ГОРОДЕ

    Изменения в экономической жизни восточноримского города не могли не повлечь за собой определенных изменений в социальных отношениях, в расстановке социальных сил в городе. Вопрос о социальных отношениях в восточноримском городе IV в. является одним из наиболее сложных и спорных в современной историографии. Для буржуазной историографии в целом характерны совершенно определенные тенденции в их освещении. Это, во-первых, стремление представить как второстепенную, не заслуживающую особого внимания проблему рабства, его роли в социальной жизни империи IV—V вв. Одни из исследователей доказывают, что рабство вообще никогда не играло значительной роли в жизни восточных провинций, а поэтому и тем более — в рассматриваемые века; другие — спешат покончить с ним в III в. 1 Так, по мнению А. Пиганиоля, во время кризиса III в. большая часть рабов разбежалась от своих господ. Это утверждение понадобилось А. Пиганиолю не столько для того, чтобы подчеркнуть, что кризис III в. нанес серьезный удар по рабовладельческим отношениям, сколько для того, чтобы, подобно многим другим исследователям, на этом основании не придавать серьезного значения рабству в IV в., перенести его рассмотрение в сферу морально-этических отношений, проблемы отношения церкви к рабству. Главный же вопроса значении рабства в социальной жизни империи, его влиянии на развитие общественных отношений,2 в буржуазной литературе либо вообще не ставится, либо отодвигается на задний план перед проблемами морально-этического характера. Во-вторых, освещая положение широких слоев свободного населения, народных масс города, ряд буржуазных исследователей стремится представить последовавшую за кризисом III в. известную стабилизацию экономической жизни империи как эпоху экономического процветания, показать благополучие основной массы свободного населения. По П. Пети, в IV в. хорошо живет и свободное крестьянство антиохийской округи, и городское население.3 Естественно, что в этих условиях не оказывается почвы для крупных социальных конфликтов. Поэтому, поскольку они все же имеют место, они объявляются либо результатом чисто случайного стечения обстоятельств, либо вызванными неумеренными требованиями народа. Но поскольку широкие городские движения плохо увязываются с представлением о хорошем положении населения, на сцену выступает люмпен-пролетариат. Тогда все встает на свои места. «Хорошее» и не испытывающее вражды к господствующим слоям рядовое свободное население города оказывается вовлеченным в социальный конфликт с ними праздными люмпен-пролетарскими элементами, паразитический характер требований которых хорошо известен. Такая принципиальная схема позволяет представить общество IV в. как общество относительной «социальной гармонии», показать как не имеющие серьезных оснований требования, народных масс города и подчеркнуть их полную социальную несамостоятельность, зависимость от люмпен-пролетариата. Если эта схема лишь намечена в работе П. Пети, то она чрезвычайно ярко выступает в произведении представителя современной французской официозной науки А. Фестюжьера.4 В обширной комментированной подборке его собственных переводов источников, освещающих духовную жизнь Антиохии IV в., перед читателем предстает, с одной стороны, живущий в свободе и довольстве, веселой и легкомысленной жизнью, малосчитающийся с властями народ Антиохии, требующий еще более лучших условий и развлечений, а, с другой, добрая и хорошая муниципальная буржуазия, заботящаяся о благе народа, но оказывающаяся не в состоянии удовлетворять его неумеренные требования. Опытный специалист своего дела, каким является А. Фестюжьер в области истории морали, он не искажает свидетельств источников. Он лишь забывает поставить вопрос о тенденциозности их авторов, тенденциозности их отношения к народным массам города. Но зато А. Фестюжьер не забыл провести многочисленные аналогии между Антиохией IV в., «Парижем Востока», с ее идеализированными автором социальными отношениями и современным Парижем, аналогии, которые достаточно ясно показывают, зачем А. Фестюжьеру нужна именно такая картина социальной жизни Антиохии.5

    Буржуазная историография еще много десятилетий тому назад создала миф о несчастной муниципальной «буржуазии» IV в., которая оказалась жертвой, с одной стороны, правительства, а с другой — народа, разорявшего ее, своими неумеренными требованиями и не желавшего считаться с ее реальным положением.6 Нет необходимости говорить о том, что этот миф о неумеренных требованиях народа в эпоху социальных потрясений, миф, идеализирующий муниципальную «буржуазию» как жертву стихийного стечения обстоятельств, пользуется большой популярностью в современной буржуазной историографии.7

    Но при этом буржуазные исследователи забывают о том, что прежде, чем разориться под бременем государственных и муниципальных повинностей, муниципальная «буржуазия» пользуясь своим господствующим положением, разоряла мелкое городское свободное население, сама превращала его в люмпен-пролетариат.

    Может быть, эта теория в какой-то мере и применима к западной половине империи, где города приходили в экономический упадок, а городское население люмпен-пролетаризировалось. Но она нуждается во всяком случае в серьезном критическом пересмотре в отношении городов восточных провинций, сохранявших свое торгово-ремесленное значение. Между тем, несомненно, что вся перестройка общественных порядков империи в конце III—начале IV вв., переход к доминату был прежде всего непосредственным результатом развития кризиса рабовладельческого способа производства. Он был реальным выражением, по существу, официальным признанием неспособности общества поддерживать достаточное благополучие уже не только массы мелких, но теперь уже и большинства средних рабовладельцев. Напуганные кризисом III в., наиболее сильно подорвавшим их положение, средние рабовладельцы проявляли растущую готовность пойти на известное ущемление своих интересов, прежних прав и привилегий для поддержания рабовладельческих порядков. Налоговая и сословная реформы начала IV в. лишь политически оформили эти изменения, имевшие своей целью смягчить остроту кризиса рабовладельческого способа производства прежде всего за счет усиления эксплуатации массы мелкого свободного населения империи и частично за счет ущемления интересов мелких и средних рабовладельцев. Правительство тем самым признавало себя неспособным предотвратить дальнейший упадок мелкого и среднего рабовладения, разложения рабовладельческих отношений. Но таким образом оно получило возможность сохранить все выгоды и преимущества за крупнейшими рабовладельцами империи, сплотить их вокруг правительства для защиты рабовладельческого строя.

    Все эти изменения не могли не внести перемен в социальные отношения внутри полисной организации, так как бремя расплаты за сохранение рабовладельческого строя ложилось на мелкое и среднее, т. е. преимущественно связанное с античной полисной организацией свободное население империи. Поэтому изменяется и положение муниципальной организации. Из «союза городов и городских территорий», какой преобладающе была империя до III в., она превращается в государство крупных земельных собственников.

    В советской историографии также нет четкой характеристики социального положения и социальной роли народных масс восточноримского города. В связи с этим вопрос о социальной структуре ordo plebeius в IV в. приобретает большое значение для выяснения социальных отношений в городе.

    Сокращение общего числа рабов в городе, сокращение количества рабов, занятых в сфере непосредственного производства, значительное уменьшение прослойки средних и мелких рабовладельцев, все большая концентрация городских рабов в домах крупных собственников, в сфере обслуживания, в качестве разного рода челяди богатых рабовладельцев — все это не могло не сказываться на социальной жизни города.

    Как видно из произведений Либания и Иоанна Златоуста, живо интересовавшихся самыми различными социальными проблемами, в том числе и вопросами рабства, проблемы производственного использования рабов, производительности их труда, отношения к производству, орудиям труда уже не волновали сколько-нибудь глубоко антиохийских рабовладельцев. Не случайно наши авторы почти не упоминают о рабах-ремесленниках, их положении, деятельности, отношениях с господами. Отсутствие у них интереса к этим вопросам — лишнее доказательство небольшой роли рабского труда в городском производстве IV в.8 Единственный аспект, в котором их затрагивает Иоанн Златоуст, лишь подтверждает правильность нашего вывода. Выступая против роста праздной челяди в домах крупных собственников, он убеждал их ограничить ее количество, обратить часть рабов-прислужников к полезной, производительной деятельности, обучить их ремеслу (MPG, 49, 40; 61, 353 — 354).

    Весьма ограниченный интерес рабовладельцев к производственной деятельности рабов не означает, однако, что проблема рабства, отношений между рабами и господами почти не привлекала их внимания. Наоборот, она и в IV в. продолжала оставаться одной из важнейших проблем социальной жизни ранневизантийского города. Но ставилась она почти исключительно в аспекте отношений между господами и домашними рабами, слугами.

    Хотя в Антиохии IV в. абсолютное большинство рабов сосредоточивалось в сфере обслуживания, в домашнем хозяйстве рабовладельцев, недооценивать их численность и значение в социальной жизни города не приходится. Либаний говорит о множестве рабов в Антиохии (XXV, 1). По весьма приблизительным подсчетам П. Пети, в городе из 400—500 тыс. жителей,9 рабов могло быть до 100 000.10 Тем не менее круг рабовладельцев был несомненно не так широк, как полагает А. П. Каждан, по мнению которого 2—3-х рабов могли иметь даже антиохийские бедняки.11 Рассмотренный нами в предыдущей главе материал показывает, что рабов в Антиохии IV в. не имели не только бедняки, но и подавляющее большинство торговцев и ремесленников. По мнению Пети, основанному на некоторых данных Иоанна Златоуста, число рабовладельцев не превышало 10000 семей, т. е. составляло 1/4—1/5 населения Антиохии.12 В действительности, учитывая, что крупным антиохийским богачам принадлежали сотни, а иногда и тысячи рабов, общее число рабовладельцев могло быть значительно меньшим и, несомненно, сильно сократилось в течение IV в.

    Судя по данным Либания и Иоанна Златоуста, положение основной массы рабов в городе в IV в. не претерпело существенных изменений по сравнению с предшествующим столетием.13 Подавляющее большинство антиохийских рабов жило в очень плохих условиях. Они ютились в жалких клетушках, спали на соломе, получали крайне скудное питание и принуждались к интенсивной работе (MPG, 48, 585; 49, 45). Жестокое обращение с рабами, суровые телесные наказания — явления обычные в жизни Антиохии в IV в. (MPG 62, 105, 110; Liban., XXV, 18). Правда, господа проявляли известную заинтересованность в сохранении работоспособности своих рабов, их воспроизводстве. Либаний упоминает о лечении больных рабов, приглашении к ним врачей (XXV). Забота господина о создании семьи у раба (MPG, 48, 575), по-видимому, в IV в. рассматривалась как естественная обязанность каждого господина (Liban., XXV). Однако все это не изменяло сколько-нибудь значительно реальное положение рабов, и отношения между ними и рабовладельцами продолжали оставаться чрезвычайно острыми. Уклонение рабов от работы, их бегство от господ было чрезвычайно широко распространено в Антиохии IV в.

    Поэтому проблемы удержания рабов в подчинении,14 принуждения их к работе занимают большое место в произведениях Либания и Иоанна Златоуста. Они детально рассматриваются ими с самой начальной стадии — с момента приобретения раба. При покупке раба они рекомендуют обращать особое внимание на его характер, поведение (MPG, 49, 207; 51, 226; 49, 239). Приобретение покорного, послушного раба — гарантия· его спокойной эксплуатации. Строптивых рабов продавали за полцены, а особенно непокорных — отдавали даже даром (MPG, 55, 178). Вопрос о характере и поведении раба при его покупке, судя по свидетельствам наших авторов, приобретал в IV в; особенно большое значение именно потому, что все большая часть рабов использовалась теперь в домашнем хозяйстве рабовладельцев, а не на производстве, где был более легко осуществим постоянный контроль над их работой. В домашнем хозяйстве, где рабу нередко приходилось выполнять самые разнообразные работы и поручения, рабовладелец часто не мог контролировать процесс их выполнения, и у раба были широкие возможности уклоняться от работы (MPG, 47, 342). Поэтому проблемы эффективного контроля над деятельностью домашних рабов, интенсивного использования их труда в домашнем хозяйстве занимают и Либания и Златоуста (MPG, 47, 314; Liban., XXV).

    Стремясь создать определенную заинтересованность у рабов в результатах своего труда, антиохийские рабовладельцы широко применяли различные формы поощрения наиболее усердных и преданных рабов — освобождение от работы в праздники, подарки, разрешение в свободное от работы на господина время подрабатывать на стороне, обзаводиться собственным имуществом и, наконец, отпуск рабов на свободу (MPG, 57, 215; 56, 111; 48, 52; 51, 265).15 Как видно из свидетельств Иоанна Златоуста, рабы в Антиохии иногда пользовались большой самостоятельностью, вели собственное дело, занимали деньги у своих господ, даже имели собственных рабов (MPG, 49, 206; 58, 571). Вольноотпущенники обычно продолжали оставаться тесно связанными с домом господина обязательством продолжать у него свою прежнюю службу (MPG, 51, 265). Но, судя по единственному у Златоуста упоминанию о вольноотпущенниках, количество их было невелико и отпуск рабов уже не носил массового характера в Антиохии IV в, Возможность приработка, накопления собственных средств открывала перед рабом возможность выкупа из рабства, получения полной свободы. Иоанн Златоуст говорит о выкупе рабов, как о весьма широко распространенном явлении (MPG, 48, 522).

    Однако различные формы поощрения рабов в IV в. не являлись главными средствами стимулирования их деятельности. Ими по-прежнему являлись разного рода наказания (MPG, 48, 1003). Порка (MPG, 48, 936), заключение в карцер (MPG, 48, 891), колодки (MPG, 54, 366), перевод на наиболее тяжелые черновые работы (например на работу на мельнице — Liban:, XXV, 13) были обычными средствами «воспитания» рабов. Если этих «домашних» мер оказывалось недостаточно, рабовладелец мог прибегнуть к помощи муниципальной организации, чиновной администрации, поместить своего непокорного раба в тюрьму (MPG, 48, 891; Liban., XIV, 45). Целый ряд наказаний был рассчитан на общественное воздействие коллектива рабовладельцев. Иоанн Златоуст говорит, что провинившихся рабов, заключенных в наказание в колодки, рабовладельцы далеко не всегда держат дома. Если господа считали это наказание недостаточным, они нередко посылали рабов в колодках в город с различными поручениями, рассчитывая на «воспитательное» воздействие других рабовладельцев на раба-колодника, который рассматривался на улицах города как преступник, подвергался ударам и оскорблениям со стороны проходивших рабовладельцев (Liban., XXV, 21). Точно так же господа иногда поступали с клеймеными рабами. По словам Либания, при хорошем поведении господин разрешал клейменому рабу отпустить волосы на лоб и «скрыть свой позор». В случае же его дурного поведения господин приказывал обрить его лоб и тем самым выставлял раба на всеобщее общественное осуждение рабовладельцев (Liban., XXV, 21). «Меченый» раб встречал совершенно иное отношение к себе со стороны рабовладельцев. И Либаний и Златоуст с ненавистью и страхом говорят о меченых рабах (Liban., XXVI, 32; MPG, 47, 339). К ним относились как к заведомым преступникам. Такого раба, по словам Либания, всякий мог безнаказанно ударить, оскорбить (XXV, 21; XXVI, 32). Все эти факты говорят о том, что общественное воздействие на рабов со стороны коллектива рабовладельцев и в IV в. играло важную роль в поддержании их господства над рабом.

    В то же время, наряду с этим «гражданским воспитанием» рабов, все большую роль приобретало церковное. Проповеди Иоанна Златоуста предельно ясно показывают, какое большое внимание антиохийская церковь уделяла проблеме рабства, вопросам отношений рабов с господами, укреплению своего влияния среди рабов. Златоуст в своих проповедях часто затрагивал проблему рабства, обращался непосредственно к рабам, которых было немало среди его слушателей. Его отношение к рабству достаточно убедительно свидетельствует о том, что христианская церковь даже в лице ее наиболее радикально настроенных представителей отнюдь не играла ведущей роли в борьбе против рабства, как это полагают многие буржуазные исследователи.16 Иоанн Златоуст нигде не выступал против рабства как института, не требовал его ликвидации. Правда, христианство не признавало рабство естественным институтом. Но таким его не признавала и языческая идеология. Язычник Либаний также считал раба человеком (Liban., LIX, 11). Также рассматривало его и государственное рабовладельческое право, признававшее институт рабства несправедливым.17 Но и те и другие считали рабство исторически сложившимся институтом, имевшим право на существование. Постоянными ссылками на обилие «греховных деяний» своих современников Иоанн Златоуст целиком оправдывал существование рабства как справедливого наказания за грехи (MPG, 53, 269—270; 54, 595, 599; 61, 157, 353—354; 63, 640). Крайне глухо звучат в его проповедях призывы к освобождению рабов рабовладельцами. Зато он резко обрушивался на тех, кто пытался истолковывать некоторые высказывания Павла о рабстве, как его призыв к освобождению от рабства (MPG, 61, 156). Такая мысль, убеждал своих слушателей Иоанн Златоуст, находилась в полном противоречии с мнением Павла. «Я не осуждаю тех, кто имеет дома, поля, деньги, рабов», прямо заявлял Иоанн Златоуст в своих проповедях (MPG, 59, 123). Его позиция в вопросе о рабстве лишний раз показывает, что «христианство совершенно неповинно в отмирании рабства».18 Само являвшееся продуктом распада рабовладельческого общества, оно лишь отражало и идейно оформляло эволюцию экономических, социальных отношений.

    Как показывает проповедническая деятельность Иоанна Златоуста, антиохийская церковь больше всего заботилась о том, чтобы превратить рабство, основанное на прямом насильственном принуждении, в рабство «по убеждению». Стремление убедить рабов в необходимости служить своим господам «как самому богу», красной нитью проходит через его выступления (MPG, 61, 137). Христианская проповедь уважения к труду, добросовестного отношения к своим обязанностям, как одной из основных форм служения богу,19 также была призвана смягчить незаинтересованность раба в своем труде, облегчить его эксплуатацию рабовладельцу.

    В то же время антиохийский материал показывает, что в IV в. постепенно ослабевает коллективная солидарность рабовладельцев, обязывавшая их, независимо от собственных интересов, придерживаться единых норм отношения к рабам. Либаний, стоявший на традиционных позициях строгого единства всех рабовладельцев, резко выступал против лиц, мягко обращавшихся с рабами или позволявших своим рабам оскорблять свободных (XXVIII, 6). Его выступления свидетельствуют насколько интенсивно разрушалось в IV в. антирабское единство городского гражданского коллектива.

    Прежде всего притуплялись антирабские настроения трудового населения, народных масс города. Всеобщее бесправие, прикрепление ремесленников к своей профессии, произвол властей — все это низводило основную массу свободных на положение фактически мало чем отличавшееся от положения рабов. Не случайно и Иоанн Златоуст и Либаний так часто сравнивают реальное положение свободных и рабов и нередко сравнение оказывается не в пользу свободных. По словам Иоанна Златоуста, свобода «становится хуже рабства» (MPG, 58, 326). Либаний говорит о том, что многие свободные ремесленники живут «хуже, чем рабы» (XXV, 36). Случаи продажи членов семьи для уплаты задолженности государству и долгов частным лицам, самопродажи в рабство, получившие широкое распространение в IV в. (CJ, IV, 43, 2 (329 г.); VIII, 16—17, 6; Liban, XLVI, 22) подтверждают правильность этих свидетельств, говорят об известном сближении фактического положения рабов и основной массы свободных.20 Либаний в связи с этим выступил со специальной речью «О рабстве» (XXV), в которой говорил о том, что одно из этих двух названий — «раб» и «свободный» должно быть уничтожено, так как различия между ними исчезли. В этой речи он доказывает, что свободных нет — все стали рабами.

    Как бы не велика была переоценка Либанием «рабства» свободных, появление такой речи весьма показательно. Оно свидетельствует о серьезном изменении положения основной массы свободных. Это сближение фактического положения свободных и рабов не могло не способствовать смягчению антирабских настроений среди свободной бедноты, росту чувств солидарности между ними или, во всяком случае, совершенно пассивного отношения к рабам, вместо враждебного. В этих условиях в своих отношениях с рабом рабовладельцы все меньше могли рассчитывать на силу коллективной солидарности свободных, на помощь коллектива свободных и все больше вынуждены были надеяться на силу собственной власти над рабом и поддержку государства, законодательства. Последнее действительно стояло на страже интересов рабовладельцев,21 но оно не могло помочь им во всех случаях жизни, во всех аспектах их отношений с рабами.

    Разложение антирабской солидарности свободных безусловно сознавалось рабами и использовалось ими в своих интересах, особенно рабами мелких и средних рабовладельцев, которые, не обладая достаточными собственными средствами поддержания господства над своими рабами, должны были во многом полагаться на поддержку коллектива граждан, государства, закона. Вероятно, именно с этими изменившимися условиями и связаны столь частые в IV в. жалобы мелких и средних рабовладельцев на непокорность их рабов (Liban., IX; II; MPG, 47, 314; 48, 583), на наглость и дерзость «по отношению к своим господам», на то, что одни из них не могут обеспечить «их (рабов. — Г. К.) подчинение себе, а другие — не в той мере, которой требует их достоинство» (Liban., XXXI, 11). Либаний часто рассказывает о том, как пользуясь трудным положением своего господина, рабы разбегаются от него. Так, у одного куриала, вынужденного из-за притеснений своих влиятельных противников на время покинуть родной город, «одни из рабов разбежались, другие приучились к праздности, третьи — к разбою» (Liban., XIV, 45; ерр. 153, 1101, 1372, 1393, 1413).

    Мелкие и средние собственники не только не имели достаточных возможностей обеспечить полное подчинение собственных рабов, но нередко оказывались не в состоянии защитить своих рабов от притеснений и насилий со стороны других (Liban., XLVII, 21; MPG, 48, 554). Либаний рассказывает о рабах, которые будучи обижены кем-либо и, видя бессилие своего господина, сами ищут защиты у более влиятельных лиц (XLVII, 21). «Тогда, — говорит Либаний, — он уже не весь принадлежит господину, но в немалой степени и тому, кто помог ему», так как за покровительство он «уделяет ему и свою привязанность и физический труд» (XLVII, 21). Так мелкие и средние рабовладельцы постепенно лишались своей прежней реальной власти над рабом.

    Нередко влиятельные собственники, пользуясь своим могуществом, прямо сманивали рабов у их более слабых господ и отнимали их силой,22 используя для этого своих собственных рабов (Liban., VII, 91). «Чужие рабы, — сообщал Либаний, — нередко могут даже отнять раба у его господина». Обычно похищение раба происходило с его согласия, при его содействии, если не по просьбе (Liban., XLVII, 21). Отсюда «неправые процессы о рабах» (Liban., LI, 6).

    Поэтому для мелких и средних рабовладельцев в IV в. особенно характерны жалобы на непрочность своей власти над рабами (Liban., XLVII; XXV; V, 12; IV; LI, 6; MPG, 47; 48) и стремление укрепить ее. Они считали, что государство мало защищает их интересы, их права рабовладельцев, не дает надежных гарантий их господства над рабами. Однако дело было отнюдь не в том, что государство в IV в. стало меньше защищать интересы рабовладельцев, а в том, что в IV в. все более падало реальное значение этих гарантий для мелких и средних рабовладельцев. Если раньше некоторые ограничения личной власти рабовладельца над рабом не ставили под угрозу его господство над ним, а лишь регулировали его отношения с рабом в интересах всего рабовладельческого общества, то в условиях IV в. те же ограничения нередко становились для мелкого и среднего рабовладельца одним из путей утраты им своей власти над рабом. Законодательство Римской империи запрещало господам sine causa убивать своих рабов, «беспричинно чрезмерно свирепствовать над рабами».23 В период ранней империи это ограничение преследовало одну цель — предотвращение восстаний рабов и, видимо, не наносило никакого ущерба правам рабовладельца. В IV в., как показывают данные Либания и Иоанна Златоуста, оно превратилось в одно из важных средств, с помощью которого раб мог избавиться от власти своего недостаточно сильного господина. Мелкие и средние рабовладельцы постоянно сетуют на то, что в их время стоит только господину подвергнуть раба более или менее серьезному наказанию, как он «тотчас с криком требует освобождения» (MPG, 48, 936). Разумеется, эта инициатива раба становилась возможной не в результате усилившегося внимания государства к его положению, а потому, что теперь раб мог найти влиятельного покровителя, который поддерживал его претензии к своему господину и помогал избавиться от его власти. Именно поэтому мечтой мелкого и среднего рабовладельца в IV в. становится право неограниченной власти над рабом. Не случайно Либаний горько сетует на то, что государство может поступать со свободными как ему заблагорассудится, а рабовладелец даже не может убить своего раба (XXV, 35). Безусловно, эти жалобы Либания были порождены отнюдь не его желанием получить возможность убивать рабов, а именно тем, что такое право целиком избавляло мелкого и среднего рабовладельца от вмешательства других в его отношения со своими рабами, тех, кто, используя эти ограничения, мог отнять раба у его недостаточно сильного господина.

    В этих условиях, когда господство мелких и средних рабовладельцев над своими рабами постоянно оказывалось под угрозой покушений со стороны крупных собственников, когда они уже не располагали достаточными возможностями для удержания в подчинении своих рабов, для них все большее значение приобретали средства морального воздействия на рабов. В этом была одна из причин того, что христианство в IV в. исключительно быстро распространялось не только среди мелких, но и среди средних рабовладельцев. Пример Антиохии в этом отношении чрезвычайно показателен. В этом крупнейшем центре языческой культуры на Востоке, в котором родовитая греческая муниципальная аристократия была проникнута духом и традициями эллинизма, к середине IV в. почти все куриалы стали ревностными приверженцами христианства.24 Пораженный этим, император Юлиан с насмешкой писал о том, что антиохийские куриалы, вместо философских и литературных занятий, предпочитают вести со своими рабами долгие беседы о Христе.25

    Христианство с его проповедью полной покорности своим господам, осуждением стремлений изменить своё положение было как нельзя более необходимо мелким и средним рабовладельцам, для которых задача удержания под своей властью рабов была наиболее острой и актуальной. И не случайно идеолог средних собственников среди духовенства — Иоанн Златоуст, осуждая, с одной стороны, «неверность» рабов своим господам, а, с другой — сильных, покушающихся на чужое имущество, доказывал, что раб, который оставит «своего господина и уйдет к какому-либо другому, не может получить прощения» (MPG, 48, 624).

    Судя по произведениям Либания и Златоуста, проблема поддержания своей власти над рабами мало волновала антиохийских крупных собственников. В этом отношении они уже не нуждались ни в помощи муниципального коллектива, ни даже государства. Аппарат их частной власти в IV в. был достаточно развит для того, чтобы целиком обеспечить выполнение этих функций. Как правило, они имели отряды вооруженных прислужников. У уже упоминавшегося антиохийского богача Юста, по преданию, было 1000 частных солдат.26 У многих крупных землевладельцев27 были собственные тюрьмы (MPG, 57, 58; СT, X, II, 1). Жестокие наказания провинившихся рабов — обычное явление в их доме (MPG, 48, 49; Liban., XLV; XXV, 1).

    Сложная система градации рабов — один из основных элементов организации «дома» крупного собственника. Наряду с обычными рабами, в его доме было множество «почетных рабов» (MPG, 47, 384; 48, 848), находившихся в привилегированном положении, пользовавшихся большой свободой и самостоятельностью действий. Именно потому, что крупный собственник обладал реальными возможностями обеспечить полное подчинение своих рабов, он, не боясь потерять их, мог предоставить им большую свободу и самостоятельность. Либаний осуждал влиятельных собственников за чрезмерно мягкое обращение со своими рабами, указывая, что оно развращающе действует на рабов мелких и средних рабовладельцев (XXVIII, 6). Это нежелание крупных собственников в интересах всего коллектива рабовладельцев придерживаться общих норм обращения с рабами в IV в. выступает все более отчетливо.

    Либаний требовал от всех рабовладельцев, независимо от их ранга, всегда и во всем отделять в своем отношении непроходимой гранью свободного от раба. Он резко выступал против антиохийских богачей, которые забывали об этих принципах и позволяли себе в присутствии рабов обращаться со свободными гражданами как с рабами, я не наказывали своих рабов за произвол и насилие, чинимые ими по своей воле, без ведома господина, над свободными (Liban., LVIII, 29). Он уже не останавливается особенно на том, что могли делать эти рабы-прислужники по воле своего господина: «им дано право бичевать, заключать в тюрьму, ударять, сбивать с ног...» (Liban, LII, 16). С помощью своих рабов крупные собственники расправлялись с противниками, хватали и заключали в собственные тюрьмы должников, расправлялись с непокорными колонами, отнимали рабов и имущество у других рабовладельцев, соседей, захватывали и обращали в рабство свободных (Liban., VII. 9; XXIX, 9; CJ, I, 4; VII, 16, 24, 39). Так постепенно, по мере разложения рабовладельческих отношений эти привилегированные рабы из орудия поддержания власти крупного рабовладельца над собственными рабами, все более превращались также и в важный инструмент укрепления ero политической власти, его политического господства в городе, господства над свободным населением. Таким образом, по мере сокращения общего числа рабов в городе, сокращения числа рабов, занятых в производстве, концентрации оставшихся в сфере обслуживания в домах крупных собственников изменялось и положение рабов, их роль в социальной жизни города.

    По-видимому, можно говорить об усилении в восточноримском городе. IV в. известного расслоения среди рабов. Если часть рабов мелких, средних и крупных рабовладельцев находилась в тяжелом положении и постепенно сближалась с городской беднотой, то часть рабов крупных собственников, их увеличивающаяся челядь, вероятно, все более превращалась в привилегированную деклассировавшуюся рабскую верхушку, фактическое положение и реальное значение которой в жизни города ставило ее над основной массой его свободного населения.

    Как видно из произведений Либания и Иоанна Златоуста, рабы не играли в IV в. сколько-нибудь большой роли в социальной жизни города как самостоятельная политическая сила. Мы не знаем о сколько-нибудь значительных самостоятельных выступлениях рабов. Но острое недовольство большей их части несомненно. Мелкие и средние рабовладельцы, положение которых в IV в. заметно ухудшилось, видимо, значительно усилили эксплуатацию своих рабов. Крупные же, обладая достаточным могуществом, могли все менее считаться с их недовольством. Поэтому, хотя численность рабов сократилась, «злоба рабов», по словам Златоуста, росла (MPG, 47, 586; 58, 571).28 В то же время сокращение числа рабов у мелких и средних собственников, их территориальная разобщенность все более затрудняли для них возможность какого-либо объединения, совместных выступлений.29 В домах же крупных рабовладельцев разделение рабов по рангам, все более совершенствуемый контроль со стороны привилегированных доверенных рабов, с одной стороны, обеспечивали изоляцию рабов крупного собственника от рабов других городских рабовладельцев, а с другой — затрудняли возможность их коллективного выступления против своего господина.

    Правда, в IV в. несколько возросла в социальной жизни города роль привилегированной рабской верхушки крупных собственников, их доверенных, управляющих, казначеев и т. д. Но они никогда не выступают как самостоятельная сила, а лишь как орудие своих господ, как инструмент их воздействия на социальную и политическую жизнь города. Устраивавшиеся через таких рабов в V—VI вв. представителями константинопольской знати заговоры — яркое тому доказательство.

    С упадком рабства все возрастающую часть населения восточноримских городов, особенно в сохранивших свое торгово-ремесленное значение центрах, составляло ordo plebeius. Поэтому вопрос о его социальном составе, удельном весе различных его прослоек, их реальном положении в обществе приобретает особенно большое значение для изучения социальных отношений в ранневизантийском городе IV—VII вв.

    Мы показали в предыдущей главе, что как и среди земельных собственников, среди городского ordo plebeius в IV в. происходила активная имущественная и социальная дифференциация. За счет составлявшей некогда стабильную основу сословия прослойки плебеев среднего достатка в IV в., с одной стороны, все более укрепляется небольшая богатая верхушка, с другой — увеличивается масса мелких ремесленников и торговцев, наемных работников, живших трудом собственных рук, неимущей бедноты. Политика правительства лишь юридически закрепляла складывающееся положение, предоставляя целый ряд привилегий представителям верхушки ordo plebeius — богатым купцам, ростовщикам и судовладельцам.30

    В работах советских исследователей в последние годы все чаще ставится вопрос об отношении основной массы ordo plebeius, различных его прослоек к рабовладельческому строю. Естественно, что от определения их положения и соотношения зависит и общая оценка роли плебейских масс города в его социальной жизни. Основным для определения отношения к рабовладельческому строю массы торгово-ремесленного населения является вопрос о том, были ли они рабовладельцами. Отношение к рабовладельческому строю мелкого рабовладельца и мелкого ремесленника или торговца, не имевшего раба, но являвшегося собственником своих орудий труда, безусловно было различным. Для первого рабовладельческий строй представлялся наилучшим уже потому, что он обеспечивал его господство над рабом и эксплуатацию этого раба.

    М. Я. Сюзюмов в своей оценке положения основной массы торгово-ремесленного населения исходит из того, что большинство восточноримских ремесленников IV в. было рабовладельцами.31 Однако, как показывает материал предыдущей главы нашего исследования, прослойка рабовладельцев среди мелкого торгово-ремесленного населения была очень невелика и основную и все возраставшую часть ordo plebeius в IV в. составляли мелкие ремесленники, собственники своих орудий труда, мелкие торговцы, не имевшие рабов и существовавшие собственным трудом. М. Я. Сюзюмов, оценивая их отношение к рабовладельческому строю, исходит из того, что они как мелкие собственники средств производства, заинтересованные в защите своей собственности, уже в силу этого были заинтересованы в сохранении рабовладельческого строя.32 Нам представляется, что вопрос об отношении мелкого ремесленника и торговца к рабовладельческому строю определялся не столько тем, что он был мелким собственником, сколько тем, насколько этот строй обеспечивал ему сохранение его собственности, поддержание его существования как мелкого свободного труженика.

    Для мелкого собственника нерабовладельца вопрос о его отношении к рабовладельческому строю уже не определялся рабовладельческой спецификой этого строя. Для него было совершенно неважно, рабовладельческий ли он или феодальный, поскольку он не являлся рабовладельцем. В этом отношении мелкий свободный труженик рабовладельческого общества был той фигурой в рабовладельческом городе, которая составляла готовый материал для феодального города. Как отмечал К. Маркс, свободный крестьянин и мелкий ремесленник частично составляют базис феодального общества.33 Поэтому вопрос о том, в какой мере, в условиях кризиса рабовладельческого общества, они могли сохранять свое положение мелких свободных собственников, поддерживать приличное своему положению существование является определяющим для выяснения их отношения к рабовладельческому строю.

    Либаний и Иоанн Златоуст рисуют в своих произведениях картину положения основной массы торгово-ремесленного населения. Как правило, вся их собственность состояла из орудий труда и скудного имущества: небольшого количества глиняной, редко стеклянной или медной посуды, котла для варки пищи, жалкой постели и бедной одежды, обычно единственной (Liban., XXV, 14; MPG, 47, 353; 60, 128). Обувь большинство из них носило только зимой, а их дети «бегают нагими» (Liban., XIV, 17). Обычно питание семьи мелкого ремесленника и торговца состояло из ячменного хлеба, дешевых овощей, главным образом бобов и чечевицы. Они не часто имели возможность покупать масло (Liban., XXXIII, 35), не говоря уже о рыбе и мясе, которые считались деликатесом (Liban., II, 34). Для семьи ремесленника «роскошь, не быть голодными» (Liban., LXII, 11). Большинство из них не имело «даже и собственного домишка» и проживало в наемных помещениях, тесных клетушках, снимаемых в доходных домах (Liban., XXXI, 9, 11; MPG, 47, 332). Жалкие собственные лачуги ремесленников и торговцев находились на окраинах города. И Либаний и Иоанн Златоуст включают в число ремесленников и торговцев, не имевших ни рабов, ни собственного дома (πτωχοι, πτωχότεροι, αγοραΐον δημος), подавляющее большинство торгово-ремесленных профессий (Liban., XXV, 36; LVII, 11; LVIII, 4—5; II, 6; MPG, 48, 581; 62, 538; 61, 168—169; 54, 673; 61, 29; 57, 288).

    Не случайно Иоанн Златоуст писал: «Большая часть людей живет в бедности, горе и трудах» (MPG, 48, 58). По его словам, наиболее характерным для жизни большинства торгово-ремесленного населения являются бедность, голод, задолженность ростовщикам (MPG, 48, 993), а их важнейшей заботой в IV в. была уже не забота о том, чтобы поддержать более или менее приличное существование, сколько о том, как бы не утратить свои орудия труда (MPG, 48, 993), так как потеряв их, они «уже не будут в состоянии найти где-нибудь облегчение своей нищеты и голода» (MPG, 48, 993). Ради этого они «решаются претерпеть все, чем продать» их. Они продавали не только имущество, но и своих детей для того, чтобы сохранить орудия труда, а значит и возможность поддержания существования остальных (Liban., XLVI..22). Продажа свободными своих детей в кабалу становится настолько распространенным явлением, что император Константин в начале IV в. узаконил ее, сохранив за родителями право обратного выкупа (CJ, VIII, 3, 2). Весьма распространенными становятся и случаи самопродажи в рабство (CJ, X, 1, 17). Оценивая положение основной массы торгово-ремесленного населения, Либаний не без основания писал, что они живут «хуже, чем у нас (рабовладельцев. — Г. К.) рабы» (ταλαιπωρότερον ζωσι των παρ’ ημΐν οικετων: XXV, 37; Ср. MPG, 56, 326). Таким образом, основная масса торгово-ремесленного населения Антиохии в IV в. постоянно находилась на грани разорения, жила под постоянной угрозой превращения в неимущую бедноту. Конкуренция рабского труда, видимо, и в IV в. неблагоприятно сказывалась на положении массы мелких ремесленников.

    Возраставшую, особенно за счет притока жителей из мелких, приходивших в упадок городов и разоренного крестьянства, часть ordo plebeius Антиохии составляла неимущая беднота. Многие из пришельцев находили себе работу в качестве наемных работников, поденщиков, спрос на труд которых в связи с упадком рабства несколько вырос. Причем некоторые из них, при наличии постоянной работы, постепенно приобретали ремесленные орудия, обучались ремеслу и пополняли ряды мелких ремесленников.34 Другие закреплялись в своем положении наемных работников.36 Третьи, таких в Антиохии IV в., видимо, было достаточно много, находили лишь сезонную работу. Иоанн Златоуст говорит о множестве антиохийских бедняков, которые летом находят работу на строительстве, сельскохозяйственных работах, а зимой бедствуют и живут нищенством (MPG, 51, 69, 261; 47, 490; Liban., VII, 1). Число неимущих, не имевших возможности найти работу, в Антиохии IV в. также возрастало. Не имея средств к существованию, они жили нищенством и воровством (MPG, 47, 444; Liban, XXVIII, 4; XXXII, 40).

    Как показывает материал Антиохии, значительная часть мелких ремесленников, производивших дешевые изделия из местного сырья на городской рынок, в крупном городе не была организована в корпорации, коллегии (μέρος, έθνος Либания — XXVII, 23). Они существовали как мелкие независимые производители. В источниках, которыми мы располагаем, нет никаких упоминаний об объединениях башмачников, гончаров, ткачей в Антиохии. Государство не было особенно заинтересовано в их деятельности и поэтому не стремилось само стимулировать организацию таких корпораций.36 Они могли возникнуть как «коллегии мелких людей», коллегии взаимопомощи — объединения, облегчавшие производственную деятельность людей данной профессии в том или ином городе и защищавшие их интересы.37 По-видимому, такие коллегии с успехом складывались в мелких городах, где число ремесленников, занятых этими ремеслами, было ограничено и выгоды от создания такого рода объединений превышали трудности их организации, которые неизбежно возникали в большом городе с текучим населением. Данные небольшого византийского городка Корика, как и данные небольших городов Египта, дают нам сведения о значительном числе «низких корпораций», связанных с производством дешевых изделий на местный рынок.38 Там они в какой-то мере регулировали производственную деятельность членов корпорация, защищали их интересы.

    В условиях большого города с широко развитой торговлей, множеством мелких ремесленников «низких» специальностей, проживающих в разных районах города, создание таких объединений было чрезвычайно затруднительным. Поэтому каждый ремесленник, вероятно, работал в одиночку, сам покупал сырье, сбывал изделия. Естественно, отсутствие коллегий «мелких людей» в крупном городе не облегчало, а затрудняло их существование. В то же время определенный контроль за деятельностью этих ремесленников со стороны местных муниципальных властей существовал. В Антиохии он осуществлялся муниципальной организацией, вероятно, по отдельным районам, кварталам города.39 По-видимому, с помощью администрации кварталов производился и сбор податей и поборов и осуществлялся контроль за выполнением повинностей (Liban., XXXII, 12).

    Вероятно, известная организация существовала в ремеслах, связанных с обработкой металлов (MPG, 48, 726). Однако она, пожалуй, не носила развитого производственного характера и сложилась в результате более строгого контроля над деятельностью ремесленников этих профессий со стороны муниципальной организации и, возможно, государства. А. Норман в своей последней работе о социальной градации в позднеримском муниципальном строе говорит о том, что ремесленники, производившие металлические изделия, были безусловно более тесно связаны друг с другом и обладали известным корпоративным духом.40 Однако в приведенных им материалах речь идет не о городских ремесленниках, работавших на городской рынок, а о ремесленниках-металлариях, работавших в государственных мастерских. Последние находились в несколько особом положении, имели строго определенные права и обязанности и были объединены производственно, если не под одной крышей, то на одной небольшой территории, где располагались государственные оружейные мастерские. (Liban., ep. 197; MPG, 47, 193).

    Более прочные объединения известны лишь в области торговли продовольствием. Здесь существовали организации торговцев хлебом — пекарей, овощами, маслом, вином, рыбой (Liban., XXIX, 32). По-видимому, эти организации объединяли не всех торговцев данными продуктами, а более крупных, имевших свои лавки. Масса мелких торговцев, занимавшихся ручной продажей этих продуктов, так же как и крестьяне, приезжавшие продавать их на рынок, не входили в состав объединений (Liban., XLVI, 7). Деятельность этих объединений находилась под жестким контролем городских властей, поскольку она была связана со снабжением города продуктами, что контролировалось муниципальными и чиновными властями. Поэтому, как правило, во главе этих корпораций в IV в. находились куриалы. В Антиохии, куриалы возглавляли корпорации пекарей, торговцев овощами, содержателей кабачков и постоялых дворов (Liban, XVI, 40; XXIX, 9; XXVII 23—28; LIV, 42; XIV, 32; LIX, 18). Все эти корпорации объединяли состоятельных собственников, эксплуатировавших труд рабов и наемных работников. Так, огородники обычно владели участками земли, расположенными на окраинах города, или арендовали городские земельные участки (Liban., XXV, 29). Пекари также принадлежали к состоятельной верхушке торгово-ремесленного населения (Liban., XXIX, 30). Эти корпорации в Антиохии проявляли наибольшую коллегиальную активность и солидарность в защите своих интересов, как правильно отмечает Норман.41 Они коллективно выступали перед курией и чиновной администрацией города, вели борьбу с притеснявшими их куриалами, поставленными во главе их корпораций. Несомненным свидетельством их сплоченности являются и своего рода забастовки — массовый временный уход из города (Liban., XXIX, 16; IX, 13).

    Таким образом, большая часть ремесленников города была фактически не организована и поэтому целиком находилась в зависимости от местных властей и чиновников. Лишь представители некоторых профессий имели более прочную организацию.

    В IV в. основным бременем, ложившимся на торгово-ремесленное население города, был введенный в 314 году хрисаргир, взимавшийся со всех лиц, источником существования которых были ремесло, торговля или какие-либо промыслы. Хрисаргир поэтому взимался почти со всего, не связанного с земледелием и земельной собственностью населения города, от купцов и ростовщиков до блудниц и нищих, занятие которых также считалось промыслом.42

    Данные Антиохии дают значительный материал для характеристики этого побора и показывают едва ли не определяющее влияние его на положение городского торгово-ремесленного населения. Сбор хрисаргира производился раз в четыре — пять лет. Он осуществлялся под надзором чиновной администрации курией, которая подготавливала данные о распределении этого побора среди торгово-ремесленного населения и производила его взимание.43 Поэтому перед каждым сбором проводился предварительный «переучет» плательщиков подати с тем, чтобы распределить между ними сумму побора, возложенную на город государством (Liban., XXXII, 11). Сообщения Либания об этом учете плательщиков хрисаргира показывают, что уже во второй половине IV в. наблюдается массовая задолженность по хрисаргиру среди торгово-ремесленного населения города. Двери множества мастерских украшали длинные списки задолженности (Liban., XXXII, 33). Либаний сообщает и о том, что сборщики подати испытывали все возрастающие трудности при ее взыскании. В 386 г., например, сбор подати проводился с очень большим нажимом. Ремесленников-должников заставляли продавать их имущество, детей, орудия труда, и «полученные за них деньги тут же переходили в руки настойчивого сборщика» (Liban., XLVI, 22). Либаний, рисуя драматические картины сбора хрисаргира, пишет, например, о сапожнике, который, держа в руках нож и шило, единственное оставшееся у него имущество, клянется сборщикам в том, что у него больше ничего не осталось (XXVIII, 39). По его словам: «Хоть шкуру спусти с должника. Даже если и спустишь, то ведь этим не добьешься, чтобы неимущий имел деньги» (ΧΧΧIΙΙ, 22). Каждый сбор хрисаргира сопровождался разорением многих ремесленников, безжалостно выбрасывавшихся в ряды люмпен-пролетариата. Не случайно Либаний называет хрисаргир «злом, которое превзошло все прочие», «непосильной податью», «вызывающей трепет» (XLVI, 22; XXXII, 33).

    Естественно поэтому, что основное недовольство торгово-ремесленой бедноты было направлено против государства и его представителей. Либаний часто говорит о том, что ремесленники поносят и ругают императорскую власть. Их отношение к ней нашло отражение даже во множестве популярных выражений, которые распространялись в народе. Так, Либаний рассказывает о том, что в годы правления Валента простой народ любил «к месту и не к месту» повторять «пусть живым сгорит Валент». Это выражение особенно запомнилось ему, поскольку Валента действительно постигла такая участь (XIX, 47).

    На положении рядового торгово-ремесленного населения пагубно сказывался не только самый факт сбора с него хрисаргира, но и то, что при его сборе происходили массовые злоупотребления. Богатые купцы (έμποροι) и торговцы вообще нередко избегали его уплаты. Перед наступлением сбора хрисаргира они специально отправлялись в дальние торговые поездки (Liban., XLVI, 27). А так как размер суммы хрисаргира, ложившийся на каждый город, был твердо установлен, то их долю приходилось выплачивать остальным плательщикам, менее состоятельным ремесленникам я торговцам. В результате: «Гибнут люди, которым едва дает прокормиться их ремесло» (Liban., XLVI, 22; XXVIII, 14).

    Хрисаргир был одной из основных причин, приводивших ремесленников в массовую кабалу к ростовщикам, представителям богатой верхушки ordo plebeius (Liban., XLVI, 22). Либаний сообщает о существовании в Антиохии второй половины IV в. множества ремесленников, которые, не имея средств расплатиться со своими кредиторами, своим трудом, своей работой на них возвращают долг (XXIX, 12). Многие из ремесленников, по словам Либания, работают не столько на себя, сколько на ростовщика, кредитора (XXIX, 12). Возможно, что таким кредитором чаще всего становился для ремесленника тот торговец, который поставлял ему; сырье или сбывал его изделия. Ремесленники целиком попадали в зависимость от таких торговцев и вынуждены были отдавать им свои изделия.

    Либаний же упоминает о массовой задолженности рядового населения города пекарям, у которых они брали хлеб в долг (XVIII, 43). Наряду со спекуляциями в торговле хлебом, к которым нередко прибегали пекари, в этом крылась одна из причин весьма острых отношений между ними и населением. Последнее нередко выступало против пекарей, громило их дома и лавки, вынуждало спасаться из города бегством.

    Однако при безусловном обострении противоречий между низами и верхушкой ordo plebeius важным связывавшим их интересы моментом становится с IV в. борьба против хрисаргира, которая объединяла все слои торгово-ремесленного населения. Таким образом, Государственный налог хрисаргир в IV в. становится главной причиной разорения массы мелкого торгово-ремесленного населения.

    При оценке отношения плебейских масс города к рабовладельческому строю немалое внимание уделяется вопросу о раздачах продовольствия государством или городом городскому населению. Многие исследователи склонны переоценивать значение этих раздач в IV—V вв., рассматривать их как важное средство поддержания городского плебейского населения, таким образом косвенно существовавшего за счет эксплуатации рабов и колонов, а, следовательно, заинтересованного в поддержании рабовладельческого строя.44 Однако для переоценки этих раздач нет никаких оснований. Ф. Энгельс совершенно справедливо отмечал, что в провинциальных городах беднякам «предоставлялось самим заботиться о себе».45 В IV—V вв. государственные раздачи производились в Константинополе и отчасти в Александрии. В других восточноримских городах в IV в. их уже не было, а продовольственные подачки бедноте со стороны города были совершенно ничтожны. В Антиохии раздача продуктов (зерна — σιτήσεις) в последний раз упоминается в III в.46 В IV в. ее уже не было. Организовывавшиеся раз в четыре года в связи с Олимпиями пиршества, исчезнувшие в конце IV в. (Liban., ILIII, 16), не приходится рассматривать как сколько-нибудь существенную форму поддержания городской бедноты. Что касается появившихся в IV в. раздач церкви, то они распространялись отнюдь не на всю массу бедных сограждан, а на вдов, сирот, нетрудоспособных.47 По существу в IV в. люмпен-пролетарские элементы в Антиохии могли существовать лишь за счет частной благотворительности отдельных богачей и уже поэтому их число не могло быть особенно значительно в общей массе ordo plebeius. Таким образом, не только все мелкое торгово-ремесленное население, но и значительная часть неимущих не пользовались этими благами. Они покупали продовольствие на рынке и ни в одном из выступлений народных масс Антиохии по продовольственным вопросам мы не встречаемся с требованиями раздач, везде речь идет лишь о ценах.

    Нередко ставится вопрос о том, что городское население систематически поддерживалось политикой низких цен, принудительно устанавливаемых в его интересах и в ущерб землевладельцам на городском рынке. Не говоря об особых случаях, когда правительство иногда действительно вынуждало землевладельцев продавать свои запасы по более низким ценам, чтобы избежать массового вымирания городского населения, такая политика в целом в IV в. не была характерна Ни для правительства, ни для муниципальной организации. Даже, например, доставка во время голода 362—363 гг. в Антиохию, по приказу императора Юлиана, большого количества государственного хлеба из Египта едва ли может рассматриваться как прямая поддержка населения Антиохии за счет государства.48 Действительно, правительство пустило в продажу дешевый египетский хлеб по ценам более низким, чем в самой Антиохии, где они были высоки из-за неурожая и, следовательно, по ценам, которые были никак не ниже, чем на египетском рынке. Возможно, в данном случае, государство не получило никакой выгоды от этой продажи египетского хлеба, но за счет продажи его по несколько более высокой цене, чем в Египте, оно безусловно окупило расходы по его доставке. Поэтому говорить о том, что государство за свой счет поддержало население Антиохии, видимо, не приходится. Правительство лишь выделило этот хлеб из государственных запасов и организовало его доставку, т. е. сделало то, что в данном случае только оно и могло сделать, но без материального ущерба для государственной казны.

    Таким образом, едва ли приходится говорить о сколько-нибудь существенном значении политики цен как средства поддержания широких плебейских масс города за счет общества. Скорее наоборот. Острая борьба вокруг цен в IV в. была связана не столько со стремлением народных масс города добиться от муниципальных властей установления максимально низких цен, сколько в связи с чрезвычайно возросшими спекуляциями продовольствием, которые представляли страшную угрозу для массы мелкого торгово-ремесленного населения. Не имея никаких запасов продовольствия, мелкий люд срезу же становился жертвой этих спекуляций, голодал и разорялся. Поэтому спекуляция продовольствием, вызывая его крайнее недовольство, приводила к массовым выступлениям рядового населения города. Рассказывая об одном из таких случаев своим слушателям, Иоанн Златоуст говорит прежде всего о ремесленниках: «Вы, конечно, помните, как пуста была площадь и каких смут были полны мастерские» (MPG, 50, 531).

    Анализ участившихся продовольственных конфликтов в Антиохии показывает, что ее население достаточно терпеливо переносило превратившиеся в IV в. в систему постоянные спекуляции знати и торговцев продовольствием на рынке и выступало тогда, когда они становились действительно невыносимыми и разорительными.

    При этом, выступая против спекуляций, население города в случае голода требовало подвоза продовольствия, принятия муниципальной и чиновной администрацией возможных мер для ее смягчения. Объективное изучение этих, достаточно подробно освещаемых антиохийским материалом конфликтов показывает, что народные массы города всегда считались с реальной обстановкой, понимали неизбежность высоких цен в случае неурожая и не предъявляли каких-то особых требований к муниципальным и чиновным властям.

    Стремление некоторых буржуазных исследователей подчеркнуть значение муниципальных подачек, государственных раздач продовольствия вполне понятно. Оно имеет своей целью, с одной стороны, доказать несправедливость требований народных масс города, их паразитический, люмпен-пролетарский характер. С другой — показать, что «муниципальная буржуазия» будто бы была в действительности благодетельницей широких слоев городского населения, поддерживала его за свой счет, заботясь о более низких ценах на продовольствие на городском рынке, и разорялась на благо народа из-за возраставших и неумеренных его требований.49 Для Антиохии подобного рода выводы основываются главным образом на свидетельствах Либания. Но в какой мере можно считать их объективными? Как идеолог своего сословия, Либаний безусловно стоял на стороне курии и доказывал, что она делает все возможное для блага населения города, требования которого чрезмерны. Однако и он был вынужден все чаще признавать, что куриалы систематически наживаются на спекуляциях продовольствием, используя свое положение во главе муниципальной организации (Liban., XV, 23; XVI, 21; XVIII, 195).

    Едва ли не главным доказательством, во-первых, благополучия народных масс Антиохии, а во-вторых, чрезмерности их требований в отношении снабжения являются упреки Юлиана в том, что народ Антиохии требует не только хлеба, овощей и масла, но и разного рода деликатесов.50 Его упреки подтверждает и Либаний. Народ Антиохии, по его словам, хочет жить в роскоши или бунтовать (οίεται δέΐν η τρυφαν η στασάζειν — XVI, 44). Действительно, эти свидетельства, на первый взгляд, создают представление не только о полном благополучии, но и о слишком больших запросах народных масс Антиохии. Но, не ставя под сомнение самого факта существования известных оснований для подобного рода заявлений Юлиана и Либания, невольно напрашивается вопрос, в какой мере их упреки могут быть отнесены к основной массе городского населения. Ведь подавляющее его большинство, как показывают свидетельства Иоанна Златоуста и того же Либания, жило крайне скудно, питаясь самыми дешевыми продуктами — овощами, ячменным хлебом, рыбой, не всегда могло позволить себе покупать масло и крайне редко мясо (MPG, 59.78; Liban, XXXIII, 35; XXV,.36). Судя по этим данным, упреки Юлиана и Либания явно не могут быть адресованы большей части антиохийского населения, его торгово-ремесленным кругам. Видимо они нуждаются в ином объяснении, более согласном с другими показаниями источников, чем то, которое дает им буржуазная историография.51

    В свете антиохийского материала у нас нет оснований для идеализации политики государства и господствующего класса в городе, переоценки их «заботы» о городском населении и искажения действительных отношений между народными массами города и рабовладельческим государством, господствующим классом. В целом же, видимо, даже для такого важного центра, как Антиохия, в IV в., по-видимому, приходится не столько говорить о поддержании основной массы рядового населения города политикой низких цен на продовольствие за счет муниципальной организации и куриалами, сколько об ограблении их последними путем искусственного вздувания цен. Спекуляции продовольствием на городском рынке также стали в IV в. одним из важнейших средств, с помощью которого куриалы поддерживали свое благополучие за счет основной массы мелкого городского люда, за счет обеднения и разорения массы мелких городских собственников.

    Как известно, непосредственный контроль за торгово-ремесленной деятельностью в городе находился в руках муниципальной организации — курии. Из числа куриалов назначались главы корпораций, агораномы, контролировавшие торговлю и деятельность рынка. В течение IV в. по мере своего обеднения куриалы все более широко используют свое положение и власть в городском самоуправлении для того, чтобы переложить часть падавшего на них бремени на подвластное им население города. Это нашло свое выражение прежде всего в их стремлении, как и чиновной администрации, увеличить муниципальные поборы с городского торгово-ремесленного населения. Городские корпорации, как известно, были обязаны, своим трудом, или своей рабочей силой, или деньгами участвовать в поддержании городского благоустройства. Так, в Антиохии одни корпорации должны были ремонтировать общественные здания, другие — поддерживать в порядке сточные канавы и т. д. (СТ, XV, 1, 23 (384 г.); Liban., XLVI, 21; XXIX, 17). Кроме того, с торгово-ремесленного населения взимались в пользу города различные денежные поборы — за пользование муниципальными помещениями для торговли, за места для торговли на улицах и т. д. (CTJII, 2, 1—2; CJ, XII, 1, 117; Liban., XXXI, 42). Во второй половине IV в. торгово-ремесленное население вынуждено было оплачивать даже писцов, составлявших списки для сбора с них налогов (Liban., XXXII, 33). От введения новых поборов особенно страдала торгово-ремесленная беднота. Так, в 386 г. в Антиохии был введен денежный побор с ремесленников, которые не могли снимать помещение для жилья и торговли в домах и занимали жалкие будки (καλύβαι), построенные на улицах. Этот побор, разоривший множество мелких ремесленников-бедняков и торговцев, шел на содержание театра и наем актеров (Liban., XXXI, 42). В течение IV в. поборы на городские нужды выросли настолько, что правительство в конце IV в. было вынуждено запретить городским куриям произвольно вводить новые муниципальные поборы.52

    Обычно, говоря о рабовладельческом городе, имеют в виду, что он был коллективом свободных граждан, который поддерживал беднейших из них. Расходы на городские нужды частично покрывались за счет доходов города, как собственника, с городских имуществ и пожертвований и литургий богатых рабовладельцев. Несоменно, что в условиях расцвета рабовладельческого города значительная часть его рядового населения в той или иной форме получала свою долю от эксплуатации имуществ города, его рабов и колонов, часть доходов куриалов, и, следовательно, была заинтересована в сохранении рабовладельческого города.53 В IV в. положение, по-видимому, меняется. Прямые муниципальные поборы и косвенная эксплуатация мелкого городского торгово-ремесленного населения в этом столетии настолько возросла, что мелкое городское торгово-ремесленное население почти целиком, если не полностью, оплачивало за счет своего труда свою долю участия в городском благоустройстве, расплачивалось за то, что оно получало от города. К тому же следует отметить, что и возможности пользования благами, предоставлявшимися городской общиной, для них непрерывно сокращались. Ремесленники, которые работали «от зари до зари», зарабатывая свое скудное пропитание, все реже могли посещать зрелища (Liban., XVII, 22). Обучение в муниципальной школе большинству из них было недоступно и раньше. Пожалуй, единственное, чем они еще продолжали широко пользоваться, были общественные бани. Даже общественное освещение в городе теперь устраивалось за счет жителей, обязанных вывешивать по одной лампе перед дверьми домов и по несколько перед мастерскими и лавками (Liban., XXIX, 37; XXIII, 35).

    Наряду с увеличением официальных поборов с населения в пользу города, куриалы широко использовали в IV в. свое положение во главе муниципального самоуправления для того, чтобы поддержать собственное падающее материальное благополучие за счет прямого ограбления торгово-ремесленного населения. Открытые злоупотребления и вымогательства с их стороны становятся все более широко распространенным явлением (Liban., XLV, 4). Так куриалы, поставленные во главе торгово-ремесленных корпораций и контролировавшие торговлю на рынке, превратили выполнение этих функций в источник неприкрытой наживы. Они брали с ремесленников и торговцев незаконные поборы, привлекали их к ответственности за мнимые или действительные нарушения, чтобы получить взятку за освобождение от наказания (Liban., XXIX, 11; XXVII, 30; XXXIV, 4; XXVII, 27, 28). В Антиохии второй половины IV в. все куриалы, последовательно стоявшие во главе корпорации пекарей, с которой раньше курия находилась в тесном контакте и полном согласии, настолько открыто грабили и притесняли пекарей, что они вынуждены были поднимать против них настоящие бунты, убегать из города (Liban., XXIX; I, 228—231). Законодательство второй половины IV в. рисует исключительное разнообразие приемов и методов, с помощью которых куриалы грабили городское торгово-ремесленное население (СТ, VIII, 1.1, 4; XII, 1, 63, 79, 112, 114; 13, 3; CJ, IV, 52, 2).

    Все это безусловно обостряло противоречия между куриалами и торгово-ремесленным населением, особенно торгово-ремесленной беднотой, поскольку в своей политике ограбления городской бедноты куриалы нередко действовали рука об руку с торгово-ростовщической верхушкой, торговцами продовольствием и ростовщиками. Поэтому одной из характерных черт социальной жизни города IV в. является рост противоречий между куриалами и основной массой населения города. Известны многочисленные случаи выступлений городского населения против куриалов, поджогов их домов. Либаний говорит о том, что теперь народного недовольства куриалы «боятся как огня» и в случае его возникновения спешат спастись бегством в свои имения, радуясь тому, что «не сгорели и сами» (XXIII, 16; XLV, 39).

    Таким образом, из организации, в какой-то мере все же защищавшей интересы свободного гражданского населения города, при привилегированном положении в ней куриалов, муниципальной аристократии, организации, направленной против рабов и отчасти зависимого крестьянства, и сплачивавшей против них свободное гражданское население, муниципальная организация в IV в. все более превращалась в орудие эксплуатации и ограбления широких слоев мелких городских собственников, торгово-ремесленной бедноты куриалами. Прежде чем обеднеть и разориться самим под бременем государственных и муниципальных обязанностей, они разоряли подвластное им население города, пытаясь за его счет поддержать свое положение. Правительство, заинтересованное в поддержании платежеспособности плательщиков подати, в течение IV в. вынуждено было принимать все более решительные меры, чтобы ограничить грабеж куриалами свободного городского населения.54

    Естественно, что эта деятельность куриалов не только обостряла социальные отношения в городе, но и значительно ухудшала положение основной массы его свободного населения, которое уже не могло теперь рассчитывать на поддержку муниципальной организации в защите своих интересов. Либаний прямо говорил, что ремесленник, ищущий защиты от произвола чиновников или сильных людей, напрасно стал бы обращаться к курии (XXXV, 7; XLVIII, 17). Курия, по его признанию, не только сама грабит и угнетает городское население, но и дает полную возможность делать это другим (Liban., XLVIII, 18). Поэтому все возраставшая чиновная администрация не встречала сколько-нибудь серьезных препятствий со стороны муниципальной организации в своем грабительстве торгово-ремесленного населения. Наоборот, они нередко действовали рука об руку с куриалами. Все увеличивавшаяся власть чиновно-бюрократического аппарата над торгово-ремесленным населением, все возраставшие права контроля за деятельностью торгово-ремесленных корпораций, состоянием рынка — все это облегчало его представителям ограбление торгово-ремесленного населения.

    В Антиохии, где сосредоточивалось гражданское и военное управление не только Сирией, но и всего диоцеза Востока, постоянно находился огромный штат чиновников (υπηρέται) и военных командиров.55 Поэтому антиохийское население особенно сильно страдало от грабежей и вымогательств правительственной администрации. Пользуясь своим положением, чиновники активно участвовали в спекуляциях продовольствием (Liban., XLV, 23). Под предлогом контроля за состоянием рынка они вмешивались в торговлю, лишали прав торговцев, чтобы получить от них взятку за разрешение продолжать заниматься своим ремеслом (Liban., II, 54; IV, 26—28, 35; XXVIII, 30; XLVI, 7). Когда не к чему было придраться, они создавали дутые дела против торговцев и ремесленников, обвиняя их в оскорблении величества, чтобы вынудить их откупиться от наказания (Liban., XVIII, 136). Не только мелкие чиновники и военные командиры открыто вымогали приношения от ремесленников и торговцев (Liban., XLVI, 10), но и сами правители провинции существовали за счет подношений купцов и богатых торговцев, обращая в «капитал» содержание, получаемое от императора (Liban., XLVI, 24). К концу IV в. грабительство куриалов и чиновной администрация достигло таких размеров, что правительство, не видя существенной разницы в их отношении к населению, в равной мере пыталось ограничить злоупотребления и тех и других, запретив им приобретать какие-либо имущества во время службы или в период выполнения муниципальных обязанностей (СТ, VIII, 15, 5; XII, 1, 79; XIII, 10; XVI, 2, 39).

    В результате политики куриалов и чиновников масса торгово-ремесленного населения города, рядовое торгово-ремесленное население все более превращалось в постоянно находившуюся на грани разорения торгово-ремесленную бедноту. Поэтому многие представители торгово-ремесленного населения считали свои занятия несчастьем и стремились покинуть свои ремесла. По словам Иоанна Златоуста, ни один ремесленник не хочет продолжать заниматься своим ремеслом (MPG, 61, 137; 60, 2). Он говорит, что лишь бедность принуждает их сохранять свою профессию. Стремление покинуть свое ремесло было характерно и для более состоятельных ремесленников, в том числе хлебопеков и содержателей постоялых дворов и харчевен. Более зажиточные, они располагали большими возможностями и старались любой ценой дать своим детям необходимое образование и устроить их на низшие чиновные или военные должности (Liban., LXII, 21). Колоссальный рост военно-чиновного аппарата в IV в. облегчал для них эту возможность и, видимо, в связи с тем, что многие представители торгово-ремесленного населения порывали со своими профессиями, правительство вынуждено было принимать меры, ограничивающие этот процесс в IV в.

    Тяжелое положение, в котором оказалось большинство торгово-ремесленного населения в течение IV в., способствовало быстрому распространению христианства. Необходимость для все большей части свободного городского населения трудиться сверх всякой меры (νύκτα και ημέραν κόπτεσθαι — Liban., XXV, 37) для того, чтобы обеспечить самое скудное существование, все более превращало труд из терпимого в тяжелую обязанность. Христианство с его настойчивой проповедью о труде, как о повседневной обязанности человека, как наказании за грехи, как средство искупления и спасения,56 и в то же время со скупыми упоминаниями об отдыхе, как вознаграждении за труд, как нельзя более соответствовало новым условиям. В отличие от языческой идеологии, рассматривавшей тяжелый труд как рабское занятие, недостойное свободного человека, христианство давало массе свободных известное утешение в их положении. К середине IV в. ordo plebeius Антиохии было почти сплошь христианским. «Мы живем среди народа — врага богов», — писал Юлиан об Антиохии.57

    Проповеди Иоанна Златоуста достаточно убедительно показывают, какую роль в Антиохии IV в. играл труд свободных и какое значение придавала их «христианскому воспитанию» антиохийская церковь. Стремление убедить своих слушателей в необходимости труда и смирения с бедностью — красной нитью проходит во многих его выступлениях.58 Анализ этих проповедей позволяет сделать вывод, что с течением времени Златоусту приходилось все больше внимания уделять «обработке» торгово-ремесленной бедноты, пытаться всячески смягчить остроту социальных противоречий.39 Из них же видно, что трудовое население города не принадлежало к числу ревностных посетителей церкви. По словам Златоуста, у них просто не было для этого времени, так как они вынуждены были работать (MPG, 51, 69; 84, 668; 49, 237, 365).

    С поляризацией имущественных отношений разрыв в положении honestiores и humiliores в IV в. проявляется, все более ярко.60 Либаний с сожалением говорит о том, что в его время становится все меньше живущих в известном достатке плебеев, скромно, но не бедно одетых, с уважением относящихся к знатным, спокойных и деловитых, и все больше задавленных нуждой, озлобленных бедняков, с которыми все более бесцеремонно обращаются как куриалы, так и чиновники (L, 16). Не случайно постоянно пытавшийся своими проповедями смягчить остроту социальных противоречий в Антиохии Иоанн Златоуст сетовал на то, что со свободными в его время все чаще обращаются как с рабами — και ως ανδραπόδοις τοΐς ελευθέροις αποχρώμεθα (MPG, 61, 168; 51, 198). Либаний призывал своих учеников к более умеренному, чем, видимо, имело место, обращению с ремесленниками, призывая их по возможности ограничиваться бранью, ударами, пинками ног, тасканием за волосы, но не большим (LVIII, 4). В условиях растущих противоречий между куриалами и основной массой ordo plebeius, куриалы утрачивали свою опору среди широких слоев свободного городского населения и вынуждены были все больше опираться на люмпен-пролетариат с целью поддержания своего господства над городским населением. Для подкупа люмпен-пролетариата они все шире использовали не только собственные, но и все большую часть муниципальных средств. Не случайно в IV в. катастрофически сокращаются расходы курий на те элементы городского благоустройства, в которых было заинтересовано торгово-ремесленное население города, и, наоборот, чрезвычайно возрастают расходы на зрелища (СТ, VII, 2, 1; XII, 1, 14; XV, 9, 2). В конце IV в. правительство, в связи с вызванным этой политикой упадком городского хозяйства многих городов, было вынуждено запретить куриалам расходовать все городские средства на зрелища и потребовало обратить хотя бы часть из них на ремонт водопроводов, общественных зданий и т. д. (СТ, VI, 4, 29).

    В Антиохии IV в. городское хозяйство также крайне плохо поддерживалось куриалами, а расходы на зрелища были огромными. Куриалы не только тратили на подкуп люмпен-пролетариата городские средства и те деньги, которые они расходовали в порядке литургий, но и обирали с этой целью торгово-ремесленное население. Так, уже упоминавшийся выше, введенный в 386 г. побор с городских ремесленников-бедняков взимался городом на содержание зрелищ, в основном посещавшихся праздным люмпен-пролетариатом (Liban., XXXI, 17).

    Данные Иоанна Златоуста о политике антиохийской верхушки в отношении люмпен-пролетарской прослойки города, об огромных суммах, тратившихся на ее подкуп и поддержание, позволяют несколько иначе поставить вопрос о люмпен-пролетариате крупного ранневизантийского города, чем он обычно ставится в буржуазной литературе. Принято считать, что наличие люмпен-пролетариата, его рост по мере усиливающегося упадка империи вынуждал господствующий класс тратить все больше средств на его поддержание и подкуп. Однако люмпен-пролетарские массы восточных провинций — ранней Византии не во всем были подобны своим западным собратьям. В западной половине Римской империи, еще в эпоху расцвета рабовладельческих отношений, когда большинство мелких ремесленников и городских земельных собственников превратились в люмпен-пролетариев, поддерживаемых богатыми рабовладельцами города за счет труда рабов, сложились устойчивые люмпен-пролетарские традиции, в основе которых лежало презрение к труду, как к рабскому занятию, недостойному свободного.61 Римский люмпен-пролетариат не желал трудиться и требовал, чтобы его содержали богатые рабовладельцы, муниципальная организация. На Востоке, в восточной половине Римской империи, положение было несколько иным. Здесь рабский труд не так широко, как на Западе, вытеснил труд свободных. Поэтому здесь не сложилось столь мощной и социально оформленной люмпен-пролетарской прослойки, с ярко выраженным презрением к труду. Многие неимущие бедняки жили не только и, может быть, не столько подачками, сколько разного рода приработками, поденщиной.

    Аналогичная картина, судя по произведениям Иоанна Златоуста, наблюдается и в Антиохии IV в. Множество люмпен-пролетариев здесь поддерживает свое существование приработком (MPG, 51, 261; 49, 276; 57, 409). Здоровым нищим, по его словам, нередко отказывают в подаянии на том основании, что они могут работать и предлагают им искать работу (MPG, 47, 319). Отсутствие у антиохийских люмпен-пролетариев сугубо отрицательного отношения к труду открывало перед ними более широкие возможности для перехода от паразитического существования к трудовой жизни. Однако свидетельства Златоуста позволяют предположить, что эти возможности не реализовывались в той мере в какой это было возможно не только из-за нежелания неимущей бедноты, а из-за сознательной политики господствующего класса империи. Иоанн Златоуст говорит о том, что антиохийская верхушка развращала неимущих своими щедрыми подачками, подкупом, отвлекала их от перехода к трудовой жизни (MPG, 47, 328, 62, 236). Из его проповедей складывается совершенно определенное впечатление — значительная и возраставшая в IV в. прослойка антиохийских люмпен-пролетариев поддерживалась местной знатью не столько потому, что она неизбежно существовала, была социально опасна, предъявляла свои требования, сколько потому, что она была нужна антиохийской верхушке. Ее существование и количество, видимо, искусственно поддерживались господствующим классом, правящей верхушкой. Причем эта прослойка в IV в. пополнялась не столько за счет разорившихся мелких ремесленников и земледельцев, привыкших к труду, сколько за счет разорившихся городских: рабовладельцев, рассматривавших физический труд как недостойное свободного занятие. Судя по данным Либания, люмпен-пролетарский актив, действовавший вокруг зрелищ, состоял преимущественно из разного рода деклассированных рабовладельцев (Liban., XLVIII). В условиях, когда рядовое население города становилось все более враждебно настроенным по отношению к господствующему классу, куриалам, местной знати приходилось искать в праздном люмпен-пролетариате свою социальную опору в городе, поддерживать его уже не только как орудие, которое всегда могло быть использовано против рабов, но и во все возрастающих в IV в. размерах, как средство поддержания своего господства над рядовым городским населением, орудием его политического подавления. Люмпен-пролетарские элементы были той политической силой, которую курия и куриалы все шире использовали для того, чтобы грабить и притеснять городское население. Так, богатый куриал Кандид, контролировавший торговлю хлебом, опираясь на своих рабов и прихлебателей (οι δε ησαν τε οικέται τοΰ Κανδίδον και τινες άλλοι των τα’ κείνου φαγόντων — Liban., XXIX, 9), вершил свой произвол над хлебопеками, торговцами печеным хлебом, вымогал у них взятки и подавлял их недовольство.

    Естественно, что в этих условиях, когда все большая часть населения города не могла надеяться на защиту своих интересов ни курией против притеснений и злоупотреблений чиновников, ни чиновного аппарата против курии, масса ремесленников и торговцев вынуждена была искать новые формы защиты своих интересов. Так же как и крестьяне в деревне, они стали искать покровительства у знатных и влиятельных лиц, обычно крупных местных собственников. Либаний и Иоанн Златоуст говорят о массе «маленьких людей» (οι ασθενεστέροι), которые ищут покровительства (προστασία) у влиятельных собственников (Liban., XXVI; 16; XXV, 31; MPG, 47, 369, 382, 384; 49; 161), «вносят в свои завещания богатых и сильных людей, не состоящих с ними ни в каком родстве, и делают их сонаследниками своих детей только для того, чтобы пожертвованием небольшой суммы обеспечить защиту интересов своих детей, к тому же не зная, как после их смерти будут настроены эти их сонаследники» (MPG, 51, 289). Как показывают данные Златоуста, это покровительство патрона действительно ограждало патронируемых от притеснений со стороны других (MPG, 49, 161).

    Благоприятные условия для развития патронатных отношений в городе создавались в результате наличия все более укреплявшихся экономических связей между домами крупных собственников и торгово-ремесленным населением, все возрастающая часть которого была постоянно связана своей работой и торговыми делами с «домами» крупных собственников. Эти деловые связи способствовали развитию отношений покровительства, которые иногда превращались в прямой патронат. Как писал Либаний, «ремесленники, видя их большое могущество, попадают в зависимость от них, попадают в подчинение и к их рабам» (όρωντες δε την πολλην οι χειροτέχναι δύναμιν υποπεπτωκασι μεν τούτοις, υποπεπτώκασι δε και τοΐς τούτων οικέταις — LII, 16). Нередко такие отношения приводили к постепенному «поглощению» ремесленника или торговца «домом» крупного собственника. Немалую роль в переходе их под патронат играли и привилегии — свобода от хрисаргира и торговых поборов, которой пользовались сенаторы, военно-чиновная знать и их «люди».62 Становясь под патронат сенаторов, превращаясь в зависимых от них людей, ремесленники и торговцы избавлялись от бремени разорительного хрисаргира и торговых поборов. Как видно из данных законодательства, в домах и имениях знати находили убежище не только ремесленники (СТ, XIII, 1,7, 12).63 Иногда даже достаточно крупные торговцы становились под патронат знати и превращались в potentiorum... homines.61

    Все эти привилегии знати создавали благоприятные условия для развития их собственных мастерских, превращения их в доходные, «конкурировавшие» с мастерскими, принадлежавшими торгово-ремесленному населению. Однако подавляющее большинство городских ремесленников продолжало сохранять свою свободу. Большая часть ремесленников, занятых производством предметов роскоши, главным образом из привозного сырья, экономически была более тесно связана с купцами и торговцами, находилась в зависимости от них. А установление патроната над массой мелких ремесленников, особенно занятых производством дешевых изделий широкого потребления, и мелкими торговцами не представляло интереса для крупного собственника.

    В качестве патрона ремесленников в IV в. все чаще выступает и церковь.65 Многие буржуазные исследователи, стремясь подчеркнуть «духовный авторитет» церкви, не акцентируют внимания на экономическом положении церкви, как важнейшей основе ее влияния на социальную жизнь города.65 Между тем она несомненна. В IV в. антиохийская церковь, обладавшая огромными земельными имуществами, колоссальными денежными средствами за счет щедрых дарений императоров и частных пожертвований богатого христианского населения Антиохии, играла все большую роль в экономической и социальной жизни города. В широко развернувшемся церковном строительстве была занята значительная часть ремесленников Антиохии. В течение всего IV в. в Антиохии идет интенсивное строительство церквей, странноприимных домов, приютов, ксенодохиев, больниц (MPG, 47, 490; 61, 180).67 Множество ремесленников выполняло заказы церкви, работая над изготовлением разного рода церковной утвари. Так Антиохия стала крупнейшим центром производства драгоценных вышитых тканей для нужд церкви и литургического серебра.68 Некоторые из ремесленников, видимо, стали вообще специализироваться на изготовлении предметов церковного обихода. О том, насколько тесно было связано антиохийское ремесленное производство с церковью, насколько быстро оно откликалось на ее запросы свидетельствует, например, тот факт, что антиохийские ремесленники в середине IV в. быстро организовали массовое производство перстней с изображением популярного антиохийского епископа Мелетия, а переписчики книг — крошечных евангелий (MPG, 50, 192; 48, 316). Тесные связи с церковью обеспечивали ремесленникам и торговцам не только доходы, но и надежное покровительство этой влиятельной организации, которая к тому же была освобождена от поборов со своих мастерских и лавок (СТ, XVI, 2, 8, 10, 14, 15). Покровительство (προστασία) церкви в IV в. — широко распространенное явление в Антиохии (MPG, 58, 363). Переход ремесленников и мелких торговцев под патронат церкви способствовал развитию церковных мастерских. Вероятно, одна из таких мастерских изображена на мозаиках из Якто.69 По-видимому, не только ростом морального авторитета церкви, но и ростом ее реального значения в торгово-ремесленной жизни города следует объяснять появление в 364 г. эдикта, возлагавшего на епископов восточных провинций право контроля над торговлей, городским рынком (CJ, I, 3, 1).

    Экономическое положение антиохийской церкви укрепляло ее влияние на социальную жизнь города. Большие средства она расходовала на поддержание городской бедноты. Во второй половине IV в. антиохийская церковь подкармливала около 3000 бедняков (MPG, 38, 630).70 Антиохийская верхушка и чиновная администрация вынуждены были серьезно считаться с положением церкви и все шире привлекать ее к решению «гражданских» проблем жизни Антиохии (MPG, 47, 343).

    Крупные собственники Антиохии, сенаторы и чиновники, число которых заметно пополнилось за счет включения в течение IV в. в состав сената и военно-чиновный аппарат империи довольно значительной группы антиохийских граждан, также стремились укрепить свое влияние в социальной жизни города. В IV в. возросли их расходы на городское строительство. Так, на собственные средства ими были построены различные общественные сооружения — бани, портики и даже ипподром.71 Характерно, однако, что деньги на это строительство они не передавали муниципальной организации, курии, как это было в предшествующие столетия, а организовали его сами. Такая политика укрепляла их связи с торгово-ремесленным населением и преследовала цель упрочить влияние в городе не муниципальной организации, а свое собственное. Поэтому при всех своих довольно значительных частных расходах на городское благоустройство они решительно отказывались брать на себя какие-либо определенные обязательства, которые пыталось им навязать государство. Например, государство не смогло принудить сенаторов, живших в Антиохии, участвовать в оплате отопления общественных бань.

    Ту же цель преследовала и все расширяющаяся благотворительная деятельность крупных собственников, которые не передавали деньги на нее ни курии, ни даже церкви. Они предпочитали сами подкармливать бедняков, превращая их тем самым в орудие своей личной политики в городе. А так как крупные собственники IV в. располагали в этом отношении гораздо более широкими возможностями, чем бедневшие куриалы, все большая часть люмпен-пролетарских масс попадала в зависимость от них, переставала быть опорой и поддержкой куриалов.

    В течение IV в. круг лиц, связанных с домом антиохийского крупного собственника, значительно вырос. К «толпам» их рабов (φάλαγγαι οικετων), слуг (ακόλουθοι) присоединялось все большее число жителей («льстецов» — σμηναι κολάκων, — как называет их Златоуст: MPG, 47, 363; 50, 545; 47, 289, 303—304), искавших покровительства могущественных представителей знати, и, наконец, целые группы люмпен-пролетариев (παράσιτοι MPG, 48, 957; 47, 345, 452), которых они содержат «и пользуются ими так, как хотят» (MPG, 50, 545). Иоанн Златоуст резко обрушивался на антиохийских богачей за то, что они щедро содержали люмпен-пролетариев (και παρασίτους τρέφοντα MPG, 47, 345, 452) и при этом, стремясь умножить их число, были движимы отнюдь не желанием помочь неимущим, а жаждой заполучить побольше своих сторонников и исполнителей своей воли (MPG, 48, 585; 50, 587; 47, 288). Он постоянно порицал их за те богатые пиршества, которые они устраивали для этих παρασίτοι и призывал их кормить нищих, а не праздных тунеядцев (MPG, 48, 1033; 57, 495; 47, 34). Из описаний им этих богатых пиршеств видно, что те продукты, обвинения в нехватке которых вызвали упрек Юлиана в адрес антиохийцев, видимо, в значительной своей части приобретались для этих пиршеств (MPG, 48, 585, 985; 50, 587). Таким образом, с жалобами на недостаток деликатесов на рынке выступали не широкие слои городского населения, а люмпен-пролетарские элементы, недовольные тем, что из-за недостатка этих продуктов, патроны не могли уже столь щедро кормить их.

    В IV в. антиохийские крупные собственники появлялись на улицах города не иначе, как в сопровождении огромной, иногда достигавшей 1000 человек свиты из рабов (MPG, 62, 236), клиентов, содержимых ими люмпен-пролетариев (MPG, 48, 957), которая должна была символизировать их могущество. Иоанн Златоуст постоянно говорит о «великой надменности», «гордости» крупных собственников, их нежелании считаться ни с чьими интересами, кроме собственных (MPG, 48, 957). Либаний с грустью отмечал стремительный рост в IV в. могущества «частных домов» (τους ιδίους οίκους) и падение значения городской общины.

    Опираясь на свое растущее влияние в социально-политической жизни города, крупные местные собственники (potentes, honorati) проводили активную и самостоятельную политику в городе как в отношении сословия куриалов и муниципальной организации, так и по отношению к чиновной администрации.

    Одним из важнейших процессов внутренней жизни города IV в. было все ускорявшееся разложение сословия куриалов, муниципальной аристократии. Несмотря на то, что кризис III в. серьезно подорвал ее благополучие, до IV в. она в целом выступает еще как крепкая, достаточно сильная и единая в своих интересах прослойка господствующего класса.72 В Антиохии ее прочную основу составляли среднего достатка и богатые куриалы. Либаний говорит об общем благополучии 600 антиохийских куриалов, у которых к началу IV в. были «и земельные имущества, и лучшие дома, и деньги были у каждого, и пребывание в курии считалось признаком благосостояния» (XLIX, 2; II, 33). Видимо, это заявление Либания соответствует действительности, так как в III в. муниципальная аристократия Антиохии чувствовала себя достаточно прочно и уверенно.

    В IV в. в результате последствий кризиса III в., реформ Диоклетиана и Константина, возложивших на курии коллективную ответственность за сбор возросших государственных податей и повинностей и поставивших курии под жесткий контроль чиновной администрации, сословие начинает приходить в упадок. В IV в. усилилась имущественная дифференциация внутри сословия, которая в полной мере сказалась к концу IV — началу

    V вв. Именно к этому времени относится множество эдиктов об inferiores curiales, совершенно разорившихся и оказавшихся не в состоянии выполнять куриальные обязанности, вынужденных по бедности продавать свои имущества и выбывать из курии. Как писал в конце IV в. Либаний, «куриал вычеркивается из списков курии, но не губка стирает его имя, а отсутствие имущества» (XLVII, 32).

    Процесс упадка сословия куриалов, его внутреннего распада был связан не только с политикой императорской власти. В течение IV в. серьезно обострились противоречия внутри самого сословия куриалов. Между куриалами шла острая борьба вокруг распределения муниципальных обязанностей и литургий. В ходе этой борьбы богатые и влиятельные куриалы перекладывали на своих менее состоятельных собратьев тяжелые и разорительные муниципальные обязанности, сохраняя за собой наиболее выгодные. В результате этого ускорялось разорение менее состоятельных куриалов. По подсчетам П. Пети, во второй половине IV в. из 31 известного по своему положению куриала в Антиохии 9 были очень богатыми, 12 — среднего достатка и 10 — принадлежали к куриальной бедноте.73 В действительности, имущественная дифференциация среди куриалов, вероятно, была значительно более резкой. Пети извлек эти данные из речей и писем Либания, который безусловно значительно чаще упоминает богатых куриалов, игравших большую роль в жизни Антиохии, чем куриальную бедноту. К середине V в. эта дифференциация стала настолько резкой, что специальным законом (CJ, X, 35, 2) было запрещено производить публичный раздел имущества куриалов, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение «изобилие» (pompa) одних и «нищету» (paupertas) других.

    Куриальная верхушка в лице нескольких семей principales, укрепляя свое главенство в курии, стремилась поддержать свое благополучие за счет остальных куриалов. По словам Либания, для одних себя «они хотели сохранить все преимущества пребывания в курии» (XLIX, 8—9). Богатые куриалы вынуждали более бедных продавать себе за бесценок имения, рабов, имущество, присваивали земельную собственность города, грабили и притесняли мелких землевладельцев (Liban., XXVI, 14; XXXII, 8; XLVIII, 37; XLX, 8—11; CT, XII, 3, 2; CJ, X, 22, 1; XI, 59, 16). Либаний пишет о том, что «выгоды от декурионата лишь укрепляют их положение» (XLIX, 8, 37; XVI, 21; XX, 19; XXIII, 40). Он характеризует этих πρωτοι, как могущественных собственников (μεγαλαι τινές δυνάμεις), владеющих огромными земельными имуществами (πολλην γην έχοντες). Иоанн Златоуст, указывая на их огромные богатства, пишет о том, что им «нисколько не вредит» тяжесть муниципальных обязанностей (MPG, 47, 390), которые они несут с легкостью, и что они добровольно расходуют огромные средства на организацию зрелищ (MPG, 47, 108).

    В течение IV в. богатейшие куриалы сумели добиться для себя целого ряда льгот и привилегий (С. Th., XII, 1, 75 и 77; 127; VIII, 5, 59). В конце IV—начале V вв. они уже составляли в курии самостоятельную привилегированную верхушку, резко возвышавшуюся над массой разоряющихся куриалов. По своему фактическому и юридическому положению они все более сближались с крупными собственниками (potentes, honorati), постепенно сливаясь с ними в более или менее единую по своим интересам и положению прослойку крупных местных землевладельцев (δυνατοι).

    Разложение курий крайне тяжело сказывалось на положении народных масс города, которые подвергались притеснению и грабежу как со стороны богатых куриалов, так и со стороны куриальной бедноты, любой ценой стремившейся за их счет избежать разорения. Не случайно правительство, весьма обеспокоенное растущим разорением плательщиков податей как в городе, так и в деревне, во второй половине IV в. не только выпускает целый ряд эдиктов против злоупотреблений куриалов (СТ, X, 47, 8; 72, 4; XI, 7, 14; IX, 19, 1; XI, 8, 3; XII, 8,23; 13,3; VIII, 11, 4; CJ, IV, 52,2), но и стремится устранить их от взимания податей с мелкого свободного населения. Так, взимание хрисаргира с торгово-ремесленного населения стало производиться с 399 г. не куриалами, а представителями торгово-ремесленных корпораций, вносивших хрисаргир непосредственно представителям государства.74 Также и взыскание других податей, в том числе и поземельных, с мелкого свободного населения правительство с 365 г. пыталось передать дефенсорам городов (СТ, XI, 7, 12), в функции которых входила защита интересов местного населения от грабительства и притеснений куриалов и крупных собственников.

    Обострение противоречий между куриалами и широкими слоями ordo plebeius, чрезвычайно активно протекавшее в IV в. внутреннее разложение сословия куриалов, стремление установивших свое безраздельное господство в куриях principales превратиться в крупных земельных собственников за счет разорения муниципальной организации, муниципального землевладения, остальных куриалов и граждан города — все это чрезвычайно облегчало крупной сенаторской и новой военно-чиновной знати наступление на муниципальное землевладение, обогащение за счет ограбления куриалов и городского населения. Этот процесс в IV в. протекал особенно интенсивно в связи с тем, что в результате реформ Диоклетиана — Константина выросший в несколько раз военно-чиновный аппарат империи в значительной своей части пополнился за счет выходцев из небогатых плебейских и варварских кругов. Используя свои должности, свою власть над населением, растущие противоречия внутри курий и между куриями и плебейскими массами города, они в IV в. быстро обогащались за счет их разорения. В течение IV в. многие из них «из глубины бедности поднялись к огромному богатству» (Amm. Marc., XXII, 4, 4), превратились в крупных земельных собственников. В Антиохии IV в., мы встречаем много новых крупных землевладельцев, potentes, honorati, выдвинувшихся и разбогатевших на государственной службе. В IV в. многие из них, как и часть антиохийских principales (Liban., XVIII, 146), были включены в расширившийся константинопольский сенат75 В конце IV в. и principales и заметно выросший слой крупной сенаторской и военно-чиновной знати представляли собой все более сближавшуюся и сливавшуюся в один социальный слой господствующую верхушку империи — крупных собственников.76 Если одни из них вырастали внутри муниципальной организации, разрушая и ослабляя ее изнутри, то другие — за счет того же упадка муниципальной организации и муниципального землевладения, разрушая ее извне. Во второй поло вине IV в. эти социальные прослойки действовали в этом направлении рука об руку. Не случайно Либаний упрекал антиохийских principales в том, что одни из городских и куриальных имуществ они скупают и захватывают сами, а другими «угождают» крупным местным землевладельцам и чиновникам, (XLVIII, 37). К концу IV в. большая часть муниципальных земель, имуществ средних и мелких городских собственников перешла в их руки, прослойка средних и мелких муниципальных землевладельцев была чрезвычайно ослаблена. Выросший и заметно окрепший слой крупных землевладельцев, крупных собственников в IV в. стал полностью господствовать в экономической и социальной жизни города.

    В течение IV в. все эти элементы постепенно сплачивались вокруг императорской власти, поскольку она не препятствовала упадку муниципального землевладения, политического значения курий, что давало им возможность поглотить муниципальные земли, укрепить свое политическое значение. К концу IV в. эти задачи были в основном достигнуты крупными землевладельцами как на Западе, так и на Востоке империи. На Западе, где города в своей массе были экономически более слабыми, это господство крупных земельных собственников в городе привело не только к чрезвычайному упадку муниципального землевладения, но и к упадку городов как торгово-ремесленных центров, поглощению части торгово-ремесленного населения домашним хозяйством крупных собственников, развитию домашнего, поместного ремесла, натурализации хозяйства и в конечном счете к росту политической самостоятельности крупных землевладельцев, их независимости по отношению к государству. В восточно-римском городе IV в. проявляются аналогичные тенденции, но в крупных городах, сохранивших свое торгово-ремесленное значение, особенно связанных с международной торговлей, они не получили столь значительного развития. Хотя крупные землевладельцы по мере упадка полисного строя в течение IV в. и укрепили свое господство в экономической жизни города, однако сохранение значительной прослойки мелкого свободного населения как ремесленников, связанных с производством дешевых изделий, так и значительной группы ремесленников, производивших изделия из привозного или иностранного сырья и связанных с богатой и влиятельной в городах Востока торгово-купеческой верхушкой — все это осложняло развитие этих процессов. В условиях сохранения значительной массы мелкого свободного сельского и городского населения, в условиях упадка полисной организации, его эксплуатация была возможна лишь с помощью государственного аппарата. Поэтому в ранней Византии мы наблюдаем несколько иную картину, чем на Западе. Если там с IV в. усиливаются явления политического распада империи, то восточноримская знать, заинтересованная в эксплуатации, еще остававшейся значительное прослойки мелкого городского населения, торгово-ремесленных кругов города через государственный аппарат, сплачивается вокруг государственной власти, превращаясь в служилую аристократию. В равной мере и укрепившая свое положение богатая торгово-ростовщическая верхушка крупных восточноримских городов, заинтересованная в обеспечении эксплуатации ею массы мелкого городского торгово-ремесленного населения, поддержании благоприятных условий для внешней и внутренней торговли, сплачивается вокруг правительства, государства, стремясь использовать его в своих интересах.

    С V в. борьба внутри господствующей верхушки империи принимает несколько иной характер — характер борьбы между землевладельческой и торгово-ростовщической верхушкой, опиравшейся в восточных провинциях на заметно выросшую и окрепшую в IV в. прослойку местных землевладельцев, боровшихся против засилья грекоримской землевладельческой знати.77 Кроме того, по мере упадка социально-экономического значения античной полисной организации, связывавшей в той или иной мере все население города с муниципальным землевладением, в IV в. все более отчетливо оформляются, с одной стороны, связи землевладельческого населения города, связанных с ним и зависимых от него жителей, а с другой — торгово-ремесленных кругов. Укрепление сословного деления, корпораций, единая система раздельных податей с землевладельческого и торгово-ремесленного населения — все это, при падении социально-экономического значения полисной организации, усиливало разделение интересов землевладельческого и торгово-ремесленного населения города, что в V в. нашло свое выражение в борьбе партий в городе, борьбе, в которой землевладельческая и торгово-ростовщическая верхушка опирались на зависимые от них или связанные с ними своими интересами широкие слои городского населения. И лишь в совместных выступлениях народных масс города против верхушек партий проявлялось единство их социальных интересов.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 13      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.