Глава восьмая - Страницы из жизни Николая Рубцова - Л. Котюков - Исторические личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.

    Глава восьмая

    Подозреваю, что многие и многие сочтут мои воспоминания о Рубцове весьма необъективными. Дескать, высветляет человека и поэта, замалчивает общеизвестные нелицеприятные факты, занимается мифотворчеством со знаком плюс, да и себя заодно не забывает показать с лучшей стороны.

    Без ложной скромности ответствую: а с какой стати мне себя забывать?! Я, слава Богу, не в поле обсевок. От чрезмерной натужной самозабывчивости можно и других навек позабыть. Не я занимаюсь ложным мифотворчеством, а вы, сердечные мои критики, прошлые, нынешние, грядущие. Живете пьяными россказнями бездарных собутыльников поэта и неверными сочинениями людей, которые знали Рубцова постольку-поскольку — и которых поэт откровенно презирал.

    Подобную публику он грубо посылал куда надо и не надо. Меня он никуда не посылал, скорее наоборот. И невесело мне, и горько от сего, и слова комом в горле.

    Эх, если бы знать, если бы ведать!

    Но никто ничего не знает! Никто!

    Ни живые, ни мертвые.

    Ни смертные, ни бессмертные.

    Но я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Не собираюсь наводить тень на сломанный забор. И никто не заставит меня мазать дефицитной сажей светлый образ человека, оставившего неизгладимый след в моей жизни.

    А сплетен о неблаговидных проступках Николая Рубцова я знаю великое множество — и могу, ого-го!, выдать. Впрочем, мне и без чужой брехни хватает памяти.

    Я воочию вижу: как напряглось и аппетитно разинуло пасть свиное рыло общественного любопытства.

    Что ж, извольте, порадую малость. Но только самую малость, ибо то, что вам не надобно знать, — вы не узнаете никогда!

    Я уже рассказывал, как в роли секретаря комитета комсомола Литинститута вызволял Рубцова из милиции. Но забыл оговориться, что эту роль я играл законно и безбоязно, поскольку был единодушно избран своими товарищами на сей весьма и весьма ответственный пост. Было мне тогда всего двадцать лет, — и посвяти я свою жизнь номенклатурной карьере, то уж до секретаря ЦК ВЛКСМ дослужился бы запросто. А в демократические годы, естественно, не остался бы за бортом «новой» жизни.

    Впрочем я не жалуюсь на «новую» жизнь. И на старую не жалуюсь. Но очень жалею, что их нельзя поменять местами. Но это я так, как бы в шутку. А на самом деле я жалею, что жизнь и время абсолютно не нужны и чужды друг другу.

    Стихи, поэмы, рассказы, повести, романы!

    Ха!.. Эка невидаль! На сей продукции многие набили руку, строчат и строчат без передыху — и за денежки, и без оных, как говорится, для души и от души. И я грешен, не оставляю в покое чистую бумагу. Но все это семечки и шелуха, на это многие способны.

    Но многие ли способны в одиночку сочинить отчетный годовой доклад по итогам работы комсомольской организации Литературного института?! Сочинить аж на двадцать страниц машинописных и без помарок утвердить на самом верху! Боюсь, что и пальцев на руке с лихвой хватит, чтобы счесть отважных.

    «...Да я, да мы!.. Да раз плюнуть!..» — доносится до слуха.

    Ох, уж наша русская самонадеянность! Все на все горазды. А хватишься дело делать — и никого, и плюй, куда хочешь, хоть мимо урны.

    И вот по утрянке в дверь мою тихо постучал и предупредительно окликнулся Рубцов.

    Я мрачно впустил товарища, сухо буркнув:

    — Работаю... Доклад отчетный пишу...

    Рубцов сочувственно вздохнул.

    После вчерашнего во рту горело, а в голове потрескивало. Я угрюмо приложился к бутылке с водой. Бутылка была из-под водки. Как сейчас вижу, из-под «Столичной». Отхлебнул глоток и поморщился от омерзения, кляня про себя вчерашнее легкомыслие и грядущую тугомотную писанину.

    Рубцов присел обочь стола, уважительно посмотрел на исписанную мной бумагу, деликатно взял какую-то книгу, полистал, аккуратно положил на место — и, выждав, когда я домараю очередную страницу, грустно кивнул в сторону бутылки:

    — Водичка?..

    А меня словно бес какой-то подначил. Я снисходительно, как ректор на проректора, посмотрел на Рубцова и брякнул:

    — Сам ты водичка! Осталось со вчерашнего! Вот вдохновляюсь! Сам понимаешь — без вдохновения нет доклада!..

    Нарочито кривясь, приложился к бутылке и демонстративно занюхал воду рукавом.

    Рубцов тотчас ловко выудил из пепельницы бычок поприличней, раскурил и услужливо поднес мне на затяг вместо закуски. Ни слова не сказал, держа приличиствующую моменту паузу. Он умел, железно умел держать не только удар, но и паузы. О, сколь красноречивей любых сильных слов бывает настоящая мужская пауза!

    На мгновение мне почудилось, будто я слышу легкий шорох падающих в утреннее окно солнечных лучей, какой-то удивительно легкий, пепельный шорох. Но всего лишь на мгновение!..

    А Рубцов, будто сопережив со мной это невыразимое мгновение, проникновенно спросил, кивая на бутылку с остатками воды:

    — А нельзя и мне немножечко?..

    Я чуть не вспылил от благородного возмущения. Нашел, понимаешь, время для шуток, тебя б на мое место! Но стойко решил доиграть до конца нехитрую пьесу:

    — Без закуси не дам!

    Рубцов безнадежно окинул взглядом стол с грязными тарелками, глухо соображая, что даже бутерброд с окурками из пустоты не сварганишь, — и уныло предложил:

    — Схожу, поищу чего-нибудь...

    — Ладно уж, обойдемся, а то враз сядут на хвост. Щас я чайник налью, запьешь хоть... — с великодушной ухмылкой сказал я.

    Пошел на кухню, набухал из-под крана до края свой побитый чайник и вернулся в комнату в полной уверенности, что Рубцов перестанет валять дурака. Но он смирнехонько сидел за столом и при моем появлении резко вскочил, как бы прикрывая заветную бутылку от сквозняка и нежданных посягателей.

    — Чего дергаешься? Сиди!..

    — Да я так, мало ли что...

    Я плеснул воды из бутылки в стакан и придвинул чайник:

    — Давай, с Богом!

    — А ты?

    — Не видишь, что ли, доклад чертов! Я уже приложился... Давай!

    Рубцов страдальчески поморщился и, усиленно стараясь не чуять несуществующий водочный запах, залпом опрокинул в себя содержимое. Закашлялся, дрожащей рукой протянул мне пустой стакан. Я тотчас плеснул «на запивку» свежей воды из чайника. Рубцов медленными, мелкими глотками, перебивая кашель, запил «водку», отер пот на лысине — и враз порозовел.

    — Еще! — кивнул я на бутылку.

    — Хорошо бы... — охотно согласился он. Мечтательно посмотрел в окно. Глаза его посвежели, будто не серые хрущобки и растущий вздолб Останкинской башни узрел, а зеленые берега июльской Сухоны и теплое грибное солнце над лесной дорогой.

    Мы повторили нехитрое действо. Какое-то бесшабашное безоглядство охватило меня, а Рубцов буквально на глазах стал пьянеть. «Может, там действительно водка?! Может, я уже сам — того?!» — мелькнула шальная мысль.

    Я взял бутылку, принюхался, но водкой, увы!, не пахло.

    — Ты чего дурака валяешь?! — набычился я на Рубцова.

    — Я-я-я ничего не валяю!.. Я-я-я... Д-д-д-ай допью и... и... и... уйду! — совсем запьянело пробормотал он.

    — На!

    Рубцов цепко схватил стакан, выдул остатную воду, запивать из чайника и не подумал, встал, чуть покачнулся и извиняюще промямлил:

    — П-п-пой-ду, п-п-передохну чуть, ты не-не-не... обо-би-жайся...

    Неловко отсалютовал растопыренной ладонью и вышел вон.

    «Ну, дает, ну, артист! Устроил самодеятельность!..» — подумал я и с тяжелым вздохом засел продолжать свое оптимистическое сочинение о комсомольских подвигах студентов Литинститута.

    Вечером в какой-то общежитской компании я наткнулся на Рубцова. Он радостно протянул мне стакан с водкой:

    — Давай, секретарь, штрафную!

    — А не вода ли там?! — усмехнулся я.

    — Да ты чего?! Какая еще вода?! — искренне обиделся Рубцов.

    — А такая! Какую ты утром хлестал!

    — Чего хлестал?! Да у тебя грамм двести-то и было... — почти оскорбился Рубцов.

    — Да это же не водка была, а вода! Самая настоящая! И чего ты из себя пьяного корчил?!

    — А кто сказал, что я корчил чего-то?

    — Я говорю!

    — Да я ж отсыпаться пошел, тебе ж про комсомол надо было писать. Я похмелился и ушел, чтоб не мешать. А ты — корчил, корчил...

    — Да не похмелялся ты! Не похмелялся! Воду пил и водой запивал!

    — Что ты болтаешь! Совсем досекретарствовался! Не на пользу тебе комсомол! — упорно отказываясь меня понимать, с укоризной сказал Рубцов и подвинул ко мне стакан с водкой.

    Я махнул рукой, выпил водку — и совершенно не помню, чем закончилось очередное наше кружево. То ли дракой с последущими дружескими клятвами, то ли без драки, с угрюмой руганью и тихим расползанием по норам. Впоследствии, в более трезвых обстоятельствах, сколь я ни уверял Рубцова, что не водкой, а водой его потчевал, он только посмеивался в ответ.

    Как-то я рассказал об этом случае своему приятелю, врачу-наркологу. Медицинский человек, сам страдающий глубоководными запоями из-за семейных обстоятельств, был краток и категоричен:

    — ...Типичный алкогольный психоз. Рядовой пример внушения и самовнушения. Должно быть, этот твой Рубцов был очень доверчивым, человеком. Лакомая и легкая добыча хронического алкоголизма. Как правило, этой добычей становятся одаренные и добрые натуры...

    Думается, эта сухая характеристика полностью подходит Рубцову. Он был очень доверчивым и открытым человеком. И напрасно некоторые мемуаристы выставляют его замкнутым и даже подозрительным. Да, он был сдержан с малознакомыми людьми. Порой враждебно сдержан и напряженно замкнут. Но сие было всего лишь следствием нелегкой сиротской жизни, а не основой характера.

    Но одновременно я не помню и не могу представить Рубцова, выворачивающего свою душу наизнанку. Не могу представить его вопящим и бьющим себя в грудь от отчаянья: «...Жрать нечего! Жить негде! Дочь голодает! Сил нету! Тоска заела! Под забором сдохну!..»

    Подобный монолог вполне был бы уместен в его устах, ибо с лихвой соответствовал действительной жизни поэта. Однако никогда не слышал от него ничего подобного. Но многократно слышал и слышу оное от многих и многих неистребимых членов писательских союзов, чьи судьбы и жизнь многократно благополучней Рубцова, а литературные достижения необнаружимы даже с помощью микроскопа.

    И морды у них вовсе не от голода пухнут. Пухнут и кирпича не просят. И дети их на иномарках ездят. И квартиры у них в элитных районах. И не собираются они безвременно подыхать под трехметровыми заборами своих загородных особняков.

    Но жалуются всем и вся на жизнь подлую, клянчат, канючат, попрошайничают, халявничают — и не могут остановиться в мерзком самоунижении. И самое удивительное, что иные, ведая о лжестрадальцах, внимают и помогают им. И я не оставляю их без помощи, даже жалею иногда.

    И не жаль мне для них ни последнего куска хлеба, ни последней пули.

    Они и Рубцова поминают, призывая его пример на подкрепу своим лжемытарствам. Дурят и успешно охмуряют легковерных, но сами не верят никому ни в трезвом, ни в пьяном виде.

    А мне припоминается еще один анекдотический случай.

    Как-то загостился Рубцов на женском этаже общежития. Пришел благочинно на чай и «зачаевничался» до отключки. Девчата попытались привести его в чувство, но тяжел и беспробуден был сон поэта. Попросили меня забрать Рубцова, но у меня в это время гостили родичи — и я, философски осмыслив ситуацию, сказал:

    — Сам проспится. А проспится — пусть двигает ко мне.

    Но девчата оказались неугомонными, поскольку числились в старых девах. Странно! Каким образом они оказались в Литинституте? По путевке комсомола, что ли? Ну, тогда еще более престранно. А, может, я заблуждался на их счет — и продолжаю заблуждаться?

    Но Бог с ними, с девами непорочными, иные темные заблуждения порой лучше самых светозарных прозрений.

    Девы-девчата, видимо, чересчур озабоченные своей репутацией, уговорили известного поэта-песенника, автора неувядаемых шлягеров «Я трогаю русые косы», «Мне приснился шум дождя...» и т. п., Владимира Лазарева, в то время рядового слушателя Высших литературных курсов, помочь в освобождении их девичьей светелки от спящего тела Рубцова.

    Володя Лазарев тогда на здоровье не жаловался и легко откликнулся на просьбу.

    Пришел, сграбастал Рубцова с кровати, закинул поперек широкого плеча и, придерживая рукой, вынес в коридор, дабы притулить его до пробуждения у себя.

    И вдруг Рубцов очнулся и почти трезвым голосом сердито выкрикнул с плеча своего телоносителя:

    — А ты чего это меня несешь?! А?!.

    — Да ты, Коль, идти не можешь... — с добродушной невозмутимостью ответствовал Лазарев.

    — А... Ну тогда неси... — успокоенно выдохнул Рубцов и тотчас отключился.

    И после этого кто-то еще смеет упрекать поэта в подозрительности и недоверчивости. Да более доверчивых людей я не встречал в жизни!

    И, если честно, не очень жажду новых встреч, ибо доверчивость Рубцова — одно, а доверчивость черт знает кого — совершенно другое. И вообще — я по горло сыт собственным простодушием. И никто лучше друзей не сможет ударить тебе в спину. Только истинные друзья могут плюнуть мимо урны, а попасть прямехонько в твою душу.

    Нет, братцы, пить надо все-таки чуть-чуть меньше! И доверчивым и недоверчивым, и простодушным, и бездушным — и даже девам непорочным.

    Один Господь — судия поэту. Господь ведает о нас все, но нам упорно кажется, что только мы владеем своим тайнознанием.

    Нет, пить надо все-таки меньше...

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.