Глава шестая - Страницы из жизни Николая Рубцова - Л. Котюков - Исторические личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.

    Глава шестая

    — Как живешь-то? — спросил меня некто полупишущий, но исправно полнослужащий властям, прошлым и нынешним.

    — Да почти что не живу... Разве можно теперь прожить на гонорары... — уныло ответил я.

    — А на Западе никто не живет на гонорары! — с высокомерным, всеведующим назиданием сказал полнослужащий полуписатель и посмотрел на меня, как на пустой мешок из-под картошки.

    Я не остался в долгу и без назидания, с доброй улыбкой, выдал:

    — Вот и плохо, что даже на Западе не живут на гонорары! Раньше-то, худо-бедно, жили!.. И большие и малые писатели. И литература была... Вон как «Иностранкой» бывало зачитывались! А теперь, видать, перевелись. Поэтому и некому там стало жить на гонорары. И мы — молодцы!, — хоть в этой области сходу догнали Запад. Почти догнали... Скоро у нас совсем некому будет жить вообще, а не только на гонорары... Кроме таких, как ты!..

    Полупишущий полнослужитель поморщился, с тревожным усилием напряг свое служивое брюхо, опасливо посмотрел на меня, как на мешок с противотанковыми гранатами — и, не прощаясь, заспешил прочь.

    Я без сожаления посмотрел ему вслед — и мне тоже почему-то представился мешок, но не пустой, и не с гранатами, а полупустой с подмороженной картошкой, который мы с Рубцовым поздней молодой зимью почти донесли до общежития.

    Почему — почти?! Да потому что дырявым мешок оказался, да и попал к нам совершенно нелепо.

    Шли мы, не помню уже откуда, мимо Останкинского мясокомбината в тусклой декабрьской тьме. Мороз стоял лютый-прелютый, и мы спешили. Но не только из-за мороза, а чтобы успеть к пересменке вахтеров, ибо Рубцову после сессии было запрещено проживать в общежитии. А в суете пересменки легче было отвлечь внимание соглядатаев и провести его под родной казенный кров.

    Не нужно думать, что вахтеры наши были бессердечными людьми. Очень даже сердечными, особенно женщины.

    И вот идем мы вдоль кирпично-проволочной угрюмой стены мясокомбината, — и вдруг оттуда летит объемный тяжелый предмет, — и хрустко грохается в снег недалече от нас. А вослед за предметом со стены ловко спрыгивает мелкий неопознаваемый человек.

    — Стой! Стрелять буду! — крикнул я.

    Человечек всполошенно оглянулся, схватил было свою законную добычу, но, заслышав мое повтороное беспощадное: «Стой! Застрелю, ворюга!», налегке бросился наутек и навеки исчез за темным обледенелым углом.

    — Ну, живем! Можно поздравить нас с мясцом! — сказал я, наклонился и развязал мешок.

    Каково же было наше удивление, когда вместо возжеланного мясца или, на худой случай, печенки, мы обнаружили в мешке грязную, твердокаменную картошку.

    — Ну, зачем ты человека напугал?! И так у нас народ запуган до безобразия... — с укором сказал Рубцов.

    — А какого же черта он с мясокомбината картошку тащит?! Пыльным мешком его, что ли, огрели?! — угрюмо не согласился я. — Нашел, понимаешь, что тащить!

    — Ну мало ли из чего теперь колбасу делают... — глубокомысленно заметил Рубцов.

    — Ну, не совсем же уж из картошки!

    — Не совсем... А людей все равно пугать не надо.

    — Не надо! — согласился я, и спор наш погас, как спичка в метели.

    Мешок с картошкой оказался дырявым, но, просыпая мелочь, мы все-таки доперли его до общаги. Но тайна нашей случайной добычи так и осталась за семью печатями. Впоследствии я хотел написать крутой рассказ «Кровавая тайна дырявого мешка картошки с Останкинского мясокомбината». Но ум мой уперся, как в каменно-проволочную стену, в безысходный тупик, — и творческий замысел не осуществлен по сию пору.

    В общежитии мы поделились картошкой с дежурными.

    Она оказалась подмороженной, но и такая пришлась к столу — и вахтерши были на нас не в претензии. Я уже отмечал, что наши официальные соглядатаи в основном были сердечными людьми.

    Но вот незадача: на вахте, якобы в ожидании междугородних звонков, постоянно околачивались остроглазые и остроухие активисты праведной жизни.

    Иной раз сердобольная тетя Дуся, мир ее праху, нарочно строжала голосом: «Не пущу! И не уговаривай! У меня приказ!», но, лукаво кивнув в сторону какого-нибудь очередного внештатного «междугородника», тихо шептала: «...Попозжей... Щас я его пошлю кого-нибудь к телефону позвать... Пусть тогда Колька и проскакивает...»

    Простые служивые люди, как правило, привечали Рубцова, и отмечали. И не за стихи, которые они знать не знали, а просто так, как человека. И он удивительно быстро и хорошо умел сходится с людьми и находить общий язык вне литературы.

    Одно время у меня проживал мой друг и одноклассник Юра Судаков, совершенно несправедливо исключенный из 1-го Медицинского института за аморальное поведение. Парень был очень видный, вылитый актер Марчелло Мастрояни, огненный кумир женской публики тех лет. Вот и пострадал мой друг из-за этого случайного сходства, ибо в жизни во стократ превзошел своего экранного двойника. Жил он у меня нелегально, но чувствовал себя полным хозяином, ибо активно дружил с нашим женским населением, — и вахтерши иначе, как Юрочка, его не величали.

    Этот Юрочка нагло водил в общежитие черт знает кого, участвовал во всех попойках и разборках, величественно давал врачебные советы побитым литшколярам, — и все сходило ему с рук. А еще говорят: «Не родись красивым, а родись счастливым». Жаль, что в дальнейшем его судьба сложилась не лучшим образом и «...затерялась во мгле отдаленная пристань».

    — Это кто там выступает?! Чей это голос из помойки?! — грозно гаркал он, объявляясь в нужный момент на проходной. — А!.. Рубцов!.. А ну, молчать! Опять пьян?! Молчать! Пусть пройдет, тетя Дусь, под мою ответственность! У меня не пикнет!

    — Ну разве только под твою, Юрочка...

    Дружески собутыльничая с поэтом, он иногда и покровительственно поучал:

    — Стихи твои, Коль, в душу бьют. Особенно эти: «Затерялась во мгле отдаленная пристань. По канавам помчался, эх, осенний поток!» (Кстати, именно так пел свои стихи Рубцов, а не в той редакции, в которой они были напечатаны.) Режут без хирургического вмешательства. Молоток! Но как-то все у тебя однобоко, все деревня да колхозники полудохлые. А мы — врачи для чего живем?! Ты бы о врачах чего-нибудь сбацал.

    Что-нибудь типа:

    Стоит он в чистых брюках,

    Повязан марлей рот.

    Он кандидат наук!!!

    Берет он скальпель в руку,

    Вонзает в пищевод!..

    Ведь сердечно?! А?!

    — Сердечно... А о медсестрах можно?! — тихо улыбаясь, соглашался Рубцов и тянулся к стакану.

    — И о них давай, Коля! Без медсестричек врач, как дуб без листьев.

    А Рубцов, как бы откликаясь, читал:

    Высокий дуб. Глубокая вода.

    Спокойные кругом ложатся тени.

    И тихо так, как будто никогда

    Природа здесь не знала потрясений!

    И тихо так, как будто никогда

    Здесь крыши сел не слыхивали грома!

    Не встрепенется ветер у пруда,

    И на дворе не зашуршит солома.

    И редок сонный коростеля крик...

    Вернулся я — былое не вернется!

    Ну что же? Пусть хоть это остается,

    Продлится пусть хотя бы этот миг.

    Когда души не трогает беда,

    Итак спокойно двигаются тени,

    И тихо так, как будто никогда

    Уже не будет в жизни потрясений.

    И всей душой, которую не жаль

    Всю потопить в таинственном и милом,

    Овладевает светлая печаль,

    Как лунный свет овладевает миром...

    — Во-во! Хорошо!.. И про врачей с сестричками шарахни в том же духе!

    А душу надо все-таки жалеть, ибо она нас всегда жалеет... Но Рубцов, — увы!, — свою душу не жалел, но людей жалел. Примером может быть хотя бы такой случай. Вышеупомянутый Юрочка как-то отправился на свидание, прихватив поэта К. Однако, вскорости заявился обратно, злой и раздраженный.

    — Представляете, являются две фифы наштукатуренные, консерваторки, мать их так! Ну я первым делом: «А деньги, девушки, у вас есть?» Одна говорит: «Нет, только на метро...» А другая роется в сумочке и заявляет: «Вот, дала мама семьдесят копеек на мороженое...» — И все?! — говорю. — Все! — отвечают. Забрал я эти гнилые медяки и говорю: «— Да как вам не стыдно с такими страшными рожами без денег на свидания к порядочным людям ходить?! И вы думаете, что какой-то дурак на вас польститься? Да вас давно на помойке закапывать надо!..»

    Помнится, кое-кто из нас весьма возвеселился этому рассказу, почти до упаду. Но не Рубцов. Он поскучнел и резко сказал:

    — Так нельзя! Нельзя так издеваться над людьми! Глупые вы ребята! Дураки безмозглые! Жалеть будете!..

    Что ж, он прав: многие жалеют о своей забубенной молодости, а многие, увы!, уже не жалеют, но безысходно скорбят в мире ином. И жалеет ли кто их в мире этом неведомо...

    Вот такие лихие годы были, веселые и страшные. И откровенно скажу: если бы дали возможность пережить вновь это время, то не уверен, хватило бы на второй раз воли и сил. Но уверен, что так и осталась бы нераскрытой «Кровавая тайна дырявого мешка картошки с Останкинского мясокомбината».

    А кто-то все скулит по поводу бесповоротно сгинувшей безбедной гонорарной жизни. И ведь не из помойки скулит!.. Жили очень хорошо некоторые на гонорары в ту эпоху, и в эту тоже неплохо кое-кто живет, у нас и на Западе. И дальше будут жить. И слава Богу. И, слава Богу, что нам в радость был мешок подмороженной картошки взамен гонорара. Кем-то жизнерадостно сказано:

    Да что — стихи?! Они не кормят,

    Лишь только поят иногда.

    И все-таки надо, чтобы стихи кормили не только читателя, а напиться и без стихов можно в любое время дня и ночи.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.