Глава четвертая - Страницы из жизни Николая Рубцова - Л. Котюков - Исторические личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    Глава четвертая

    «Спасение России — в провинции!» — интеллигентно гаркнул некий лжефилософ с берегов Невы.

    Брехнул лжестрадалец — и не поморщился, и невская вода не потекла в обратную сторону.

    Но я не стал спорить, поскольку, как бывший провинциал, был польщен дарованной мне сверху ролью «спасителя», а также потому, что в тот день не собирался ни на какие спасательные работы.

    Провинция спасет Россию?!

    Задумался я и заспорил сам с собой.

    А разве провинция — не Россия? Для того, чтобы что-то спасти, надо для начала самому спастись. А нынче в иных провинциях такой разор, такой бред и сумбур, что впору столице приходить на помощь. Но столицы сами упорно ждут провинцию и правильно делают. И заодно не безуспешно приторговывают видом на жительство, то бишь треклятой пропиской, отсутствием коей маялся Рубцов. И ваш покорный слуга маялся — и миллионы, миллионы других наших соотечественников.

    А то, что несколько одиноких, немолодых людей организовали кружок по изучению философского наследия Бердяева в Тамбове или в Хабаровске — не залог спасения. Одинокие, бедные, образованные, тихие люди или переженятся, или устало перемрут. И никто никого не спасет.

    И вообще — не надо спешить окончательно спасать Россию. Не надо быть эгоистами... Надо и о потомках думать, дабы и у них была возможность отличиться на ниве спасения.

    Вопрос спасения России был, есть и будет открытым. И никогда не закроется, и не разрешится, — иначе это будет совсем не Россия.

    Но с неведомых пор вполне прилично укоренилась этакая идиотская греза, что в провинции, в тиши-глуши, самое надежное прибежите гениям и талантам.

    Вдали от всех парнасов

    И всяческих сует

    Со мной опять Некрасов

    И Афанасий Фет.

    Имея в виду провинцию, эти слова сказал старший товарищ Рубцова, замечательный русский поэт Владимир Соколов. К сожалению, тоже преждевременно ушедший от нас. Добрейший человек, который не только оделял нас похмельными трешками, но и название книги «Звезда полей» подарил Рубцову.

    Оно, конечно, так — «...вдали от всех парнасов...» Да не совсем так. Совсем не так!

    У нас не Германия, где при виде шествующего гения по чистой, узкой улочке маленького городка жители замирают и почтительно снимают шляпы. Так было во времена Гете. Кстати, не стоит забывать, что великий Гете еще был и министром в отличие от наших бездолжностных гениев. Впрочем, ныне в Германии от благополучия — напряженка с гениальными поэтами, но это уже другая тема, — и опустим ее ради краткости изложения.

    Россия, к счастью, а, может быть, к несчастью, — не Германия. В нашем гигантском Отечестве испокон гении рождались в провинциях, а умирали в столицах. За редким исключением, подтверждающим правило. Как говорится: не нами заведено — не нам и отменять.

    Но будоражили и будоражат вечнозеленые умы прекраснодушные мечты о провинциальном рае. Будоражат и советы антисоветские порождают: «Задохнешься, Колюня, в Москве-то!.. Задушит тебя она, подлая... Езжай-ка, старик, в Вологду, а еще лучше в Тотьму-Потьму... Там Русь-матушка, там подпитаешься соками-водами... Там, брат, хорошо!..»

    Хорошо там, где нас нет! О-о-о-чень даже хорошо! Но без нас, многогрешных.

    Нет, граждане — советчики-антисоветчики, пить надо все-таки меньше!

    В провинции жить большим поэтам, мягко говоря, противопоказано. Они постоянно на виду губернской или, еще хуже, уездной публики. Они в неотступном кругу праздного, да и чего уж там, завистного, ущербного внимания.

    — ...А этот-то! Ну, Рубцов... Вчерась еле до дома дошел, по заборам карябался. И баба при нем бродячая тоже без просыху. Подумаешь — знаменитость! Да чего он там напишеть?!.. Пьянюшка!..

    Или чуток интеллигентней, но не менее злей:

    — ...Люмпенизированное сознание. А от этого — нежелание быть цивилизованным человеком. Элементарное отсутствие внутренней культуры. А стихи? Примитивная спекуляция на патриархальности. Да разве могут такие, как он, быть наследниками традиций Тютчева и Фета! Абсурд!

    Действительно, полный абсурд. Лучший поэт России не имеет собственного угла в родном Отечестве — и с детдомовских лет неприкаянно скитается по городам и весям почти до самой смерти.

    Направленный всевидящий луч неустанно следует за усталым актером по тусклой, пыльной провинциальной сцене, — и нет спасения и схрона от сего слепящего, пронзающего, беспощадного ока. В провинции большому поэту сподручней не только создавать шедевры, но и сходить с ума, вешаться, стреляться, спиваться, в лучшем случае.

    Думая о Рубцове, я всегда вспоминаю гениального его земляка Константина Батюшкова, безжалостно брошенного демонами в омут безумия. И нет утешения моей душе. И комом стынут в горле слова: «Россия, Русь! Храни себя, храни!...»

    Возвращение гения к истокам есть смерть. Гений — это вечное метафизическое возвращение, — и потому, наверное, гибельно перенесение сего действа в план бытовой, физический. Рубцов давал себе четкий отчет по поводу вероятного печального исхода:

    Замерзают мои георгины,

    И последние ночи близки,

    И на комья желтеющей глины

    За ограду летят лепестки.

    Он обладал природным даром ясновидения — и оттого, в первую очередь, и уже от бездомства, во-вторую, так отчаянно цеплялся за проживание в чудовищном общежитии Литературного института.

    О, Боже, что ему виделось в тяжелых, предсмертных снах наяву?! Неужели смерть явила ему лицо свое в стенах нашего студенческого дома?! О, Боже, отчего он не разминулся с ней в пустом, полночном коридоре?!

    Удивительно зловеща и неудачна жилая общежитская глыба, годная разве что для дома быта или прокуратуры. Новейшие геологические исследования показали, что здание расположено в патогенной зоне, проживание в коей способствует депрессивным состояниям и психическим расстройствам.

    Придумали то ступор, то депрессию!..

    А мне одно покоя не дает:

    Как бился Достоевский в эпилепсии,

    Как падал Гаршин в лестничный пролет?!

    Не удивлюсь, если окажется, что это общежитие по самоубийствам стоит среди первых в стольном граде. Думается, без злого умысла, на радость демонам и бесам, вознесли строители над перекрестьем шумных магистралей семь зловещих этажей. По обычной российской дури, без учета патогенности и отдаленности от института, близ останкинского высотного телешприца.

    И не адмиралтейской иглой пронзены души, а электронной спицей телемонстра, — и мрачит взор небесное пространство.

    Пять с лишним лет я на себе испытывал отрицательное воздействие темных природных энергий — и, будучи вполне юным и здоровым, всеми силами, бессознательно и сознательно, старался отдалять вынужденное возвращение под казенный кров. Недавно мне пришлось по случаю переночевать в «родной общаге». И ничего не переменилось. Не буду говорить о переживаниях призрачной ночи ради краткости изложения. Укатил я из «благословенных мест» первым рассветным троллейбусом №3.

    «Вот счастие мое на тройке в сребристый дым унесено...» — иногда декламировал блоковские стихи хмельной Рубцов, грустно глядя вслед зимнему троллейбусу, увозящему в уютную известность нашу очередную столичную симпатию.

    Были, конечно, свои прелести в вольном проживании на улице Добролюбова 9/11, но ужасов было больше, да и со временем прелести обретали изначальный смысл этого темного слова.

    Но как не хотел Рубцов покидать пропитанные вязкими кошмарами стены! О, как безысходно и порой даже изобретательно оттягивал отъезд, ибо впереди на родине была смертельная безысходность. — и он ведал ее.

    Помнится, уже и билет был взят на вологодский поезд, на такси с рестораном оставалось. И времени было с запасом, в самый раз, чтобы успеть не напиться, но чтобы успеть к отправлению, — а вот поди ж ты...

    Высокая июньская гроза бушевала в просторе московском. Ливневая, теплая гроза. В грозу поехал я провожать Рубцова в хлебосольную Вологду — и буквально на глазах настроение его стало портиться. Как-то враз выдохлась тихая веселость и без выпивки осмурело лицо.

    — Давай дернем для храбрости! — угрюмо предложил он, как будто не на родину ехал, а куда-нибудь на рабские торфозаготовки в пустыню Сахара.

    Я, естественно, не отказался, хотя и без выпивки хватало бесшабашной храбрости в те благословенные лета. С большим запасом хватало — и не думалось, что поистратится сей запас раньше срока, и грустная опаска совьет крепкое гнездо в душе.

    Но чего боятся наши души, ежели они бессмертны?! Отчего в них страх?! Нет, не адов страх, а иной... Страх бытия, как небытия. Страх бессмертия, как смерти!.. Или еще чего?! Кто даст ответ?!

    Прибыв на вокзал, мы энергично двинулись в ресторан.

    Не буду растекаться в деталях ресторанного скандала, мало ли их было, этих скандалов. Остановлюсь лишь на стычке с капитаном внутренних войск, который за каким-то чертом подсел за наш столик. Капитан сразу активно не понравился мне, но активно приглянулся Рубцову. Мы даже чуть не рассорились из-за этого безвестного капитана, но, философски осмыслив происходящее, ибо деньгами распоряжался я, допив остатки водки, Рубцов круто перенял мою сторону — и весьма возвеселился, когда я зашвырнул гербовую фуражку новоявленного собутыльника в вечернюю железнодорожную толпу. И не зря возвеселился, ибо за скандалом ушел без него поезд на Вологду — и отсрочилось неизбежное возвращение, — и, может быть, смерть отсрочилась на день, другой.

    Ну, а капитан?! А черт его знает, куда он подевался?! Пошел фуражку свою искать... Может, и по сию пору ищет, ежели до майора не дослужился. Да и не знаю я никакого капитана.

    А которых знал, они давным-давно полковники, а иные облампасились — и на пенсии дачнохозяйствуют. А иных уже нет на этом свете. В каком звании воинском они на свете том, не ведаю и не желаю ведать раньше времени.

    Нет, братцы, пить надо все-таки меньше. И капитанам, и некапитанам, и поэтам, и непоэтам!

    Кто-то, пожалуй, упрекнет меня за некоторую безнравственность... О, Господи, как озабочены чужой, убывающей нравственностью иные весьма и весьма порядочные люди! Так озабочены, что боязно становится за них, за их всепогодную порядочность, за их собственную нравственность, в конце концов! Но дальнейшие рассуждения о морали и нравственности я опускаю ради собственного покоя, а не для краткости изложения.

    На следующее утро один из поклонников Рубцова, очень-очень высоконравственный гражданин, с шикарной квартирой на Арбате и при трехэтажной даче в Переделкино, узрев нас, не скрыл искреннего огорчения по поводу задержки поэта в столице — и почти без раздражения помог не только опохмелиться, но и призанять денег «до завтра» на дорогу. А когда я завел разговор о прописке Рубцова в Москве или где-нибудь в Подмосковье, поскольку в данный момент поэт был отовсюду выписан и фактически был бомжем, покровитель вспылил, возгневался и жестко попрекнул нас в меркантильности и еще в чем-то мещанском.

    Брякнул нам возмущенно вслед что-то вроде:

    «...О душе надо думать, а не о прописках!.. Живите, как птицы небесные!.. С народом надо быть, с народом!..»

    И захлопнул за нами тяжелую, высокомерную, многозамочную дверь своей наследственной квартиры.

    Подобные призывы в изобилии сыпались с литературных высот на усиленно лысеющую от затяжного бездомства голову поэта.

    Был у нас в институте профессор Друзин, большой любитель стихов Рубцова, в прошлом матерый литературный громила и референт при Сталине по журнальным вопросам. Человек был очень неглупый, а иногда словоохотливый.

    Как-то я поинтересовался:

    — А почему при Сталине не открывались новые журналы, ну типа «Юности»?

    Друзин нахмурился, он терпеть не мог тогдашнюю «Юность», но потом усмехнулся и поведал:

    — Вы думаете, мы ретроградами были и ничего нового не хотели?! Ошибаетесь, господа! Писали вождю докладные записки. Неоднократно писали, особенно после войны, о необходимости новых периодических изданий. Но он упорно оставлял их без внимания, хотя обычно все литературные вопросы разрешал без промедления. И вот однажды, после обсуждения кандидатур лауреатов на Сталинские премии Иосиф Виссарионович попросил меня задержаться. На его рабочем столе высилась подборка всех литературно-художественных журналов за один месяц, кажется, за октябрь. Сталин ткнул погасшей трубкой в сторону журналов и сказал: «Вот, с трудом управился прочитать всю эту месячную продукцию!.» Хитро улыбнулся и вопросил: «А что — у кого-то есть больше свободного времени для чтения, чем у Сталина?..» Но не стал томить нас растерянным молчанием и грустно ответил сам себе: "Наступит пора, — будет больше свободного времени у Сталина, будут и журналы новые. Но будет ли их читать народ?..»

    Пора наступила. У Сталина в распоряжении вечность. И он в полном распоряжении вечности. А народ наш, просвященный мыльными телесериалами и криминальной дрянью, от художественных журналов воротится, как избалованный ребенок от нормальной, здоровой пищи.

    — А Сталин действительно читал все журналы? — продолжал любопытствовать я.

    — От корки до корки... — сухо оборвал разговор Друзин.

    И вот как-то отставной сталинский референт посетовал:

    — Хороший поэт Рубцов, но какой-то успокоенный стал в последнее время, безнадрывный...

    Я передал эту критику Рубцову. Обычно спокойный на сей счет поэт вдруг встрепенулся, вспыхнул, зло высверкнул глазами и почти выкрикнул:

    — Байронизму им, видите ли, не хватает! Надрыва!.. Чтоб струна скорей лопнула!.. Да и так уже!..

    Оборвал себя и тихо поскучнел.

    О, это отчаянное: «Да и так уже!» Если бы знать! О, если бы знать! Но никто ничего не знает! А ясновидение не есть знание. Ясновидение — это воля Господня. Сия воля владеет человеком, а человек не владеет ничем. Ах да, владеет информацией, все большей и большей. И последнее, скудное знание свое безоглядно обращает в информацию.

    Что такое поэзия?! Бессмысленный вопрос. Но ответить на него можно вполне осмысленно. Поэзия — это то, что нельзя выразить в прозе. Но нечто существующее и несуществующее невозможно выразить и поэзией. Что есть это нечто?! Опять бессмысленный вопрос. Хотя и на него можно ответить вразумительно. Но воздержимся от ответа. Пересилим себя. Так будет лучше — и для вопрошающих, и для отвечающих. Хватит вопросов! Поговорим просто так... Не получается? Ну, тогда помолчим, ежели, конечно, получится.

    Известный критик Лобанов в давней своей статье «Сила благодатная» о творчестве Рубцова писал: «Психологическая объемность поэтической мысли невозможна при рассудочном миросозерцании, она требует прорыва в глубины природы и народного духа».

    В основе мысль верная и четкая. Но вот почему «требует прорыва»? От Рубцова требует? Как будто многие спокойно прорываются куда надо, а Рубцов не желает, хоть тресни. Да, да, именно в таком плане была написана статья, с откровенным призывом к прорывам и надрывам. Милейший Михаил Петрович, увы!, как и Друзин, не понял, что этот прорыв состоялся — и сила сего прорыва по сию пору движет русскую поэзию, и не только поэзию.

    Человек еще до своего рождения наделен волей не только к жизни, но и к смерти.

    Некий интеллектуал, предпочитающий читать Набокова на английском, высокомерно заявил, что воля к смерти у Рубцова преобладала над волей к жизни. Думается, подобное умозаключение неслучайно. Ежели вышеупомянутый господин и Пушкина предпочтет читать на английском, то еще до больших откровений дойдет.

    Воля жизни в Рубцове преобладала над смертью!

    Говорю об этом категорично, ибо знал поэта не только по его стихам, хотя порой стихи говорят о творце то, что и ему самому неведомо. Но это неведомое — в наших душах, ибо как глаголет старая истина: «Человек — мера всего существующего и несуществующего». Как бы несуществующего! Ибо нет ничего несуществующего. Все субъективное есть объективное. И никто не знает: явь порождает сны или сны порождают явь?..

    И Рубцов не знал. Но знал, что смерть есть неизвестная форма жизни. Знал, что умрет, но не верил в это. Верил в эту жизнь и любил эту жизнь, а не какую-то иную.

    Поэт очень любил жизнь, но, к сожалению, жизнь его не очень любила. За что?! А это уже вне человеческого разумения. Как и вне разумения страшные провидческие строки:

    Я умру в крещенские морозы.

    Я умру, когда трещат березы.

    Но еще раз жестко заявляю: Рубцов не искал смерти. Он жил вечным возвращением, а не возвращением в небытие. Поэтому с тяжелой душой воспринимал призывы надрываться и рваться в глушь, к тетке, в Саратов. Да и не было, к сожалению, у него ни добрых теток, ни дядек.

    Думается, что так называемые поклонники, ведали о сем, но со смешками, добрыми улыбками, сочувственными вздохами приветствовали его бездомство, скитания, неприспособленность к социалистическому общежитию — и возвращение в смерть. Так было удобнее и для них персонально, и для жестокой тайной системы, которой они служили и служат в страхе по сию пору. И неизбывен этот не Божий страх, — и нет ему конца во времени земном.

    Страдания закаляют душу, но еще и ничтожат, и унижают. Потребительское отношение к таланту в России доходит до безобразия. И все равно потребители еще чего-то требуют. И очень часто потребители обращаются в завистников.

    Это мертвому можно могилу в хорошем месте отвести, по блату в земле с песочком, и памятник поставить на скорую руку. А живому — ни прописки, ни жалкой комнатушки, ведь он живой... А ведь одного звонка высокопоставленных покровителей Рубцова хватило бы и на прописку, и на стандартную однокомнатуху где-нибудь в Чертаново или, на худой случай, в Реутово. Но не звонили, как-то руки не поднимались.

    И в то же время по разнарядке тайной системы в столицу выписывались литературные бездари — и наделялись всеми номенклатурными благами, от квартир на улице Горького до престижных дач в Переделкино. Среди сей публики были и «горячо любящие» его вологодцы, земели, в рот им дышло. Многие живы по сию пору, выдают себя за друзей Рубцова и плачутся лживыми слезами в чужие бронежилеты о «незабвенном Колюне».

    У Рубцова было множество житейских недостатков. Но почему, черт возьми, большой поэт обязательно должен быть праздничным подарком для окружающих, ежели сами окружающие, мягко говоря, не юбилейные сувениры?! Но вот поди ж ты — все почему-то желают зреть талант в подарочном исполнении, заодно требуя от него прорывов и надрывов.

    Поэты прощают всех, но поэтам ничего не прощают. За редким исключением, подтверждающим правило. Не было этого прощения и Рубцову — и, в первую очередь, за его главный недостаток — он был живым.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.