Глава третья - Страницы из жизни Николая Рубцова - Л. Котюков - Исторические личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    Глава третья

    Тайны духовного мира художника...

    Ох, уж эти невыносимые тайны, ох, уж невыносимые открыватели сих тайн, легионеры чертовы! Что вы можете открыть?!

    Что свобода — это отсутствие страха? Страха Божьего!!

    Ну, уж увольте... Все ваши открытия — ложь, тщета и морок! Ваше призвание — сокрытие. Сладострастное, и безнадежное призвание. Подвизайтесь на сем поприще — и радуйтесь, что до смерти времени необозрима нива бесплодия. И оставьте в покое тайны вечности, тайну души творца, ибо сия тайна неведома самому творцу, — и неведение есть одно из условий истинного творчества.

    Я знаю, что безответны мои призывы — и не умалится число желающих топтаться грязными, вонючими сапогами в чужих душах, но все-таки на что-то надеюсь. Тупо, бессмысленно, печально. Может, на чистые сапоги, а может, на белые тапочки, которые очень к лицу известным и безвестным любителям чужих тайн и горестей. Надеюсь, помимо воли. Против себя надеюсь.

    Слава Богу, что Рубцову давным-давно не нужны ни тайны, ни надежды. А свою тайну он ценил, уважал и, может быть, даже побаивался.

    Как-то совершенно случайно я застал его за чтением собственной книги. Это была знаменитая «Звезда полей». Он торопливо сунул ее под подушку, но я был очень весел и бесцеремонно вопросил:

    — Ну, как книжица?!

    — А ты знаешь — ничего получилась, — не раздражаясь моему подгляду, задумчиво, как самому себе, сказал Рубцов. — Не все, конечно, но ничего... Ничего... — весело высверкнул глазами и добавил: — А интересно читать самого себя... Я вот сегодня впервые себя прочитал... Будто и не я книгу написал... Да и во многом не я...

    Мне думается, не редакторов имел в виду Рубцов, признаваясь в странном отчуждении от написанного и изданного. Но это было не отторжение себя, не отстранение от созданного, а признание соучастия Всевышнего.

    В те годы в моде была этакая киноактерская отстраненность, этакая многозначительная причастность к тайнам на заурядных лицах. Отечественные интеллектуалы грезили Камю, с тупым захлебом зачитывались его программной работой «Посторонний».

    «Экзистенциализм!.. Экзистенциализм!!..» — глухо ухало из интеллектуальных помоек.

    А главный столп этого, черт!, язык сломаешь, экзистенциализма Жан Поль Сартр гостил в СССР и благосклонно соизволил посетить Литинститут им. Горького.

    Не помню, был ли на встрече с ним Рубцов, но явственно помню значок с изображением председателя Мао на лацкане гуманнейшего Сартра.

    Нет, братцы горемычные, пить надо все-таки меньше — и экзистенциалистам, и неэкзистенциалистам, и маоистам, и коммунистам. А то ведь запросто можно перепутать эссенцию с экзистенцией, а тормозную жидкость с мятным ликером...

    По Сартру свобода есть отрицательность по отношению к бытию. И Рубцов, ей Богу, мог вполне служить живым примером сей отрицательности. Но только не для посвященного!..

    Рубцов ни от чего не отстранялся, разве что от плохих людей... Но и то не очень... А свобода была его сущностью, но это была Божественная свобода, — и не зря им четко и кратко сказано:

    О чем писать?! На то не наша воля!

    Божественная воля диктовала строки, — и он был истинно свободен в Божественной воле, а не маялся лжепризраками чужих философских теорий.

    С моста идет дорога в гору

    А на горе — какая грусть! —

    Лежат развалины собора

    Как будто спит былая Русь.

    Былая Русь! Не в те ли годы

    Наш день, как будто у груди,

    Был вскормлен образом свободы,

    Всегда мелькавшим впереди!

    Эти вещие строки он как бы обронил мимоходом. Они были опубликованы, — и удивительно, никто не видел в них крамолы. А ежели б подобное было сказано кем-нибудь из диссиденствующих?! О, эти бы строки переписывали, перексерокопировали, заучивали бы и декламировали под тремя ватными одеялами.

    А образ свободы и ныне все мелькает и мелькает... И все впереди... Но упорно блазнится, что давным-давно позади...

    А как же советская железная цензура и дубопаркетный редакторский беспредел?! Как это они прозевали Рубцова?! Как это они профукали такого поэта?! А вот так — взяли и просмотрели: «...пущай живет — все равно, рано или поздно подохнет!..» К сожалению, оказалось рано!..

    Неизмеримо количество стенаний, отчаянного бессилия и бессильной ненависти, порожденной этой системой редактуры.

    О, истошные вопли; о, разрываемые рубахи о, разбитые стаканы! И по сию пору слышится неугомонное честноголосье:

    — ...Да у меня б во книга вышла! Да если б не цензура, — мать ее так!, если б не эти перестраховщики издательские я б такие стихи гроханул, — Россия вздрогнула б! Лучшие строки покорежили! У, гады! Ну, ничего, ничего! Еще поквитаемся!.. Еще придет наше времечко!..

    Пришло, не заставило себя ждать. Не зря орали. Но тогдашние мелкие издательские бандиты действительно обладали зверским чутьем на все талантливое — и по мере возможностей давили и выдавливали из советской поэзии русскую поэзию. Помогали — и порой совершенно бескорыстно — пробиваться наверх хроническим бездарям, а таланты пробивались и, увы, убивались сами. Но вот незадача, сгинула в небыль и в демократию партийная цензурная нечисть, запаршивели, растеклись, растворились в литературном бомжатнике былые всесильные редактора и крысы-редактрисы, а где же книги, от которых должна была вздрогнуть матушка-Россия?! Куда это они грохнулись-подевались, в каких закромах Родины и Союза писателей России таятся?!

    И другая песня слышится. Талдычат честные, неугомонные голоса:

    — ...Эх, рынок чертов! Управы на них нет, издают хрен знает что! Но ничего, ничего! Найдем спонсоров — такую книгу грохнем, — Москва вздрогнет!

    Оказалось, что отстраненный, свободный рынок страшней партийной цензуры. Во сто крат страшней. И оказалось, что свобода это не отсутствие страха, а совсем другое отсутствие. И вот уж, не думали, не гадали, а воплотились розовые грезы достопочтенного Сартра, — и свобода стала истинной отрицательностью по отношению к бытию. Но не знают рабы, что остались рабами и земля подавилась пустыми гробами...

    Удивительно, но никогда не слыхал от Рубцова сетований по поводу редакторского произвола, хотя доставалось ему с лихвой. Достаточно прочитать его редкие письма друзьям и издательским прихлебателям.

    Но не удалось бесам цензуры погасить свет «Звезды полей». Не вздрогнула от этой книги Россия, но, наконец, вздохнула в полную грудь, — свет ее и поныне спасает наши души от мрака и погибели. И мера сему свету — вечность. А супротив вечности — ничто демоны и бесы. Зримые и незримые, существующие и несуществующие, прошлые и грядущие.

    А время?! Время — тень вечности. Категория жестокая, злая, но — увы! — необходимая. В поэзии время жестоко расставляет все по местам, как бы способствуя кристаллизации вечности и выпаданию в осадок бесчисленных «гороподъемных» шедевров типа «За далью даль», «Суд памяти», «Братская ГЭС», «Лонжюмо» и т. д.

    Но в те годы производители стихотворческого метража гордо реяли на поверхности и выше поверхности общественной жизни, гремели, громыхали — и свысока взирали на истинных творцов. Числили в чудиках Тряпкина, Глазкова, Прасолова — и, естественно, Рубцова. Дескать, чирикают там чего-то, ну и пусть себе чирикают... Кто их услышит за громовым, эстрадным «Миллион, миллион алых роз» или «Был он рыжим, как из рыжиков рагу»: вознесенско-рождественским.

    А ведь пророческие строки: здесь и предчувствие грядущей инфляции, и портрет Чубайса в натуре «Был он рыжим, как из рыжиков рагу!..» И какие фамилии: Твардовский, Вознесенский, Рождественский!.. Княжеские фамилии, не то, что какие-то холопьи — Тряпкин, Прасолов, Рубцов, Кузнецов, Казанцев, Котюков...

    Впрочем, и фамилия Пушкин не очень благозвучна, да и Тютчев как-то не очень. Но опустим рассуждения о фамилиях и псевдонимах ради краткости изложения.

    Но иногда властители поэтического олимпа того времени снисходили до литературных «холопов» и даже помогали. И поистине можно склонить голову перед редакторским подвигом Ленинского лауреата Егора Исаева, который вопреки всему и, может быть, в первую очередь, вопреки самому себе, дал добро на выход в свет в издательстве «Советский писатель» этапной русской книги «Звезда полей».

    И не надо нынче уважаемому Вадиму Валериановичу Кожинову, много сделавшему для пропаганды творчества Рубцова после его смерти, уверять публику, что он открыл нам поэта при жизни. Сие открытие принадлежит другим. И что-то я не припомню, чтобы мы занимали «в долг» с Рубцовым на опохмел у Кожинова. Вот у Конева занимали, у Наровчатова неоднократно, даже у Марка Соболя и Натана Злотникова...

    Нет, братцы, пить надо все-таки меньше! И издателям, и неиздателям, и редакторам, и нередакторам, и бывшим членам Союза писателей СССР, и нынешним многочленам с будущими членами Союза писателей России! А петь можно и без пьянки:

    В этой деревне огни не погашены.

    Ты мне тоску не пророчь...

    И кое-кто поет. Поет и не думает о водке.

    Да и чего о ней думать?!

    Она сама никогда нас не забывает.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.