Глава девятая - Страницы из жизни Николая Рубцова - Л. Котюков - Исторические личности - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.

    Глава девятая

    У Рубцова были сложности с учебным процессом, но не по причине слабых способностей, а из-за мелких провинностей, которые иному студиозу были, как с гуся вода. Но к Рубцову липли, как банные листья к известному месту. Не зевали шустряки-бесы и творили свои шустрые дела. Но на то они и бесы, чтобы не зевать.

    Рубцов был отчислен с очного отделения на заочное, — и все его попытки перейти обратно на дневное были безрезультатны. Стало быть, он автоматически лишался временной московской прописки и права проживания в общежитии за исключением экзаменационных сессий, на которые мощной гурьбой со всего света слеталась вся заочная пьянь Литинститута.

    О, сколь лишней головной боли порождали эти сессии у многострадального ректората! Сколь постороннего и подчас совсем небезобидного люда оказывалось под крышей общежития в те периоды!

    Как правило, по окончании сессий заочников организовывались карательные команды по выдворению зажившихся гостей и не гостей столицы, возглавляемые комендантом по кличке Циклоп. Сей Циклоп, кажется, его звали Николай Андреевич Полехин, по слухам служил раньше в органах. Но какой комендант тех времен не служил в органах? Да и нынешних тоже... В России без службы в органах противопоказано быть комендантом даже института Благородных девиц, а не то что буйного общежития Литинститута имени Горького. И не так уж зловещ и страшен был наш Циклоп, как его порой малюют, не в полной мере соответствовал своей людоедской кликухе. Но к обязанностям своим относился добросовестно, — и ничего тут плохого нет, ежели человек радеет за чистоту, тишину и спокойствие доверенного ему объекта.

    Во время карательных рейдов ему иногда приходилось привлекать милицию, ибо не так просто было выдворить иных обнаглевших окололитературных приживал. И, естественно, под горячую руку попадался Рубцов. Такой уж у него бытовой талант был, черт возьми!, помимо гениальности. А тут еще во все горло распевается, аж этажи дрожат:

    Я в ту ночь позабыл все хорошие вести,

    Все призывы и звоны из Кремлевских ворот.

    Я в ту ночь полюбил все тюремные песни,

    Все запретные мысли, весь гонимый народ.

    Ну, сколько предупреждали этого Рубцова — ну, не пой ты своих песен! Ну, просто грех не среагировать бывшему работнику органов,— и хвать крамольного Рубцова! И за ушко, но не на солнышко и не на Лубянку, а просто-напросто вон из общежития.

    Ну, так что же? Пускай осыпаются листья.

    Пусть на город нагрянет затаившийся снег.

    На тревожной земле, в этом городе мглистом,

    Я по-прежнему добрый, неплохой человек.

    — ...Человек-то он, может, впрямь неплохой. Но пусть дома пьет и свои песни распевает! — был ответ коменданта заступникам. А на сетования, что Рубцов детдомовец и бездомник, был совсем уничтожающий ответ:

    — ...Вместо того, чтоб впустую на гитаре бренчать, нашел бы какую-нибудь дуру с московской пропиской — и оженился бы, а не бездомничал бы без дела. Вон сколько баб кругом незамужних, рубль ведро!..

    Но не шли впрок разумные советы коменданта, не складывалась семейная жизнь у поэта ни в столице, ни в провинции. Зато складывались отношения с ненормальными, окололитературными дамочками, так называемыми поэтессами, черт бы их драл.

    Эх, дихлофосом бы их!!!

    Но, увы, запасы поэтесс в России явно превосходят запасы ядохимикатов. Да и бесы с демонами не зевают, «скрашивают» одиночество поэтов поэтессами, — и обращается одиночество смертью.

    И вместо разумного бытоустройства Рубцов прятался и отсиживался в чужих комнатах, дабы продлить свое незаконное проживание под казенной крышей.

    Я пытаюсь представить в данной унизительной ситуации Федора Ивановича Тютчева или Афанасия Афанасьевича Фета, в чей ряд по праву уже при жизни встал Николай Михайлович Рубцов,— и не могу, хоть убей! Бессильна моя фантазия!

    Воистину трижды прав Достоевский, сказавший, что русская жизнь богаче любой фантазии.

    Нет, братцы родимые, пить надо все-таки меньше! Всем поголовно и поротно! И пьющим! И как бы непьющим!

    А то и впрямь вместо бессмерных строк:

    В горнице моей светло.

    Это от ночной звезды.

    Матушка возьмет ведро,

    Молча принесет воды.

    можно во все воронье горло выкаркнуть пошлую пародию:

    В горнице моей светло,

    Выпил я твои духи.

    Трезвый Михаил Светлов

    Пишет за меня стихи.

    Кстати, какой-то досужий критик, анализируя бессмертное стихотворение Рубцова, глубокомысленно заключил:

    «Это ж поэт с похмелья мается... А мать, жалея сына, берет ведро и приносит ему воды...»

    М-да! Глубоко копнул аналитик, глубже собственного роста. Так и хочется опять воскликнуть в сердцах: «Самому надо пить меньше!..»

    Но сдерживаю вопль души и популярно объясняю: это стихотворение-сон. Все происходит в вечности. Поэт видит во сне мать, которую потерял в возрасте пяти лет. В вечности поэт встречается с матерью — и ночная звезда в вечности. И нет в вечности ни унижения, ни похмелья. И не об этой ли истинной вечности гениальные строки нелюбимого Рубцовым Маяковского:

    Вы ушли, как говорится, в мир иной.

    Пустота. Летите, в звезды врезываясь.

    Ни тебе аванса, ни пивной.

    Трезвость.

    Возможно, кто-то посетует, что я вспоминаю лишнее взамен необходимого.

    Но кто способен в сей жизни отличить лишнее от необходимого?! Кто?!..

    — Да любой мало-мальски протрезвевший человек! возвопят луженые глотки.

    И я на данный момент по глупости почти также подумал, несмотря на свою унылую трезвость.

    Но хохот потусторонний в ответ на луженое разноголосье и думы мои усталые. Но никто не слышит громового хохота, хватит, что я слышу. Слышу и молчу.

    И летят огни воздушные, и гудят огни подземные.

    И мается живой огонь между молчанием и безмолвием.

    И чудится вдруг, что время — это вечность, случайно сошедшая с ума.

    Самое необходимое порой абсолютно излишне в сей жизни.

    Самое возможное запросто обращается недостижимым.

    Самое невозможное вполне осуществимо.

    Заурядно свершается и незримо для нас становится заурядной обыденностью.

    И, может быть, эта серая обыденность и есть последнее счастье бытия.

    И совершенно бесполезное, как дохлый таракан, может запросто объявиться необходимым и разрешить тайну жизни и смерти.

    Вот так-то!.. Уф, аж пот прошиб от попытки выбиться из дегенератов в идиоты. Славный, здоровый, рабочий пот. Хорошо, даже умываться не хочется.

    Но не молкнет хохот потусторонний. Но никто не слышит его. И я уже не слышу. А тот, кто слышит, думает ненастно: «...Соседи-сволочи за стеной гогочут. Сделали евроремонт, налопались колбасы вареной с булками — и торжествуют от своей глупости и неуязвимости. Чтоб вам лопнуть от этой колбасы! Не колбасу надо любить, а Родину! У, сволочи!...»

    — Ха-ха-ха!!! Го-го-го!!! — будто со всех четырех сторон света.

    Но ошибается всеслышащий, нет резона хохотать соседям, ибо у них в квартире уже несколько лет обитает живой покойник и мрачит своей живостью рассветы и закаты, мрачит свежие обои с розами, мрачит ореховый мебельный гарнитур и прочую импортную рухлядь в одночасье, вместе с пустыми бутылками, ставшей необходимой самому жалкому обывателю, обитающему в пространстве по имени Россия.

    И смеюсь я сам над собой! Но сам себя не слышу

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 12      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.