IV. Отношение туранской истории к истории славянства - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   59.  60.  61.  62.  63.  64.

    IV. Отношение туранской истории к истории славянства

    Моравия и Мадьяры с половины IX до начала X века, — (Спб. 1881). Диссертация К. Грота

    Только что названная книга г. Грота имеет непосред­ственное отношение к гуннскому вопросу, и тем более, что автор ее берет для своей задачи широкую основу и предпосылает событиям IX века продолжительное вступ­ление, под заглавием «Взгляд на судьбу средне- и нижне­дунайских земель до начала IX века». Здесь он пытается выяснить те народности и те народные движения, сце­ною которых были данные земли, начиная с готов и даков и кончая аварами. Казалось бы, подобное выясне­ние в наше время немыслимо в ученой диссертации без тщательного пересмотра вопроса о гуннах и водворении славян на Дунае. Однако что же мы видим? Подробно пересматривая, например, вопрос о происхождении ру­мын и возвращаясь к нему не один раз, г. Грот почти обходит гуннов и славян. Ибо нельзя же считать учеными рассуждениями следующие о них фразы, разбросанные там, сям: «Воинственная кочевая орда монгольского пле­мени гуннов, оставив по каким-то неизвестным нам при­чинам степи Средней Азии, во 2-й половине IV века,

    устремилась на запад, в Европу. Увлекши с собою встре­тившиеся на пути массы других кочевников, по всей вероятности турецкого, а может быть, также и финско­го племени, она, возрастая в количестве, неудержимым потоком хлынула в степи нынешней Южной России» (33). «Есть достаточное основание предположить, что с гуннами проникли на Дунай первые толпы славян». «Эти толпы славян могли быть увлечены с берегов Днестра, где они до прихода гуннов жили под властью готов. Были ли они невольно захвачены гуннским потоком или присо­единились к нему, по собственному побуждению, ска­зать трудно. Первое нам кажется вероятнее. Неизвест­но также, составляли ли славяне в гуннской орде нечто отдельное, например, род особых славянских дружин, или они представляли один из элементов того разнород­ного сброда, каким в сущности была орда собственно гуннская». «Во всяком случае эти первобытные, может быть, и довольно многочисленные, славянские толпы были, так сказать, еще случайными пришельцами на бе­рега среднего Дуная». «Побежденные восставшими про­тив них готами и гепидами, толпы гуннов разбрелись, по-видимому, в разные стороны, часть их вернулась, кажет­ся, в свое прежнее временное местожительство — на берега Черного моря» (35—36).

    На каких данных, на каких источниках основаны все эти кажется и может быть, остается для читателя неиз­вестным. Любопытно то основание, на котором предпо­ложено первое проникновение славян на Дунай вместе с гуннами. Этим основанием служат «показания Приска, оставившего описание своих впечатлений о путешествии и пребывании у Аттилы» и «указание Иорнанда, называ­ющего пиршество на могиле Аттилы стравой, словом чисто славянским». В высшей степени характерно это повторение прежних домыслов, что славянские черты, представленные Приском, относятся не к гуннам, а к славянам, бывшим в их орде, и что слово страва заим­ствовано гуннами у подчиненных славян. Выходит, будто Приск и Иорнанд, говоря о гуннах, описывали не их самих, а подчиненных им славян. Между тем последний

    ясно и положительно говорит, что слово «страва» при­надлежало самим гуннам (Stravam super tumulum ejus, quam appellant ipsi. etc.). И есть ли какое вероятие, чтобы такой важный бытовой обряд, как торжественное погре­бальное пиршество, гунны называли не собственным, а чужим словом? Следовательно, та историческая школа, к которой принадлежит Грот, просто-напросто отрицает прямые и положительные свидетельства непосредствен­ных источников. С помощью подобных приемов, он, ко­нечно, легко отвергает мнение о давности славян на Дунае и признает «первое их появление там (в виде военных дружин в гуннской орде), относящимся к V веку, а первое расселение их народными массами — к VI веку» (23). С вопросом о древних поселениях славян на Дунае тесно связаны свидетельства источников о дунайс­ких сарматах, и необходимо было выяснить сих после­дних. Если г. Грот не отождествляет их со славянами, то должен был расследовать, кто же такие были эти сарма­ты. Но он преспокойно употребляет следующие выраже­ния: в маркоманской войне «приняли участие не только маркоманны, квады, но и другие германские и сарматс­кие полчища» (28); «многочисленные германцы и сарма­ты, переселенные сюда римлянами» (31). Подобные вы­ражения повторяются и далее на многих страницах; но читатель так и остается в недоумении, что такое автор разумеет под именем сармат: разумелся ли под этим названием какой-нибудь живой народ или это название есть пустой звук?

    В таком же роде идут и дальнейшие гадания о поселе­нии славян в Средней Европе. Как первые славянские толпы проникли сюда, следуя за ордою гуннов, так по­том, «в деле заселения новых территорий и политическо­го объединения им помогли две другие орды турецкого племени, сначала болгары, потом азары» (56). Оказывает­ся, что славяне постоянно притекали на Дунай в хвосте турецких племен, и притом втихомолку, украдкою от исторических свидетельств. Все эти их незаметные для истории движения в хвосте турецких орд только предпо­лагаются. А такое предположение оказывается необходимым, потому что иначе как же объяснить появление несомненно славянских народов и государств в последу­ющие века. Если бы вместо подобных гаданий и предпо­ложений автор ученой диссертации постарался на осно­вании прямых исторических свидетельств выяснить, кто такое были гунны и болгаре и на чем основаны мнения об их монгольстве и татарстве, тогда гадания и домыслы о незаметных движениях славян в Среднюю Европу и на Дунай устранились бы сами собою. Но до такого крити­ческого отношения к помянутым мнениям еще не достиг­ла та историческая школа, из которой он вышел.

    Вследствие неверного представления о Болгарском царстве, будто бы основанном Татарскою ордою, не вы­яснились отношения этого царства к Моравской держа­ве, так называемая Тисская Болгария и болгарское влады­чество в Трансильвании; хотя этим предметам у него посвящено немало страниц (85—97). Став на ложную точку зрения, автор поневоле отвергает свидетельство Анонима Нотария о том, что мадьяры нашли болгарские княжества на территории древней Дакии. Положим, Ано­ним позволил себе разные вымыслы, но он был тенден­циозен собственно по отношению к мадьярам; а с какой стати было ему выдумывать что-либо говорившее в пользу широкого распространения болгар к северу от Дуная. И тут же как нарочно приведены факты, его подтверждаю­щие, именно одна грамота XIII века, вспоминающая о болгарском владычестве в Трансильвании, и славянское наречие трансильванских болгар, отличавшееся архаи­ческими особенностями (92—93). Каким же образом эти болгаре, обитавшие там до прибытия мадьяр, могли со­хранить древнейшие формы славянского языка, если бы они не были славяне? Такой естественный вывод, по известным приемам школы, устраняется следующим пред­положением: славяне трансильванские принадлежали к ветви славян болгарских (94). Заметьте, они принадлежа­ли не к болгарам собственно, а к болгарским славянам. Но что это за племя, болгарские славяне, и откуда оно взялось, такие вопросы или остаются без ответа со сторо­ны школы, или вызывают ряд новых домыслов и предпо­ложений.

    Точно так же поверхностно выясняется далее племен­ное происхождение мораван. Хотя в заглавии книги сто­ит прежде всего Моравия; но оказывается, что вопрос о народности мораван не входил в задачу исследования и мог быть «только слегка им затронут» (98). Поэтому и вопросы о проповеди Кирилла и Мефодия и церковно­славянском языке сводятся только к указанию разнооб­разных мнений (99 и далее). На основании предположе­ний о позднем появлении (в конце VI века) славян в Паннонии, Истрии и Каринтии, о невоинственном их характере и т. п. рассматриваются их отношения к фран­кской монархии (104 и далее); причем совсем остались неразъясненные отношения славян к аварам и вся эпоха аварская; а кто такое были авары, о том нет даже и попыток к разъяснению. Затем для происхождения и характера Моравской державы после этой диссертации мы остаемся при таких же скудных сведениях, какие существовали до ее появления.

    Гораздо с большею любовью и с большим тщанием г. Грот отнесся к начальной истории мадьяр. Тут на пер­вом шагу он встретился с известным их притязанием происходить от гуннов Аттилы. Но как оказывается, сами мадьярские ученые, преимущественно Гунфальви, отвер­гают теперь как гуннское происхождение племени секлеров, так и вообще уже не настаивают на близком родстве мадьяр с гуннами. «Помимо своей научной несостоятель­ности, сближение мадьяр с гуннами, с целью определе­ния народности первых, не может ни к чему повести уже потому, что происхождение самих гуннов представляет пока неразрешимую загадку — вследствие абсолютного отсутствия каких бы то ни было положительных данных для ее решения, напр, остатков языка. Мы можем только предполагать, что гуннская орда была сбродом разных кочевых элементов как монгольского и турецкого, так вероятно и финского племен» (158). Этот вывод или, точнее сказать, этот тупик, к которому пришла туранская теория гуннов, после полуторастолетнего своего суще­ствования, в высшей степени любопытен и поучителен; но в то же время он совершенно естественный. Ни к чему иному и не могла прийти туранская теория, отрицающая, например, положительные указания источников на славянский язык гуннов и отнимающая у болгар их родной язык. Таким образом гунны Валамира и Аттилы, которых источники описывают во многих отношениях великим и замечательным племенем, представлявшим сплошную однородную массу, оказываются на основании предположений и вероятий каким-то сбродом разных туранских элементов, точнее сказать, какими-то бесплот­ными тенями; хотя эти тени никуда не исчезали и про­должали жить в разных славянских народностях, особен­но в болгарах.

    Объем настоящей статьи не позволяет мне входить в несколько подробное рассмотрение второй половины кни­ги, посвященной собственно мадьярам; хотя и здесь мож­но сделать много замечаний на критические, историчес­кие и филологические приемы автора. Например, он от­рицает связь между именем народа   мадьяры и города Маджар на р.  Куме на том  основании,  что  название города несобственное, а значит по-татарски «развалины»; «Маджар был разрушен Тамерланом» (151). Но известно ли автору, что этот город изображается значительным и торговым по нашим летописям в  1319 году, по поводу убиения Михаила Тверского в Орде? Следовательно, его название существовало до Тамерланова разрушения. Он повторяет то же невозможное толкование названия мор­два как «люди воды» (165); тогда как здесь ва совсем не финское слово, а русское собирательное окончание, и сама мордва не называла себя в такой именно форме; а так называли ее русские. Далее, весьма гадательным пред­ставляются рассуждения г. Грота о характерах турецких и финских народов и их взаимном влиянии (187—189), о хазарах (211), о пути угров по pp. Оке и Угре (213), о Белых и Черных уграх, между которыми никакой разни­цы не оказывается (236—246), о времени появления угров на Дунае (247) и пр. и пр.

    Обращу внимание читателей на отношение автора к известию нашей летописи под 898 годом, о прохождении угров мимо Киева и их становище на месте, которое называлось Угорским. В своей Истории России (ч. II,

    прим. I) я доказываю, что название урочища «Угорское» летописец постарался осмыслить и связал с ним стано­вище угров; что урочище это расположено было на кру­том лесистом берегу Днепра и входило в черту внешнего вала, окружавшего город Киев; что там лежало село Берестово с княжим дворцом; что против него не могла переправляться кочевая орда, ибо Днепр тут разветвля­ется на многие рукава и протоки; что уграм не лежал путь мимо Киева и, наконец, что они появились уже на Дунае гораздо ранее 898 года. Г. Грот не согласен со мною и приводит примеры печенегов и половцев, кото­рые приходили под Киев (261). Но это не аналогия. Воп­рос поставлен не относительно набегов на Киев, а отно­сительно летописного домысла, будто урочище Угорское получило свое название потому, что тут угры останавли­вались станом, когда проходили мимо Киева с востока по дороге в Паннонию. Известно также, что печенеги, осаждавшие Киев, стояли за Лыбедью, а не на такой местности, как Угорское. Надобно не знать топографии Киева, чтобы повторять наивный домысел летописца о происхождении названия Угорское от бывшего на нем когда-то становища проходившей тут кочевой орды. Приняв это показание русской летописи за историчес­кий факт, г. Грот, очевидно, не знает, что делать с 898 годом, и считает его ошибкою летописца. Точно так же он считает ошибкою летописца слова, что угры «устре­мились чрез горы великие, яже прозвашася горы Угорс­кие» (т. е. Карпатские). Г. Грот задался целью доказать, что мадьяры вошли в Паннонию с юга, через Железные ворота Дуная, а не с востока чрез Карпаты, как о том согласно говорят русская летопись и мадьярский Ано­ним Нотарий короля Белы. Все показания последнего автор отвергает сплошь, тогда как следовало бы отвер­гать только то, что не выдерживает проверки по другим данным. А так называемого Нестора он считает досто­верным там, где является очевидная несообразность, т. е. в вопросе об Угорском; указание же его на путь мадьяр чрез Карпатские горы отвергает голословно. Мы такой критики не понимаем. Если через Карпаты трудно было

    проходить кочевой орде, то чрез Железные ворота, где горы оставляют проход только речным порогам, путь был еще труднее; а движение чрез боковые горные до­лины остается одним предположением; чрез Карпаты также ведут многие речные долины и боковые тропин­ки. Затем г. Грот, настаивая на южном пути чрез Вала­хию, не объяснил нам следующего обстоятельства. Вала­хия, по крайней мере западная ее часть и соседняя часть Трансильвании, находились тогда во владении болгар; а знаменитый болгарский царь Симеон только что разгро­мил мадьяр в самых их жилищах. Как же это они после того прошли беспрепятственно по земле своих победите­лей, и притом чрез горные тропинки, которые легко было оборонять от кочевников? Эти соображения авто­ру, очевидно, и в голову не пришли. Таким образом вопрос о пути мадьяр после многих рассуждений о нем г. Грота так и остался вопросом.

    Далее, вместо того чтобы сочинять мадьярам путь из Черноморья к Железным Дунайским воротам мимо Кие­ва, автору следовало заняться гораздо более важным вопросом: о начале государственной организации в Ма­дьярской Орде. А для этого следовало более выяснить их отношения к хазарам; что в свою очередь обязывало его заняться разъяснением хазарской народности, а не об­ходить ее совершенным молчанием, как будто она уже вполне разъяснена. Г. Грот полагает, что в мадьярскую орду вошли и турецкие элементы, на основании разных исследований о мадьярском языке. Но он слишком по­верхностно коснулся известий Константина Б. о кабарах, которые отделились от хазар, ушли к уграм и к семи их племенам присоединились в качестве восьмого. Это восьмое племя, по словам Константина Б., превосхо­дило храбростью собственно угорские племена, и еще в его время сохраняло свой язык. Следовательно, оно за­няло как бы первенствующее положение в мадьярской орде, и весьма возможно, что именно этот чужой эле­мент послужил закваской при образовании государ­ственного быта и дал мадьярам династию. Разъяснить это обстоятельство было тем важнее, что ни г. Грот, ни кто другой не указал исторических аналогий, доказыва-

    ющих, что мадьяры, как финское племя, способны были создать государство сами по себе, без помощи чужого элемента1.

    Равным образом осталась недостаточно выясненною г. Гротом другая, также весьма важная сторона дела: уча­стие немцев в мадьярском вторжении и та роль, которую разыграл при этом Арнульф. Автор, очевидно, пытается уменьшить это участие и почему-то считает переселение мадьяр в Моравию просто событием «ничем непредотв­ратимым» (324). Разумеется, если мы станем на точку фатализма, то никаких разъяснений в истории и не по­требуется.

    Наконец самый главный вывод г. Грота заслуживает особого внимания по своей новизне и оригинальности. Оказывается, что разрушение Великоморавской державы

    1Во всяком случае вопрос о кабарах требовал от автора более серьезного внимания, чем голое осуждение того, что сказано мною о них по поводу аваров (в перв. изд. Разыск. о Нач. Руси). Вместо простой передачи легендарных рассказов о Лебедиасе и Арпаде, г. Гроту следовало выяснить прежде авар, хазар и отношения к ним угров; тогда бы возникновение мадьярского государства не осталось так же темно и легендарно, как было и до появления его диссертации. Между прочим, г. Грот только в примечании, мимо­ходом, упоминает мнение г. Куника о турецкой династии у мадьяр (225); тогда как, повторяю, этот вопрос требует серьезного рас­смотрения. Но при этом нужно еще предварительно определить, были ли кабары пришлым турецким или туземным кавказским племенем. Я привожу его в связь с черкесами-кабардинцами (то же и покойный Брун). Если г. Грот не согласен, то ему следовало несколько заняться этим предметом.

    Относительно моего прежнего рассуждения об аварах надобно заметить, что господствовавшая теория о гуннах спутывала и воп­рос об аварах. Теперь же, когда я пересмотрел вопрос о гуннах, более уяснилась для меня и народность авар, которых западные летописцы часто называли гуннами (Григорий Турский, Фредегарий, Павел Дьякон, Эгингарт и др.). Аварская держава в Паннонии, как оказывается, состояла из небольшого господствующего кавказского племени авар и многочисленного славянского или гуннского населения. Обращу внимание на любопытную и меткую характеристику авар в названном выше сочинении Бера о Макро­кефалах. Между тем как малочисленные авары отличались хитрос­тью и вероломством, с помощью которых распространяли свое владычество, гунны, наоборот, действовали довольно простодушно и открыто, полагаясь на свою силу и многочисленность (Die Makrokephalen etc. 50).

    и водворение на ее месте мадьярской орды были чрезвы­чайно полезны для славянства: эта орда спасла его от германизации. «Таковы великие результаты мадьярского погрома» (445). Как в вопросе о гуннах туранская теория пришла к вышеприведенным результатам; так и в значе­нии мадьярского погрома ни к чему более историческому она не могла прийти. Когда же будет восстановлена ис­тинная начальная история славянства до IX века включи­тельно, когда убедятся, что это не были там-сям рассеян­ные и незаметно для истории проникшие на запад кучки; что то была эпоха, в которую славянство, так сказать, лилось через край обширными потоками и между прочим наводняло Дунайские земли1, что кризис, наступивший в Моравской державе по смерти Святополка, походил на подобные кризисы в истории чехов, поляков, русских и т. д.; тогда выводы относительно возможной германиза­ции славянства конечно получатся совершенно другие. А теперь, благодаря туранской теории, мы можем успокоиваться на счет Западных славян тою мыслью, что мадьяризация спасает их от германизации, а германизация от мадьяризации.

    В заключение мы должны все-таки отдать справедли­вость несомненному трудолюбию и порядочной эруди­ции, которые обнаружил молодой автор в своей книге. А ее указанные мною недостатки относятся не столько лично к нему, сколько составляют неизбежные результа­ты той исторической школы, из которой он вышел.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   59.  60.  61.  62.  63.  64.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.