ГУННСКИЙ ВОПРОС. Пересмотр вопроса о гуннах - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64.

    ГУННСКИЙ ВОПРОС. Пересмотр вопроса о гуннах

    В 1876 году, издавая сборник своих исследований и полемических статей под общим заглавием «Розыскания о начале Руси», куда вошло и мое исследование о болга­рах дунайских, я в конце сего последнего поместил ого­ворку относительно собственно гуннов. Не отвергая пока господствующего мнения об их угро-финской народно­сти, я объявил вопрос о них еще не решенным оконча­тельно или открытым. «По многим признакам, — сказал я, — едва ли главная роль в толчке, породившем так называемое великое переселение народов, не принадле­жала именно народам сармато-славянским, и преимуще­ственно болгарам. Представляется еще вопрос: кому пер­воначально принадлежало самое имя гунны? Очень воз­можно, что оно и с самого начала принадлежало славяно­болгарам, и от них уже перенесено греко-римскими пи­сателями на некоторые другие народы, а не наоборот» (см. выше стр. 228). Дело в том, что немецкое мнение о туранстве гуннов послужило исходным пунктом антисла­вянской теории в отношении болгар, так как некоторые источники относят сих последних к народам гуннским. В

    своем исследовании я старался выделить болгар из груп­пы гуннских народов и рассматривать их независимо от вопроса о том, кто были сами гунны IV века и времен Аттилы. Изыскания мои расположились таким образом, что я постепенно восходил от последующего к предыду­щему. Занявшись вопросом, кто такое была русь, я убе­дился в ее туземном, славянском происхождении; но в то же время я натолкнулся на некоторые болгарские племе­на, обитавшие в Южной России и вошедшие в состав русской национальности. Это обстоятельство заставило меня пересмотреть вопрос о народности болгар, и ре­зультатом пересмотра есть полнейшее убеждение в их славянстве. В свою очередь, исследование сего вопроса волей-неволей приводит меня к пересмотру туранской теории о народности гуннов. Тем труднее уклониться от такого пересмотра, что великое гуннское движение тесно связано не только с начальною историей всего славянс­кого мира, но и с судьбою Роксаланского племени, то есть с начальною историей русской государственной жиз­ни. Со времени помянутой выше моей оговорки прошло пять лет, и я неоднократно посвящал свой досуг пере­смотру этого вопроса и наблюдениям, к нему относящим­ся. Не берусь в настоящий момент представить о нем подробное и законченное исследование. Если время и обстоятельства позволят, может быть, вернусь к нему впоследствии. А пока ограничусь сообщением тех резуль­татов, к которым я пришел.

    Известно, что против татаро-финской теории немцев (Энгеля, Тунмана, Клапрота и др.), по отношению к бол­гарам и к гуннам вообще, сильно восстал Венелин (в сочинении «Древние и нынешние болгаре». М. 1829). Но он поддался многим увлечениям в своей собственной теории и встретил решительное противодействие со сто­роны самих славянских ученых, с знаменитым Шафариком во главе. Так сильно было их подчинение своим учителям немцам даже в сфере славянской науки! После того некоторые писатели не раз пытались поддержать борьбу, начатую Венелиным. Но на них смотрели только как на оригиналов, и, пожалуй, отчасти справедливо. Таковым, например, явился Вельтман («Индо-Германы или Сайване». М. 1856; «Аттила и Русь IV и V вв.». М. 1858). У него можно встретить несколько любопытных замечаний и соображений; однако в целом его исследования пред­ставляют какой-то мистический сумбур. Затем мнение Венелина повторяет болгарский писатель Крестович (Ис­тория Блъгарска, Ч. I. Царьград. 1871). В последнее время поборником славянства гуннов выступил г. Забелин («Ис­тория Русской жизни». Ч. I. С. 1876). Не прибавив почти ничего существенно к доказательствам Венелина, он, к сожалению, несколько запутал вопрос, отождествив ка­ким-то образом гуннов именно с балтийскими славянами, а сих последних с варягами. Но уже самые подобные попытки указывают, что теория туранства гуннов никог­да не была доказана сколько-нибудь удовлетворительно, научным образом и постоянно требовала серьезного пе­ресмотра.

    Пересматривая вопрос о народности гуннов, я при­шел к тому убеждению, что положительное решение его уже заключается в разъяснении народности болгар. В своем исследовании о сих последних я старался выде­лить их из общего состава гуннских народов, упоминае­мых источниками, и рассматривал народность болгар не­зависимо от народности гуннов; другими словами, восхо­дя от последующего к предыдущему, я рассматривал факты IX, VIII, VII и VI веков, только отчасти касаясь истории IV и V веков. Для моей цели, то есть для разъяснения, кто были болгаре, этого было совершенно достаточно. Если мы находим их славянами в IX веке, идем далее в глубь веков и не замечаем нигде ни малей­шей перемены, никаких фактов, которые противоречили бы этому славянству или указывали бы на какое-либо превращение в славян совершенно чуждой народности, то естественно имеем полное право заключить, что бол­гаре всегда были славянами. Раз установив это положе­ние, я обращаюсь к разъяснению вопроса о взаимном отношении болгар и гуннов и прихожу к тому заключе­нию, что первых не следует выделять из состава соб­ственно гуннских народов. Сличая свидетельства источников, особенно известия Прокопия, Агафия и Менанд­ра, с другими писателями, мы видим, что две главные ветви болгар, утургуры и кутургуры, были племена гун­нские по преимуществу. Мы приходим к убеждению (совершенно согласному с источниками), что по разру­шении царства Аттилы гунны не думали пропадать куда-то на восток или проваливаться сквозь землю. Соеди­ненные на время могучею волей и энергией этого заме­чательного человека, они потом посреди обычных кня­жеских распрей и междоусобий утратили господство над Германским миром, снова разделились и продолжали жить отдельными племенами, будучи известны визан­тийским и латинским писателям под разными племенны­ми названиями, как-то — болгар, кутургуров, утургуров, ультинзуров, буругундов, савиров и т. п. Следовательно, если болгаре, будучи славянами, в то же время были тождественны с гуннами, то гунны являются не кем иным, как славянами.

    Обращаясь к известной росписи болгарских князей, обнародованной А. Н. Поповым, находим там до некото­рой степени подтверждение тому, что дунайские болгаре не только были потомки гуннов Аттилы, но что и кня­жеский их дом происходил от него по прямой линии. Первым по этой росписи называется Авитохол, который происходил из рода Дуло и жил 300 лет; за ним следует Ирник, который жил 108 лет. Далее из того же рода Дуло были князья Коурт (Куврат Византийцев), а потом Есперик (Аспарух Византийцев), при котором болгаре завоевали страну к югу от Дуная. Ирника сами против­ники славянства болгар (например, г. Куник) справедли­во отождествляют с младшим сыном Аттилы Ирнахом или Ирною, о котором рассказывает писатель Приск, посетивший Аттилу в свите византийского посольства. По его свидетельству, Аттила любил и ласкал Ирну пред­почтительно перед другими своими детьми, потому что какие-то предсказатели объявили, что только посред­ством этого мальчика будет продолжаться его царский род. Весьма любопытно, что это предсказание оправда­лось на болгарских князьях, основавших новое Гуннское

    царство на нижнем Дунае. В таком случае загадочный Авитохол означенной росписи будет не кто иной, как сам Аттила, которому, как человеку необыкновенному, народные предания болгар успели придать полумифи­ческий характер, снабдив его трехсотлетним возрастом.

    Теперь, когда начинаешь пристально всматриваться в сочиненную французом Дегинем и поддержанную нем­цами туранскую теорию гуннов, то удивляешься даже, как могла эта теория столь долгое время господствовать в науке при своих шатких основаниях.

    А на чем она, главным образом, была основана?

    Да просто на неверном толковании некоторых рито­рических выражений двух латинских писателей, Аммиана Марцеллина и Иорнанда, выражений, относящихся к наружному виду и образу жизни гуннов.

    «Новорожденным мужеского пола гунны делают же­лезом глубокие нарезы на щеках, чтобы уничтожить ра­стительность волос: они стареют безбородые, некраси­вые, подобные евнухам», — говорит Аммиан. — «У них плотные, крепкие члены тела, толстый затылок (optimis cervicibus); ужасного вида и сутулые (pordigiosae formae et pandi), они похожи на двуногих животных или на те грубо изваянные фигуры, которые стоят по краям мос­тов» (Lib. XXXI). Если строго разбирать эти фразы, то где же тут указание на чисто монгольскую, или туркскую, или чудскую наружность гуннов? Уже Венелин объяснял, что под нарезами на щеках младенцев надоб­но разуметь обычай брить бороду, распространенный издревле у сарматских народов Восточной Европы. На­помним бритую бороду и подстриженную кругом голову русских и болгарских князей. Прибавлю, что, может быть, гунны и действительно делали какие-нибудь наре­зы на щеках младенцев, чтоб у них впоследствии не росла борода и, следовательно, не было бы нужды по­стоянно ее брить. Во всяком случае это свидетельствует именно о борьбе с сильною растительностью бороды, а не с ее отсутствием. Если б у гуннов плохо росла боро­да, как у монголов или у чуди, то не было бы нужды бороться с нею при помощи каких-то нарезов, которые,

    конечно, обезображивали лицо. Итак, известие это, на­оборот, свидетельствует об арийской, а не туранской народности гуннов. А что они были широкоплечи, плот­ного сложения, с ногами, закутанными в бараньи или козлиные шкуры (как далее говорится), казались грекам и римлянам очень неуклюжи, и живя на конях, непри­вычные к пешему хождению, были как бы похожи на двуногих животных или на грубо изваянные статуи — все это такие черты, которые не могут служить отличи­тельным признаком какой-либо расы, а относятся к из­вестной степени быта и находятся в тесной связи с тем, что Аммиан далее говорит о их дикости, свирепости и кочевом или полукочевом состоянии. (Sed vagi montes peragrantes et silvas, pruinas, famem sitimgue perferre ab incunab ulis assuescunt.) Таковое же состояние в одина­ковой мере было свойственно и туранским, и некоторым арийским народам древности. Наконец, мы не находим здесь тех именно черт, которые служат отличительными признаками туранской расы, каковы: узкие глаза, широ­кие скулы и острый подбородок. Наконец, мы никак не должны упускать из виду, под какими впечатлениями и при каких обстоятельствах писал Аммиан свой рассказ о гуннах. У него нет никаких указаний на то, чтоб он наблюдал их лично. Будучи родом грек, он писал свою книгу уже удалившись от дел, далеко от места событий (в Антиохии, а, может быть, и в Риме). Книга его захва­тывает только начало гуннского движения или собствен­но бегство готов перед гуннами на южную сторону Ду­ная. Писал он об этом движении, очевидно, по слухам, а гуннов изображал по рассказам их врагов, готских бег­лецов, и притом, может быть, не самих очевидцев и участников событий. Понятно, что он не пожалел мрач­ных красок для изображения народа, который тогда на­чал наводить ужас на мир германский и римский. То, что Аммиан говорит собственно о быте и нравах гуннов, почти то же самое он прилагает к аланам, которые явля­ются у него такими же конниками и кочевниками, как и гунны. Да если сравнить с ними готов, то и последние в то время, очевидно, еще не вполне вышли из кочевого

    быта; чем и объясняются их передвижения из черномор­ских степей на Балканский полуостров, а оттуда в Ита­лию и Испанию.

    Перейдем теперь к известию Иорнанда.

    Если Аммиан Марцеллин, современник гуннского движения, изобразил гуннов не совсем точно и преуве­личил их безобразие, то чего же можно ожидать от Иорнанда, писавшего около двух столетий спустя, быв­шего (как полагают) готским епископом в Италии, весь­ма пристрастного к готам, а потому дышавшего ненави­стью к их гонителям, гуннам? И действительно, в своей «Истории Готов» он не пожалел красок, так что входив­шее в число его источников Аммианово изображение гуннов представляется в сравнении с сим последним довольно бледно. Во-первых, гунны у Иорнанда являют­ся не чем иным, как порождением изгнанных готами в пустыню ведьм и совокупившихся с ними злых духов. Там, в этой пустыне за Меотийским болотом, возникла «гнусная, жалкая, почти нелюдская порода (гуннов) с языком, едва похожим на человеческий говор». Однако, как оказывается далее, этот жалкий народ подобно вих­рю налетел из-за Дона на скифов (готов) и победил их, увлекая за собою Алан и другие соседние народы. Но побежденные будто бы не столько пугались их оружия, сколько не могли выносить их страшного вида. «У них лицо ужасающей черноты и похоже более, если можно так выразиться, на безобразный кусок мяса с двумя дырами вместо глаз. Самоуверенность и мужество све­тятся в их ужасном взгляде. Свирепость свою они уп­ражняют над своими детьми с первого же дня их рож­дения: младенцам мужского пола изрезывают железом щеки, чтобы те, еще прежде чем научатся сосать моло­ко матери, уже приучались к перенесению ран. После юности, лишенной красоты, они стареют безбородые, потому что глубокие рубцы от железа уничтожают на лице корни волос. Они малы ростом (exigui quidem forta), но ловки в движениях и проворны на коне, ши­рокоплечи, вооружены луком и стрелами, с толстым затылком (firmis cervicibus), всегда гордо поднятым

    вверх. По своей свирепости, это звери в образе людей» (Cap. CXXIV).

    Риторика этого ходульного описания, проникнутая явным озлоблением против гуннов, так бросается в гла­за, что, удивляешься тому туману, в котором историчес­кая критика столь долго находилась по отношению к гуннам. Да где же тут черты несомненно монгольской, татарской или чудской народности? Если перевести все это на обыкновенный язык, окажется, что гунны были не особенно велики ростом, то есть, как говорится у нас, коренасты, крепко сложены, широкоплечи, нечис­топлотные (чумазые, как мы говорим), с загорелою, ис­трескавшеюся на ветру кожею; имели с младенчества изрезанные щеки, или чтобы приучить себя к ранам, или чтобы не росла у них борода1. Лица у них были вообще кругловатые, а глаза небольшие (сравнительно с южными европейскими народами), но взор острый, смелый, выражение мужественное. Повторяю, никакого намека нет на выдавшиеся скулы и широко расставлен­ные, узкие, косые глаза. Я нахожу даже в этих чертах замечательное сходство с нашим собственным велико­русским типом, с обилием у нас так называемых мор­довских физиономий. И очень возможно, что подобно нашему, в гуннском типе отразилась некоторая, еще доисторическая, подмесь иных элементов, что не меша­ло гуннам, как не мешает и нам, быть чистыми славяна­ми по языку и характеру. По моему мнению, наглядное изображение этого гунского типа можно видеть на фресках в одной керченской катакомбе, которые отно­сятся ко времени между началом II и концом IV века по Р. X. (см. объяснения г. Стасова в «Отчете Импера­торской Археологической комиссии» за 1872 г., С.-Пб. 1875). Там изображены какие-то степные наездники именно с круглым или овальным лицом и безбородые, которых физиономия ясно отличается от южноевропей­ских народов и в то же время не походит ни на монго­лов, ни на угров.

    Что касается до свирепости, воинственности, коче­вой жизни и привычки к верховой езде, то повторяю, в наше время просто наивно было бы по таким чертам определять народность, а не известную низшую сте­пень культуры, которую переживали народы самого разнообразного происхождения. Финноманы и монголоманы почему-то, например, вообразили себе, что предприимчивость, свирепость и воинственность долж­ны служить отличительною чертою чуди и монголов. А между тем тот же Иорнанд, передавая разные ужасы о гуннах, называет финнов «смирнейшим» народом (Finni mitissimi. Cap. III). Монголо-татары только временами выходили из своего апатичного состояния и никогда не превосходили арийцев своею энергией и воинственностию. Если свирепость и страсть к разрушению суть признак чудских и монгольских народов, то к ним на­добно отнести и вандалов. Впрочем, и сами финноманы отрицают воинственность славян только тогда, когда это не подходит, например, к их теории о гуннах и болгарах. А когда говорят вообще о славянах, то гово­рят о них несколько иначе. Например, г. Макушев пи­сал, что «иностранцы удивлялись храбрости и ловкости славян», чему приводит доказательства («Сказания ино­странцев о быте и нравах славян». С.-Пб. 1861, стр. 132 и 152). По свидетельству Прокопия, они «не отличались белизною лица; всегда покрыты были грязью и всякою нечистотою» (ibid., 151). Следовательно, видим черты почти тождественные с гуннами. Да Прокопий тут же говорит, что анты и славяне «при своем простосерде­чии имеют гуннские нравы». А если он или Иордан гуннов и болгар еще не называют прямо славянами, то я уже несколько раз указывал, что название это в те времена еще не было распространено на все славянс­кие народы и что под славянами тогда разумелись пре­имущественно западнобалканские или западнодунайские славяне, а не восточные. На таком основании и готов пришлось бы не считать германским племенем; например, Иорнанд прямо отличает их от германцев (cyjus consilio Gothi Germano rum terras, quas mine Franci obtinent, depopulati sunt. Cap. IX). Простосердечие славян, о котором говорит Прокопий, — тоже не противоречит родству с ними гуннов. «Добродушные и человеколюбивые дома, славяне отличались на войне хищностию и свирепостью», — говорит г. Макушев и подтверждает это длинным рядом красноречивых фак­тов из разных источников (стр. 156).

    Поборники туранской теории, как мы видели, — при­думали какую-то сильную монархическую власть как до­казательство неславянства. Но вот что говорит Аммиан о гуннах: «Царская власть им неизвестна; они шумно сле­дуют за вождем, который их ведет в битву». Но очевидно, у них были княжеские роды, из среды последних возвы­сился над другими род, к которому принадлежал Аттила. Он, как это обыкновенно бывает в истории, направив силы своего племени на борьбу с другими народами и на завоевания, успел было объединить гуннов и основать обширную монархию. А вместе с тем, конечно, возросла и его личная власть. Распалась потом его монархия, пле­мена гуннские опять раздробились, и княжеская власть опять упала. Известные болгарские князья снова успели соединить некоторые племена, завоевать целую большую римскую провинцию, и власть их снова усилилась. Все это черты общечеловеческие. К тому же власть болгарс­ких царей не была сильнее княжеской власти у русских и других славян; она также была ограничена влиятельным боярским сословием.

    Иорнанд, писавший спустя около ста лет по смерти Аттилы, берется описывать его наружность, основываясь неизвестно на каких источниках: «Малый рост, широкая грудь, большая голова, маленькие глаза, редкая борода, волосы с проседью, курносый (simo naso), смуглый— он являл черты своего племени» (Сар. XXXV). Но едва ли это описание не есть плод воображения, тенденциозно настроенного. Иорнанд полагал, что ненавистный Атти­ла, конечно, совмещал в себе все непривлекательные стороны гуннской наружности, и сообразно с тем его описал, придав ему редкую бороду (хотя выше у него гунны до старости безбородые), да еще «гордую осанку и пытливые взоры». И при всей тенденциозности или предвзятости описания мы не видим тут никаких несомненных признаков туранской расы. Наконец все фразы Аммиана и Иорнанда о безобразии гуннов теряют свой острый характер, если сличить их с известиями визан­тийца Приска. Сей последний лично посетил столицу гуннов и видел самого Аттилу, следовательно, мог бы в точности описать их безобразие. Однако он совсем не говорит о наружности гуннов вообще и Аттилы в осо­бенности, чего никак бы не случилось, если б эта наруж­ность его поразила, то есть если б она была так безоб­разна и так отлична от европейской, как это можно заключать из слов Аммиана и Иорнанда, одного — пи­савшего о гуннах по слухам, другого — очень враждебно к ним настроенного.

    Если мы обратимся к Приску, весьма обстоятельно и подробно описавшему свое путешествие и пребывание у Аттилы, и разберем все его показания о гуннах, то уви­дим, что этот важнейший, добросовестный и вполне дос­товерный о них источник ни одною чертою, ни одною фразою не подкрепляет теорию о мнимой урало-алтайс­кой народности гуннов. Его не поражает ни их якобы безобразная наружность, ни их будто бы нечеловеческая дикость и свирепость. Аттилу он изображает замечатель­ным человеком; наружности его не описывает, а говорит только о его умеренности в одежде, пище и питье, о его серьезности, горделивой осанке и пытливом взоре. (Пос­ледние качества, очевидно, Иорнанд почерпнул из При­ска.) Далее, эти лодки-однодеревки на Дунае столь обыч­ны восточным славянам, эти деревянные, украшенные узорчатою резьбой и стоящие посреди дворов, окружен­ных забором, терема Аттилы, его жен и приближенных совсем не похожи на войлочные юрты монголо-татарских ханов. Эти девушки, приветствующие родными пес­нями царя при его возвращении в столицу; жена любим­ца, поднесшая ему при этом серебряное блюдо с куша­ньем и чашу с вином (обычай хлеба-соли); пир в его дворце, сопровождаемый также заздравною чашею с ви­ном (здравицей), певцами его военных подвигов (баяна­ми), шутом и скоморохом, остриженные в кружок голо­вы и разные другие подробности скорее говорят нам о народности вообще арийской и преимущественно славянской. Далее, нельзя не обратить здесь внимание на договоры между гуннскими вождями и византийским двором; одним из главных договорных пунктов было обеспечение за гуннами свободного торга с византийца­ми, чего обыкновенно мы не встречаем в отношениях к ним урало-алтайских народов. Завоеватели из этих наро­дов, если и требовали каких торговых льгот, то не для своего собственного племени, а для покоренных ими иных племен. Сравните с описанием Приска описанные Менандром византийские посольства Земарха и Вален­тина, отправленных в следующем VI веке к действитель­ным татарам, именно в турецкую орду к Дизавулу и сыну его Турксанту. Где же эти шаманы, подвергавшие иноземцев очистительным обрядам, хождению вокруг священного пламени и разные другие подробности, не похожие на гуннские обычаи? Любопытно при этом из­вестие, что Турксант принес в жертву своему покойному отцу четырех пленных гуннов. Ясно, что последних тур­ки не считали своими соплеменниками. Нигде гунны не являются такими огнепоклонниками. Сами византийцы того времени, очевидно, различают гуннов и турок и нигде их не смешивают.

    Но что особенно для нас важно в рассказе Приска, так это некоторые известия о языке гуннов. «Скифы, будучи сбором разных народов, сверх собственного сво­его языка варварского, охотно употребляют язык уннов или готов или же авзониев в сношениях с римлянами» (По переводу Дестуниса в Уч. Зап. Ак. Наук, кн. VII, 52). Здесь производят некоторую сбивчивость и затрудняют комментаторов (см. того же Дестуниса в прим. 69) «ски­фы, употребляющие свой язык и в то же время бывшие сборищем разных народов». Выражение действительно неточное, но понятное для того, кто примет во внимание обстоятельства. Дело идет частию о Дакии, а главным образом о Паннонии и лежавшем в последней стольном городе Аттилы. Приск в течение своего рассказа словом «скифы» безразлично обозначает и туземных жителей Паннонии, и гуннов-завоевателей. Вместо слова «гуннс­кий язык», «гуннский закон» он нередко говорит «скиф-

    ский язык», «скифский закон». В туземном населении едва ли не главный элемент составляли славяне, а затем готы, также подвластные Аттиле. Особенно в его столи­це было много представителей разных покоренных на­родов. Были в Дако-Паннонии и остатки даков (предки румынов или валахов). Как бывшая римская провинция, Паннония успела уже подвергнуться некоторой романи­зации (а Дакия еще более); следовательно, между жите­лями ее можно было встретить многих говорящих по-латыни (язык «Авзониев»). Стало быть, в тесном смысле, скифы означают здесь славян, принадлежавших — поло­жим — к племенам чехо-моравов, или словаков, или сер­бов и хорватов, то есть вообще западнославянской груп­пы (западной от Карпат). Кроме своего собственного языка, все они легко понимали язык соплеменных им гуннов, то есть славян восточной ветви; многие из них по соседству и частому обращению с готами, особенно в общем воинском лагере Аттилы или в его столице, пони­мали язык готский, и наконец, под влиянием местной романизации были и такие, которые понимали язык ла­тинский. Так я объясняю себе это место Приска1. Пусть попытаются другие объяснить его более удовлетвори­тельным образом. В ином месте Приск сообщает об од­ном шуте, что тот во время пира у Аттилы насмешил всех своими словами, в которых перепутывал язык ла­тинский с готским и унским. Ясно, что под унским тут никакого другого языка, кроме славянского, нельзя под­разумевать. Наконец, Приск приводит такие слова, кото­рые указывают на славян. А именно: медос, то есть, мед, который туземцы употребляли вместо вина, и камос, пи­тье варваров (гуннов), добываемое из ячменя. Сие пос­леднее есть, вероятно, неточно переданное слово квас или что-нибудь в этом роде, а никак не кумыс, который приготовляется из кобыльего молока, а не из ячменя. Вообще во всех известиях о гуннах нет и помину об этом любимом татарском напитке. Наконец, Иорнанд,

    описывая погребальное пиршество в честь Аттилы (сла­вянскую тризну) на его могильном кургане, замечает, что «сами» (гунны) называют это пиршество страва (Cap. XLIX1) — слово, как известно, вполне славянское. Следовательно, никакого ни прямого, ни косвенного ука­зания на язык татарский или чудский у гуннов мы не находим.

    Если обратимся к личным именам — этому обычному предмету злоупотребления норманистов и татаро-финнистов, — то и здесь не найдем никакого серьезного под­тверждения для урало-алтайской теории. Возьмем гуннс­кие имена IV и V веков.

    Валамир (или Велемир), Мундюх, Донат, Харатон, Руа, Оиварсий, Блед, Денгизих, Еллах, Ирник, Атакам, Мама, Верих, Едекон, Исла, Онегизий (Негош?), Скота, Эскама, Крека, Васих, Курсих, Уто, Искальма и пр. Что же несом­ненно урало-алтайского в этих именах? Если филология пока не умеет раскрыть их арийское значение, то еще менее она может доказать их татарское или чудское происхождение. Не забудем, что имена эти дошли до нас в латинской и греческой передаче; следовательно, в боль­шинстве случаев мы не можем восстановить их точное произношение. Если мы тут не встречаем пока Святопол-ков и Святославов, то не встречаем их в те времена также у антов и склавинов или славян подунайских и иллирских. Сам Иорнанд свидетельствует о том, что мно­гие личные имена заимствовали «сарматы у германцев, готы у гуннов». Весьма сомнительно, чтобы немцы стали носить татарские или чудские имена и прозвища. Мы не раз замечали, что чем далее в древность, тем более обще­го должно встречаться в именах немецких и славянских, по их арийскому родству и тесному исконному соседству. В приведенных сейчас словах Иорнанда опять встречаем сармат (под которым несомненно разумеются западные славяне) как бы отдельным народом от гуннов, а германцев (то есть западных немцев) от готов, что не мешает быть готам немцами, а гуннам славянами; только те и другие составляли восточные ветви своего племени. На­помним еще гуннские имена VI века: Заберган, Сандилк, Катульф, Хорсомант, Вулгуду, Ольдоганд, Регнар и пр. Надеюсь, это имена чисто арийские.

    Что касается до имени главного гуннского героя — Аттилы, то опять-таки совершенно произвольно припи­сали ему татарское происхождение. Поводом к такому толкованию послужило название реки Волги татарами Эдил. Но отсюда нисколько не следует, чтоб это назва­ние сочинили сами татары, а не взяли его готовым у прежних обитателей Поволожья. Арабские писатели IX и X веков называют Волгу Итиль. Но такое же назва­ние встречаем уже у византийских писателей с VI века (у Менандра Attila, у Феофана Atalis, у Константина Багрянородного Atel). Константин в рассказе об уграх и печенегах называет еще часть Южной России Ателькузу и объясняет, что это название произошло от рек Этель и Узу (De adm. imp., с. 40). Ателькузу, по-видимо­му, называется у него край, лежавший не на восточной стороне Дона, а на западной, и в таком случае под Этель или Атель тут можно разуметь Днепр. Впрочем это еще вопрос: не могла ли и тут подразумеваться Волга? Аналогию с этим названием составляет другое название Волги — Ра, употребляемое Мордвою доселе. Но та же Ра встречается еще у Птоломея и Аммиана Марцеллина. А если сблизим ее с греческою формою того же имени — Аракс, иранское Арас, то убедимся, что это слово не мордовского происхождения, а получе­но мордвой от древних обитателей арийского семей­ства. Точно то же можно сказать и о названии Волги словом Атель или Аттила, и тем более, что никто не объяснил его татарскую или чудскую этимологию1. За­тем, согласно с вышеприведенным известием Иорнан­да, мы действительно находим у готов имена, похожие

    на Аттилу, с легкими изменениями или дополнениями, каковы Аталь, Татила, Атаульф. Какой корень этого имени, одинаков он или нет с словом атя, то есть батя или тятя, рассуждать о том не берусь, и вообще не считаю филологию настолько зрелою, чтоб она могла давать точные, несомненно научные объяснения лич­ных имен, в особенности из эпохи Великого переселе­ния народов. Если то же имя можно встретить позднее в истории мадьяр, то известно, что они заимствовали многие имена у славян и немцев и не только заимство­вали имена, но и омадьярили многие знатные славянс­кие роды. Следовательно, такая ссылка лишена всякого значения, как не имеет никакого серьезного историчес­кого значения и претензия мадьярских историков, на­чиная с анонимного нотария короля Белы, производить свой народ прямо от гуннов Аттилы.

    Поборники туранофильской теории, как известно, следуя за Дегинем, связали как-то гуннов с монгольским народом Хионгну китайских летописей и заставили их переселиться из Средней Азии в Европу во второй поло­вине IV века по Р. X. Но такое мнение совершенно про­извольно и противоречит положительным свидетель­ствам источников. У Птолемея, писавшего во II в. по Р. X., гунны помещены в Восточной Европе соседями Роксалан. Аммиан Марцеллин говорит, что о них уже упоминали старые писатели. А Моисей Хоренский, ар­мянский писатель V века, сообщает о нападении болгар со стороны Кавказа на Армению, случившемся во II веке до Р. X. Наконец, Аммиан, Приск, Прокопий, Иорнанд прямо помещают их древние жилища за Танаисом и Меотийским озером, то есть в области Кубани и нижней Волги.

    Если мы пойдем далее в более поздние века, то увидим, что гунны в источниках ясно отождествляются с славянами, например у Беды Достопочтенного, в ви­зантийской Пасхальной хронике, у Кедрена, в немец­ких эпических сказаниях и проч. Но я пока ограничи­ваюсь рассмотрением старейших и важнейших источ­ников для истории гуннов, каковы Аммиан Марцеллин,

    Приск, Иорнанд и Прокопий1. Повторяю, что к гуннам и их славянству я пришел следующим путем: занятия начальною русскою историей натолкнули меня на бол­гарское племя. Пересмотрев вопрос о его народности, я убедился,  что нет ровно никаких научных оснований считать эту народность неславянскою. Но при сем пе­ресмотре я неправильно старался выделить болгар из группы гуннских народов (так как их неславянство вы­водили собственно из представления о гуннах,  как о народе туранском). Убедившись потом в тождестве бол­гар с гуннами, я естественно пришел к необходимости пересмотреть вопрос о народности гуннов, то есть пе­ресмотреть те основания, на которых они были отнесе­ны  к  какому-то   (в  сущности  неизвестному  и  доселе никем неопределенному) урало-алтайскому племени. И на чем же,  как оказалось, было основано такое мне­ние? Да на таких шатких аргументах, как риторические фразы Аммиана и Иорнанда о некрасивой наружности гуннов, их воинственности, свирепости, кочевом или по­лукочевом  состоянии  и  т. п.   Карикатуру  или  неесте­ственное  безобразие  приняли в  буквальном  смысле  и выдали за точный портрет. Вот как невысоко еще стояла историческая критика во времена Нибура и Шафарика! По  поводу таких аргументов,  приведу пример  тех противоречий, в которые нередко попадают поборники норманизма и туранства по отношению к славянам. Г. Куник в доказательство, что языческая Русь, нападавшая на Византию,  не могла быть славянскою,  приводит ее жестокости, там совершенные: язычники сожгли церкви в окрестностях Константинополя и умертвили множество людей.  По  его  мнению,  это должны  быть  норманны, которые «как раз в то время в западной Европе опусто­шали церкви и монастыри и весьма часто с особенною яростью убивали в самых церквах епископов и монахов». («Известия Аль Бекри о Руси и Славянах», стр. 175.) Но вот что говорит г. Макушев о славянах: «Особенно много рассказывает  о  хищности  и   свирепости   славян  Гельмольд». «В войне заграничной (слова Гельмольда о поляках и чехах) они храбры при нападении, но весьма жес­токи в грабеже и убийствах: они не щадят ни монасты­рей, ни церквей, ни кладбищ» («Сказания иностранцев о быте и нравах славян», 158)1.

    Итак, в высшей степени было опрометчиво делать научные выводы о принадлежности к тому или другому племени на основании таких неточных, пристрастных и весьма условных отзывов о наружности гуннов, каковы отзывы Аммиана и в особенности Иорнанда. Подобные вопросы решаются не тою или другою фразою источни­ков, а совокупностью всех несомненно исторических фактов.

    Чем более всматриваемся мы в вопрос о гуннах, тем более убеждаемся в чрезвычайной важности его пра­вильного решения для истории славян, а следовательно, и в непростительном равнодушии к нему со стороны ученых славистов. Только с разрешением этого вопроса открывается возможность поставить на твердую почву историю славянства в первую половину средних веков. Тогда объясняется и непонятное до сих пор появление целого ряда славянских государств в IX и X веках, и картина всего этого славянского мира, как бы внезапно выросшего из земли на огромном пространстве от бе­регов Адриатики до Балтийского моря и Волги. Тогда прольется свет и на многие частные вопросы из славян­ской истории, между прочим на вопрос о начале и распространении церковно-славянской или болгарской

    1А по поводу якобы безобразной наружности гуннов вспоми­наются читанные мною когда-то мемуары маркграфини Байретской, сестры Фридриха Великого. Она имела случай видеть русское войско, посланное императрицею Елизаветою на помощь Марии-Терезии в конце войны за Австрийское наследство, и сообщает свои впечатления. Не имея под рукой книги, не могу передать точных ее слов, но помню, что наши воины показались ей мало­рослыми, чумазыми и вообще очень непривлекательной наружно­сти, — так что еще немного и ее русские вышли бы те же гунны Аммиана и Иорнанда. А между тем коренной русский народ едва ли может быть поставлен ниже немцев по красоте своей расы. Но мы должны, во-первых, иметь в виду явное нерасположение марк­графини к русским, а во-вторых, возможно, что наши солдаты явились туда дурно одетые, плохо накормленные, неумытые и маловыправленные; притом и послано-то было неотборное войско.

    письменности. Широкое распространение этой пись­менности между славянскими народами сделается нам понятным, когда узнаем, что гунны-болгары были мно­гочисленным и некоторое время господствующим сла­вянским племенем. Если обратить внимание на то, что в IX веке часть Паннонии была занята еще гуннами-болгарами (см. у Феофана сказание о расселении сыно­вей Куврата), то, может быть, уяснится, почему Кирилл и Мефодий явились в Паннонскую Моравию с болгарс­ким переводом Св. Писания, почему наилучший прием Мефодий нашел у князя Платенского Коцела (то есть в собственной Паннонии) и почему его паннонские уче­ники потом перешли именно в Болгарию. Конечно, по­борники немецких домыслов о туранстве болгар и гун­нов еще долго и усердно будут производить давление на славянских ученых по этим вопросам; но тем силь­нее и доказательнее пробьется наружу и возобладает в науке историческая правда. Для меня понятна неохота немцев примириться с тою мыслью, что началом так называемого Великого переселения народов послужило столкновение болгарских и русских славян с немецки­ми готами и изгнание последних из Восточной Европы. Но было бы желательно видеть более научной самосто­ятельности в данном случае со стороны наших славис­тов. В особенности неприятно встречать таких против­ников, которые, как, например, в данном случае, не только никогда не занимаясь специально подобным на­учным вопросом, но и не думая о нем серьезно, спешат выступить с своими возражениями, основанными на предвзятых толкованиях с чужого голоса.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.