VI. Заключительное слово о народности руссов и болгар - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64.

    VI. Заключительное слово о народности руссов и болгар

    В предыдущей статье («Специальные труды по на­чальной русской истории») я старался показать на неко­торых специальных исторических трудах последнего вре­мени, в какие неизбежные противоречия с фактами и несомненными свидетельствами впадают те исследовате­ли начального периода нашей истории, которые продол­жают принимать за свой исходный пункт норманнскую теорию происхождения Руси. Вот уже в течение десяти лет я веду постоянную, непрерывную борьбу с этою искусственною теорией, которая, благодаря долговремен­ному господству в русской историографии, успела приоб­рести почти догматический характер и многочисленных сторонников. К тому же на ее поддержку выступила и племенная тенденция в лице ученых преимущественно немецкого происхождения. Понятно, что при подобных условиях легкомысленно было бы думать, что с нею мож­но раз навсегда покончить в один, в два приема. Нет, чтобы покончить с нею основательно и бесповоротно, чтобы расчистить место более прочному, более научному построению нашего исторического фундамента, нужно было вести возможно энергичную и неустанную борьбу, нужно было отражать сыпавшиеся с разных сторон воз­ражения, замечания, недоумения и даже глумления. Надеюсь, соотечественники не упрекнут меня в том, чтоб я отступил перед этою борьбою. Я имею доказательства, что варяго-русский вопрос, в 1871 году поднятый мною вновь и на новых основаниях, пользуется несомненным вниманием русского образованного общества; хотя неко­торые поверхностные отзывы и пытались ославить его скучным, надоевшим вопросом. Это внимание, помимо собственного, научного интереса, служило мне немалым одобрением в помянутой борьбе. В настоящей своей ста­тье я желаю объяснить последний фазис вопроса, указать вообще на приемы моих противников и прибавить еще несколько черт к сумме прежних своих доказательств.

    Я много благодарен моим возражателям в том отно­шении, что они заставляли меня вновь и вновь возвра­щаться к предмету, проверять свои основания и все бо­лее углубляться в сущность вопроса. Благодаря тому, не­которые его стороны и подробности, мало освещенные и недостаточно развитые в первых моих статьях, впослед­ствии более уяснились и подвинулись в обработке, а некоторые соображения и доказательства второстепен­ной важности подверглись поправкам или совсем отбро­шены.

    Между прочим в своих изысканиях о руссах я натол­кнулся на болгарские племена, обитавшие в Южной Руси, и счел необходимым пересмотр вопроса о болгарах. Этот пересмотр привел меня к тому выводу, что болгаре, как и русь, были чистое восточно-славянское племя. Тогда сде­лалось возможным отнести так называемую славянскую параллель в названиях Днепровских порогов у Констан­тина Багрянородного именно к названиям какой-либо болгарской ветви. Уяснилось тогда для меня отношение так называемых Черных Болгар к Руси Тмутраканской, и сделалось возможным предположение, что русские пись­мена, найденные Кириллом и Мефодием в Крыму, были не что иное, как письмена славяно-болгарские. Уяснилась таким образом и связь начального русского христианства с греческими городами в Тавриде. Далее, высказанное мною в первых статьях предположение, что относитель­но сказания о призвании варягов-руси в летописях, до­шедших до нас, мы имеем дело с позднейшим искаженным текстом и с какими-то позднейшими вставками — это предположение впоследствии подверглось более тща­тельному обследованию. Конечный мой вывод был тот, что басня о призвании трех варяжских князей, несом­ненно, была внесена уже в первоначальный текст Повес­ти временных лет самим игуменом Выдубецким Сильвес­тром, который был автором этой повести, а не перепис­чиком ее (как ошибочно думали, полагая сочинителем ее печерского инока Нестора, автора житий игумена Феодо­сия и Бориса и Глеба). Начало басни о призвании варягов я отнес к первой половине XI века, а развитие ее — ко второй половине, то есть к эпохе сыновей и внуков Ингигерды. Потом в некоторых списках летописи, не ранее конца XII века, русь, посылавшая послов к варягам, была спутана с самими варягами, и тогда получился не­бывалый народ варяги-русь. Я указал и на самый процесс этого искажения, именно в списках северо-восточных: утверждению такого искаженного текста много способ­ствовала наступившая эпоха татарского ига, эпоха упадка древнерусской образованности и затемнения киевских преданий.

    Такое позднейшее искажение первоначального лето­писного текста, такое смешение варягов и руси в один народ невежественными переписчиками и сводчиками я выставил краеугольным камнем всего здания норманнс­кой системы происхождения Руси, и пригласил моих про­тивников опровергнуть прежде всего этот мои главный вывод. Весьма любопытно то обстоятельство, что против­ники, несмотря на многократные заявления с моей сто­роны, до сих пор тщательно обходили именно этот основ­ной пункт моей Роксаланской системы или стародавнего туземного происхождения Руси. Даже наиболее почтен­ные из них в своих возражениях приписывали мне такое мнение, будто самая легенда о призвании варягов «была сочинена в Новгороде в XIII веке». При этом обыкновен­но они ссылались на первые мои статьи, неверно их перетолковывая и совсем игнорируя последующие, и именно те, в которых основное мое положение об иска­жении текста развито наиболее. Вообще от такого невни­мания к новой постановке вопроса и к другим существенным моим основаниям полемика неизбежно должна была затянуться. Мне нередко приходилось напоминать, что ответы на многие возражения уже даны в моих статьях; что прежде, нежели повторять эти возражения, следовало опровергнуть мои ответы. Я даже приходил иногда к убеждению, что противники не только не вника­ли в мои доводы, но и просто не читали их толком или совсем не читали.

    В особенности любопытны приемы норманистов по отношению к филологической стороне вопроса. Если в первых моих статьях и были сделаны попытки дать иные объяснения собственным именам,  нежели давала нор­маннская система, то впоследствии, глубже вникая в эту сторону, я убедился в полной несостоятельности совре­менной филологической науки точно и удовлетворитель­но объяснить нам древние личные имена и географичес­кие названия; приглашал пока просто остановиться на факте несомненного употребления большинства данных имен у восточных славян,  употребления,  засвидетель­ствованного разнообразными источниками, и предлагал только объяснения примерные, за исключением немно­гих случаев, относительно которых высказал положитель­ное заключение. Норманисты продолжали игнорировать эту мою основную мысль и голословно присвоивать сво­ей этимологии монополию научности, несмотря на вопи­ющие натяжки и произвол своих объяснений. Несостоя­тельность их филологии доказывается тем, что если они в подтверждение своих толкований и ссылались на какие-то законы языка, то при сем никогда не могли привести ни одного ясного, бесспорного закона, который мог бы точно и фактически быть проверенным. А между тем им оставался неизвестным такой фактор, как закон народно­го осмысления многих собственных имен, которых насто­ящий смысл или давно утратился, или был непонятен по своему инородческому происхождению. Кроме того, они злоупотребляли тою возможностью, которую представля­ет для этимологических толкований общее арийское род­ство языков немецкого и славянского корня.

    Итак,   никто  из  моих  специальных  возражателей, сколько-нибудь известных в ученой литературе, не мо-

    жет пожаловаться, чтоб он остался без ответа с моей стороны. В особенности это относится к покойному По­годину и А. А. Кунику. Последние мои ответы были пред­ставлены на рассуждения о варягах-руси того же петер­бургского академика Куника, копенгагенского профессо­ра Томсена и покойного нашего историка Соловьева (см. выше). Кроме таких специальных противников, в нашей  науке и литературе последнего времени встречались и другие, которые, не принимая на себя систематической полемики со мною, высказывались или вообще за нор­маннскую систему, или прямо против меня, при удобном случае, мимоходом. Но так как их мнения выражались большею частию или слишком отрывочно, или в голос­ловной, бездоказательной форме, то они почти не пред­ставляют материала для научной полемики. Однако я не желал по возможности и таковых противников оставлять совсем без ответа. (Последним доказательством тому слу­жит моя предыдущая статья.) В настоящее время пред­ставлю еще пример выставленных против меня некото­рых соображений, не выдерживающих фактической про­верки.

    На Казанском археологическом съезде 1877 года один весьма уважаемый мною ученый, хотя и не безус­ловный сторонник норманнской теории, по поводу свое­го реферата «О характере власти наших первых кня­зей», высказал, между прочим, два возражения. Против туземного их происхождения будто бы говорят следую­щие обстоятельства: 1) на Руси не сохранилось народ­ных легенд о божественном происхождении князей, как это встречается у других народов, и 2) начальная хроно­логия нашей летописи достоверна, так как летописец пользовался какими-то старыми записями, что подтвер­ждается его сказанием о комете 912 года. (Возражения эти, хотя и не вполне, напечатаны в «Известиях Четвер­того археологического съезда» Казань, 1877, стр. 125— 127.) Случайно я не мог в то время ответить на эти возражения. Отвечаю теперь. Легенды о божественном происхождении князей не везде сохранились и у других народов. А главное, у кого мы будем искать сохранения таких легенд на Руси? Они, конечно, могли принадлежать только к языческому периоду; а наш летописец-монах или игумен менее всего расположен был переда­вать потомству мифологические басни. И если он, поче­му бы то ни было, раз остановился на известном домыс­ле о призвании князей из-за моря, то, естественно, не желал и повторять такие легенды, которые противоречи­ли бы этому его излюбленному домыслу. Скорее всего подобная легенда могла сохраниться в поэтических про­изведениях, проникнутых языческим мировоззрением. И она действительно сохранилась. Слово о Полку Игореве прямо называет русских князей потомками  (внуками) Даждьбога. Поэт, конечно, не сам придумал такую гене­алогию,  а взял ее из  народных этнических сказаний. Мало вероятия, чтобы таковые сказания остались совер­шенно неизвестными автору начальной летописи, игумну Сильвестру; но он, повторяю, с своей точки зрения относился к подобной генеалогии неприязненно, отрица­тельно.  Что же касается до кометы 912 года,  то  она менее всего может свидетельствовать в пользу каких-то современных ей русских записок и достоверности лето­писной хронологии о варяжских князьях. Известно, что образцом  и  главным  источником  начальной  летописи служил   славянский   перевод   византийской   хроники Амартола и его продолжателей. Из той же хроники за­имствовано также известие и о комете 912 г. (см. гречес­кий текст в   Учен.  Зап. Акад.  Н.,  кн. VI,  стр.  797).  В русской летописи оно, конечно ошибкой, отнесено к 911 году.    Мы    уверены,    что    многоуважаемый    ученый (К. Н. Бестужев-Рюмин)    примет   наше   объяснение   с обычными ему беспристрастием и любовью к историчес­кой истине.

    Пользуюсь случаем прибавить кое-что к вопросу об источниках русского начального летописца.

    В прежних своих работах я уже указывал на резуль­таты, которые получаются от сравнения всех известий летописи о морских походах в Византию. Оказывается, что известия о походах 865 и 941 гг. заимствованы ею буквально из хроники Амартола и его продолжателей, и в них не упоминается о варягах. Известия о походах 907 и 944 гг. свои собственные, не заимствованные; они баснословны и приплетают варягов. Наконец, известие о походе 1043 г. очевидно самостоятельное, независимое от византийских хроник; оно отличается от них подроб­ностями, но сходно с ними указывает на участие наем­ных варягов. Таким образом, это участие в данном морс­ком походе является несомненным и хронологически первым. А отсюда, от времен Владимира и Ярослава, от конца X и первой половины XI века, летописец делал произвольное заключение о присутствии варягов и в двух помянутых предыдущих походах, о которых он не имел положительных, достоверных сведений (см. выше стр. 372—374). Я высказал предположение, что наш лето­писец известие о походе 1043 года, конечно, «почерпнул из рассказов стариков, современников самому собы­тию». Это предположение свое могу подтвердить и до­полнить следующею догадкою, основанною на сопостав­лении разных свидетельств самой летописи. Под 1106 г. в ней говорится: «преставися Ян, старец добрый, жив лет 90; от него же аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописаньи семь; его же гроб есть в Печерском монастыре в притворе». Этот старец был не кто иной, как знатный киевский боярин Ян Вышатич, друг знаменитого игумена Феодосия Печерского. Автор лето­писи, игумен Выдубецкий Сильвестр, вероятно, сам был печерским иноком при Феодосии, а потому имел воз­можность нередко слышать рассказы Яна, когда тот по­сещал монастырь (а м.б. он беседовал с Яном, уже буду­чи Выдубецким игуменом?). К рассказам Яна, приводи­мым летописью, несомненно принадлежит пространное известие о волхвах в Ростовской области под 1071 г., причем Ян Вышатич главным образом повествовал о собственных подвигах. Если обратимся к неудачному по­ходу Руси на Царьград в 1043 г., то увидим, во-первых, что тут не только подтверждается присутствие наемных варягов, но и прямо указано на их антагонизм или не­согласие с Русью; а во-вторых, явно прославляется Вы-шата, «отец Янев», в ущерб другим начальникам. Из всех воевод только один Вышата не захотел покинуть 6000 руси, выброшенной бурею на берег, и сказал муже­ственные слова: «аще жив буду, с ними, аще ли погибну,

    то с дружиною». В этом известии нельзя не узнать того же источника, то есть Яна Вышатича, который, очевид­но, любил рассказать что-нибудь любопытное или по­хвальное о себе и своем отце. Подробности похода 1043 г. он, конечно, слыхал от отца Вышаты; но и сам Ян мог лично участвовать в том же походе, так как имел уже 27 лет от роду.

    Если мы ближе всмотримся в то обстоятельство, что, только благодаря старикам, подобным Яну Вышатичу, ле­тописец мог вести достоверное повествование с конца X или начала XI века; что туземных исторических записей о русских событиях он не имел ранее XI века (исключая некоторые договоры с греками), но еще более убедимся в том, как шатки и ненадежны его известия о событиях IX века и какое поле представлялось разного рода генеа­логическим басням и тенденциозным домыслам. Он, на­пример, ровно ничего не знает, по крайней мере не говорит, о великих походах Руси на восток, в Каспийское море, в первой половине X века; о чем так громко пове­ствуют арабские писатели.

    В параллель с басней о призвании варяжских князей можно поставить в наших летописях и другие сказания, сообщаемые еще более положительным тоном, но факти­чески совершенно неверные, и даже целые документы. Бог весть на каких основаниях сочиненные. Например, «Сказание о убиении Батыя во Угрех» (Воскресенск. и Никоновск.) или «Рукописание Магнуша короля Свейского». (Новогор. IV под 1347 г. Воскресенск. и Софийск. под 1352, Никоновская). Мало того, в настоящее время на Валааме монахи покажут вам даже могилу этого Магнуса, который будто бы здесь окончил свою жизнь православ­ным иноком. Это так же, как в наше время сочинили могилу Синеуса около Белозерска, а под Новгородом вы найдете могилу Гостомысла. В недавнее время развалины каменной крепости в Старой Ладоге стали именовать «Рюриковым Городищем»; хотя нет никаких свидетельств о древности такого названия, и хотя летописи прямо свидетельствуют, что эта крепость построена ладожским посадником Павлом при Владимире Мономахе, именно в 1116 году. Тем не менее можно иногда встретить ссылки

    на подобные названия и могилы, как будто на какое-либо историческое свидетельство.

    Впрочем, опять повторяю, что не призвание трех ино­земных князей (наставительный домысел о начале кня­жеской власти как источнике гражданского порядка) счи­таю и корнем или узлом всего вопроса и всей норманнс­кой системы, а несомненное искажение первоначального летописного текста, повлекшее за собою смешение ту­земной Руси с заморскими варягами в один небывалый народ. Приглашаю своих противников, и прежде всех достоуважаемого А. А. Куника, сосредоточиться на этом пункте и сопоставлением всех существующих текстов опровергнуть это мое главное положение.

    Ввиду такого приглашения приведу вкратце мои дово­ды относительно позднейшего искажения летописного текста, в котором первоначально Русь стояла на первом месте во ряду народов, призывавших варяжских князей.

    1) Новгородские летописи, начало которых до нас не дошло, несомненно заключали в себе легенду о призва­нии князей. На это указывают: слова новгородских по­слов в Швеции в 1611 году, отрывок из Иоакимовой летописи и Летописец патриарха Никифора. Но в новго­родских летописях Русь вместе с другими народами уча­ствует в призвании князей от заморских варягов (а не от варягов-русов), о чем свидетельствуют тот же Иоакимовский отрывок, а главным образом Летописец патри­арха Никифора. Сей последний не только составлен в Новгороде, но и дошел до нас в рукописи XIII века; следовательно, это самый старший из всех имеющихся налицо летописных списков. А там ясно сказано: «Придоша Русь, Чюдь, Словене, Кривичи к Варягом, реша: земля наша» и проч.

    2) Древние (XII—XIV вв.) западнорусские списки на­чальной летописи, равно и самые киевские списки, до нас не дошли. Но они имели текст легенды приблизитель­но в том же виде, как и новгородские. Доказательством тому служат черпавшие из них свои рассказы о Руси польские историки Длугош, Кромер, Меховский, Стрыйковской и др. Историки эти сообщают, что трех варяжс­ких князей призвал не кто другой, как сама Русь или

    собственно часть ее (nonnulae Ruthenorum nationes — у Длугоша). В особенности для нас важно показание Стрыйковского, передающего подробно легенду о призвании князей с цитатой из русских летописей. Он говорит, что русские летописи не сообщают, кто были варяги, и пре­дается по этому поводу разным домыслам, между прочим, сближает варягов с ваграми славяне-балтийскими. (Вот когда уже начались измышления славяно-балтийской те­ории!) Но замечательны следующие его слова: «Летопис­цы русские, не зная, кто были варяги, прямо начинают свои хроники таким образом: послаша Русь к Варягам, говоря «приходите княжить и владеть нами» и проч. К тем же писателям XVI века, знакомым с русскими лето­писями и отделявшим Русь от Варягов, принадлежит и Герберштейн.

    3) В некоторых имеющихся списках Повести времен­ных лет и, между прочим, в старейших сохранились яв­ные следы первоначальной, то есть Сильвестровой редак­ции. Например, в Лаврентьевском, Ипатьевском, Троиц­ком, Переяславском при описании посольства за море сказано: «реша Русь, Чюдь, Словене, Кривичи и Весь: земля наша» и проч. В других списках (например, Радзи-виловском) стоит: «реша Руси, Чудь, Словене, Кривичи». Весьма вероятно, что именно эта ошибка какого-то пис­ца, сказавшего Руси вместо Русь, повторенная другими переписчиками, и послужила одним из источников иска­женного текста. Так как выходило, что послы, отправлен­ные к варягам, обращались с своей речью к Руси, то заключили об их тождестве, и в некоторых летописных сводах получился небывалый народ варяги-русь. По отде­лении руси от призывающих народов, на первом месте в числе сих народов осталась Чудь, чем и объясняется это странное первенство Чуди перед славянами в деле при­звания князей. (То же в сводах Софийском и Воскресен­ском.)

    4) Когда Русь по ошибке и невежеству переписчиков отнесена была к Варягам, тогда явились в тексте поздней­шие вставки или глоссы, старавшиеся пояснить этих не­понятных варяго-руссов. Например: «сице бо звяхут ты Варагы Русь яко се другии зовутся Свее, друзии Урмани,

    Англяне, инии Готе». Или: «от тех прозвася Русская зем­ля Новгородци, ти суть людие Новгородцы от рода Варяжска, преже бо беша Словене» (по Лаврент. списку); то есть: от варяг прозвались Русскою землею Новгород­цы; а эти Новгородцы, будучи варяжского рода, прежде были славянами — бессмыслица полная. Но если возьмем в расчет Ипатьевский список, где в данном месте сказано только: «от тех варяг (то есть от Рюрика с братьями) прозвася Русская земля», и сравним с одним предыду­щим местом летописи, то, может быть, доберемся и до происхождения этой глоссы. А именно: «в лето 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царствовати, начася прозывати Русская земля. О сем бо уведахом яко при сем цари приходиша Русь на Царьград, якоже пишет в лето­писании грецком». В этом первоначальном тексте доволь­но ясно говорится, что Русская земля тогда-то, при Миха­иле царе, стала впервые прозываться, то есть впервые имя Руси встретилось в хронике Георгия Амартола по поводу нападения на Царьград. А глоссатор понял это буквально, то есть что Русь стала называться Русью толь­ко с того времени, к которому легенда приурочила свое призвание варяжских князей. Выходило, таким образом, что имя Руси пришло к нам с этими князьями, и тем более что (по указанной выше ошибке) послов посылали Чудь и Славяне к Руси. Но рядом с подобными глоссами остались и другие, явно противоречащие им выражения первоначальной редакции. Например: «Поляне яже зовомая Русь»; или: «Словенск язык и русский один». Образ­чик позднейшего искажения текста о призвании видим и на слове Весь. В некоторых списках она занимает после­днее место в ряду призывающих народов, а в других обратилась в слово вси или вся и отнесена то к предыду­щему слову («Кривичи вси»), то к последующему («вся земля наша»). Следовательно, названия первого народа мнимой федерации (Русь) и последнего (Весь) подверг­лись отделению от этой федерации, искажению и вообще путанице.

    5) Те же польские историки указывают на другой факт искажения в первоначальном тексте, именно на Оскольда и Дира, которые являются у них туземными

    князьями, потомками мифического Кия, что гораздо ес­тественнее и сообразнее с ходом рассказа. (Нечто по­добное видим в Степен кн., Никоновс. лет. и Русск. хронографе в Изборнике А. Попова.) Все это указывает на разнообразие, на варианты летописного текста. Нако­нец, если бы в первоначальном тексте легенды прямо и положительно говорилось, что Русь принадлежала к ва­рягам, то не могло бы явиться и весьма разнообразного толкования имени Руси по свидетельству польских исто­риков и некоторых русских летописей. Кроме домысла о происхождении ее от варягов, приводилось до шести следующих толкований: 1) от Руса, брата Чеху и Леху; 2) от сарматского народа Роксалан; 3) от города Русы; 4) от русых волос; 5) от слова рассеяния; 6) от реки Русы или Рось.

    Надеюсь, что все приведенные мною ссылки и указа­ния суть факты, которые каждый может проверить. А затем приглашаю опровергнуть те выводы, которые я делаю на основании этих факторов.

    Изыскания о начале Руси, как я сказал, натолкнули меня, между прочим, на вопрос о народности древних болгар. А пересмотр этого вопроса привел меня к тому убеждению, что прежнее его решение было основано на явных недоразумениях, и предвзятых толкованиях. Та же немецкая наука, которая построила норманнскую си­стему Руси, усмотрела в болгарах какое-то туранское происхождение. Против нее восстал было Венелин. Но Шафарик, находившийся под непосредственным влияни­ем этой науки, своим авторитетом освятил мнение нем­цев; а за ним и западные, и наши слависты начали по­вторять это мнение как бы какую-то, в самом деле, науч­ную истину. В действительности никто из них, положи­тельно никто, не занялся этим вопросом специально и не обследовал его со всех сторон. Тем не менее некото­рые из них, в особенности гг. Макушев и Ягич, заодно с А. А. Куником, весьма враждебно отнеслись к моему ис­следованию о происхождении болгар. Между тем до сих пор последователи туранской теории сами еще не установили твердого, определенного мнения об этом проис­хождении: большая часть их, вслед за Шафариком, ви­дит в болгарах чудское или финское племя, а некоторые усматривают в них турецкую расу. Г. Куник построил даже особую теорию чувашско-татарского их происхож­дения. Главным орудием подобных имен, которые не поддаются никаким строго научным объяснениям, а обыкновенно вздергиваются на этимологическую дыбу (любимое выражение наших норманистов), благодаря которой и получаются желаемые результаты. Любопытно при этом, что люди, не знающие финских или татарс­ких языков, смело относят данные имена к тому или другому из этих языков.

    Немалое влияние имеет в этом вопросе то обстоятель­ство, что наши университетские слависты — собственно специалисты по славянским наречиям, а не по славянс­кой истории. Кафедра славянская большею частию у нас так поставлена, что история славян как бы для нее необя­зательна, а обязательны только их наречия. Еще менее можем ожидать строго научной, беспристрастной обра­ботки древнеславянской истории от наших академиков-немцев. Поэтому и не удивительно, что древнейшая исто­рия славянства еще не имеет под собою твердо установ­ленной почвы и слишком далеко отстала от той степени обработки, какою пользуется в науке начальная история племени германского.

    По поводу болгар я уже имел случай отвечать гг. Макушеву и Кунику. (См. выше «К вопросу о болгарах».) Г. Ягичу отвечать было нечего, потому что его немецкое издание Archiv fur Slavische Philologie при всяком удоб­ном случае резко, но голословно высказывало свое несо­чувствие моим исследованиям о руси и болгарах. Другое дело, если бы г. Ягич попытался что-нибудь в этих иссле­дованиях опровергнуть систематически, научным обра­зом. Но так как, будучи филологом и отчасти этногра­фом, он менее всего историк славянства, то собственно нельзя и ожидать от него подобных опровержений.

    Между тем недостаток Исторической почвы, недоста­ток историко-критического метода по отношению к древ­ней истории славянства со стороны славистов-профессоров, как мы видим, отражается и на их учениках, то есть на тех молодых ученых, которые посвящают свои труды какому-либо отделу именно из этой древней славянской истории.

    Перед нами, например, два сочинения молодых уче­ных, относящиеся к балканским славянам; одно: «Из ис­тории древних болгар» М. Соколова. С.-Пб. 1879; другое: «Известия Константина Багрянородного о сербах и хор­ватах» К. Грота. С.-Пб. 1880. Оба сочинения удостоены награждения золотой медалью от С.-Петербургского уни­верситета. Награда заслуженная: от молодых ученых не­возможно и требовать более основательного знакомства с источниками и литературою предмета; нельзя также требовать от них вполне самостоятельного и зрелого кри­тического отношения к этой литературе. Отдавая долж­ную им справедливость вообще, мы остановимся только на том, как они отнеслись к вопросу о болгарской народ­ности. Преимущественно укажем на сочинение г. Соко­лова, которое специально посвящено болгарам; оно рас­падается на две половины: «Образование болгарской на­циональности» и «Принятие христианства болгарскими славянами».

    Казалось бы, что сочинение, наполовину посвящен­ное вопросу о национальности болгар, должно было отне­стись к нему с особым тщанием, рассмотреть новую постановку этого вопроса и взвесить ее доводы. Ничуть не бывало. Тут мы видим повторение все тех же приемов и натяжек, которые так запутали и затемнили вопрос. Перечисляется масса славянских племен, поселившихся в восточной половине Балканского полуострова, с их име­нами и местами жительства, и эти племена трактуются отдельно от болгар, как бы существовавшие там до их прихода (57—58). А между тем источники упоминают об этих славянских племенах уже после водворения Аспаруховых болгар, и нет никаких данных утверждать, чтоб это не были племена именно болгарские. И те семь сла­вянских родов, которые нашел там Аспарух (точее Есперик), кроме сербов (или северян), были, вероятнее всего, болгары, переселение которых за Дунай совершалось в течение, по крайней мере, двух столетий до Аспаруха.

    Сам автор соглашается, что кутургуры, поселившиеся во Фракии при Юстиниане, были болгары; что сии после­дние появились за Дунаем еще ранее, в V веке; что с того времени не прекращалось их движение в эту сторону (стр. 40 и далее). Но в то же время автор продолжает исходным пунктом для болгарской истории считать ле­генду о Курате и его пяти сыновьях, относимых к VII веку, и без всяких доказательств выдавать эту легенду за исторический факт. Нельзя же принять за серьезное возражение мне и за доказательство ее историчности пред­положение, что «в их (Никифора и Феофана) изложении  сохранились следы близости к событию автора того ис­точника, которым они пользовались» (76). И это един­ственное возражение, которое я встретил у г. Соколова на исследование мое о болгарах. Впрочем, он упоминает обо мне еще раз, заметив, что я свое мнение о воин­ственности славян заимствовал у г. Дринова (91). Между тем моя борьба с антиславистами появилась в печати, если не ошибаюсь, двумя годами ранее диссертации г. Дринова, который притом в своей диссертации и в отношении болгар принадлежит также к антиславистам. Г. Соколов добавляет при этом: «Достаточно подробное опровержение теории Иловайского сделал Макушев в рецензии на книгу Иречка» (об этом опровержении г. Макушева, поверхностном и голословном, см. мой ответ выше). Я даже полагаю, что г. Соколов прочел только рецензию г. Макушева, но моего исследования, вероятно, не читал.

    «Что касается национальности болгар, то в настоящее время можно считать окончательно доказанным, к какой группе народов они принадлежали» — говорит г. Соколов (89). И тут же из дальнейшего развития этого положения мы видим, что ничего не только окончательно не доказа­но, а напротив, сами антислависты распадаются на две категории: одни относят болгар к чудской или финской группе, а другие — к тюркской. Г. Соколов склоняется к последней. Затем следуют обычные измышления против арийской народности болгар, как-то: «конный, воинствен­ный народ со многими обычаями, свойственными только азиатским народам турецко-татарского племени»; «крепкая военная организация, развитое военное искусство и сильная монархическая власть», и все это противополага­ется «мягким нравам славян», отсутствию у них «воен­ной, государственной организации». Отсталость и нена­учность подобных доводов я уже объяснял не раз и не буду вновь о них распространяться. Тут все произвольно и гадательно. Откуда, например, из каких источников взято это положение о сильной монархической власти у болгар еще в то время, когда они появились на пределах Византийской империи? И чем она была сильнее княжес­кой власти у русских и других славян? Что это за смеше­ние всех славян того времени в один мирный, оседлый, пеший народ? История застает славян на пространстве от Адриатического моря до Волги, в горных и степных местах, по берегам морей и внутри континента, в сосед­стве с дикими и культурными народами, и все это будто имело одни обычаи, один склад жизни, одно политичес­кое состояние и т.д.? Откуда это гадание, что именно восточные славяне, пришедшие прямо из черноморских степей, не могли явиться народом грубым, склонным к грабежу и разорению чужих земель? Произвол во всех этих доводах слишком очевиден, чтоб иметь притязание на какое-нибудь научное значение.

    В своих исследованиях я, надеюсь, ясно показал, что, говоря о нравах и обычаях, наивно было бы сме­шивать вопрос о степени и характере культуры с воп­росом о народности, что остатки кочевого быта не мо­гут служить признаками исключительно туранского происхождения, и т. п.

    Верх совершенства в приемах антиславистов состав­ляют те гадания, посредством которых они пытаются объяснить быстрое и совершенно непонятное превраще­ние болгар в славян уже в IX веке. Вот эти гадания: «Влияние славян на болгар началось ранее их переселе­ния за Дунай»; «очень может быть, что в Аспаруховой орде был элемент славянский». «Болгарский элемент не­сомненно продолжал существовать и после крещения болгар — в Добрудже, удобной для пастбищ коней, где положение их было изолировано». «Орда Аспаруха была не очень многочисленная, не могла довольствоваться собственными силами и для борьбы с греками употребляла покоренных славян» (93—94). В наше время историчес­кой критики как-то совестно вести борьбу с такими наи­вными приемами; их несостоятельность должна бросать­ся в глаза даже всякому, не посвященному в дело науки и обладающему только здравым  смыслом.  Чтобы  спасти мнимое туранство болгар, оказывается необходимым при­бегнуть к таким произвольным, ни на каких историчес­ких свидетельствах не основанным гаданиям, как мало­численность болгар и присутствие славян в какой-то бол­гарской орде еще прежде ее переселения за Дунай. Ока­зывается, что этот грозный, воинственный болгарский народ был так слаб, что покорил себе балканских славян с помощью невоинственных, покоренных славян, неизвестно откуда взявшихся и к какой ветви принадлежавших. Оказывается, что этот энергический, господствующий над славянами народ, снабженный сильною монархическою властью и военно-государственною организацией, не ус­тоял перед кротким,  покоренным племенем и  быстро растаял; причем принял его язык, и так основательно, что не оставил в этом языке никаких своих следов. А что это за болгары, сохранившие свою татарскую национальность в Добрудже? На каких источниках это основано? И куда же исчезла эта якобы сохранившаяся там народность? Совершенно несправедливо также ссылаться на приня­тие христианства в оправдание такого превращения. Хри­стианство тут ни при чем. Угры также покорили славян, поселились между ними, крестились (сначала также по византийскому обряду), однако не утратили своего языка и народности. Вообще таких примеров нет, чтобы какой-либо господствующий народ быстро утратил свой язык, приняв христианство. Одним словом, тут мы встречаем полное неведение основных, элементарных законов исто­рической жизни народов и государств, совершенное не­ведение законов вымирания старых языков или образо­вания новых. Ничего подобного нигде история нам не представляет.

    Обращу внимание еще на следующее: Рядом с произвольным предположением о малочис­ленности болгар ставится еще другое произвольное предположение о том, что они ославянились не так быстро; что от VII века (времени их окончательного водворения за Дунаем) до IX века (времени крещения и славянской письменности) прошло около двух веков. И этот срок все-таки небывалый для превращения господствующего энергического племени в покоренное, притом якобы вя­лое, пассивное племя, дотоле ничем себя не заявившее и никакою культурою не обладавшее. Но не замечают еще при этом следующего промаха. Доказательства неславян­ства болгар, на основании их варварских нравов, сгруп­пированные Шафариком (на которого ссылаются), взяты преимущественно из войн Крума с Византией и из Отве­тов папы Николая I в 866 г. В эпоху же своего крещения (около 860 г.) болгары пользуются славянскою грамотой и вообще являются уже чистыми славянами. Итак, если взять в расчет варварство болгар во время Крума, то для превращения их в славян получится каких-нибудь пять­десят лет. А если принять во внимание указание на вар­варские превращения болгар в славян не только времени не останется, а первые продолжали оставаться болгара­ми, то есть самими собою, так сказать, вне всяких сро­ков. Одним словом, со всех сторон такие вопиющие про­тиворечия, такое отсутствие смысла, что говорить после того о каком-то туранстве болгарских личных имен, при­бегая при этом к греческой транскрипции и всякого рода натяжкам, и искать поддержки этому туранству в этимо­логических домыслах — просто недостойно людей, зани­мающихся наукою1. Вообще, в виду выставленного мною на передний план положения о невозможности помяну­того превращения болгар в славян при данных условиях, заниматься всякого рода иными аргументами, вроде не­которых личных имен и некоторых обычаев — я в насто­ящее время считаю не более как толчением воды, про­стым делом самолюбия или национального пристрастия со стороны корифеев туранских теорий. Считаю долгом

    оговориться при этом, что книгою г. Соколова я пользу­юсь как новым случаем указать на полный недостаток научных историко-критических приемов той школы, к которой он принадлежит относительно данного вопроса. От него, как начинающего молодого ученого, нельзя еще требовать полной самостоятельности и критической зре­лости в подобных вопросах. Я имею в виду собственно тех, кого он повторяет. Нельзя не заметить, что в вопро­сах о неславянстве руси и болгар петербургская универ­ситетская наука находится под непосредственным влия­нием С.-Петербургской академии наук и главным обра­зом А. А. Куника. По крайней мере, я постоянно встреча­юсь со ссылками на него в статьях и книгах петербургс­ких молодых и немолодых ученых, как скоро речь захо­дит о древней Руси и болгарах. (К ним принадлежит и г. Соколов.)

    Относительно названного выше сочинения г. К. Грота я должен отдать справедливость его изысканиям о Сер­бах и Хорватах. Тут можно было бы сделать только кое-какие замечания второстепенной важности. Но одно из приложений к своей книге он посвятил Болгарам, где касается вопроса о их народности. При этом он почти буквально, только вкратце, повторяет те же доводы и те же положения, какие предлагает г. Соколов. От г. Грота, конечно, также нельзя еще требовать самостоятельности в этом случае и критического отношения к туранской теории своих руководителей.

    Итак, я обвиняю своих противников по данным воп­росам в сильном недостатке истинных критических при­емов, в занятиях мелочами, вообще предметами, не име­ющими серьезного значения, и в упущении из виду глав­ных и важнейших сторон. Так, в вопросе о Руси я пригла­шал их прежде всего объяснить, как и куда бесследно пропал сильный Роксаланский народ и филологически опровергнуть, что первая половина его имени тожде­ственна с названием Рось; затем приглашал доказать, что уже первоначальный летописный текст заключал в себе смешение Варягов с Русью в один народ, а далее доказать возможность того, чтобы целая федерация разноплемен­ных народов призвала откуда-то из-за моря чуждый на-

    род для господства над собою. Точно так же в вопросе о Болгарах прежде всего им следовало доказать физичес­кую возможность такого быстрого превращения энерги­ческого племени завоевателей и основателей государ­ственного быта в народность покоренную, не обнаружив­шую дотоле никакой политической организации, никакой сколько-нибудь развитой культуры, доказать сравнитель­но-филологическим путем возможность такой быстрой, бесследной утраты родного языка этим туранским племе­нем в пользу языка славянского. Когда это будет доказа­но, только тогда и можно толковать о таких предметах, как сбивчивая какая-нибудь фраза источника, как неко­торые черты нравов или некоторые личные имена, эти­мологию которых филологическая наука пока разъяснить не в состоянии, точное произношение которых нам неиз­вестно и которые в древней истории Болгар перемешаны с такими обще- или явнославянскими именами, как Драгомир, Добромир, Владимир, Нравота, Звениц (Zvynitzes), Баян, Борис и др. Что касается до моих собственных исследований, то я уже не раз заявлял о возможности мелких недосмотров и не раз делал в этом случае разные поправки. Но такие поправки не нарушают моих главных выводов; не нарушат их и впредь. Позволяю себе гово­рить с уверенностью. Ибо прежде чем выступить в печа­ти с иным решением данных двух вопросов (о Руси и Болгарах), я много и внимательно взвешивал и обследо­вал основные, исходные или краеугольные пункты, кото­рым и принадлежит решающее значение. В их правиль­ной установке и заключается вся суть дела; а разработка мелочей и даже второстепенных сторон должна следо­вать после, и тут я мог что-нибудь недосмотреть. Но моих основных пунктов никто не опровергнет, или история — не наука. Повторяю это смело и решительно.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63.  64.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.