IV. Еще о происхождении Руси - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   53.  54.  55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63. > 

    IV. Еще о происхождении Руси

    Куник: «Известия Аль-Бекри и других авторов о Руси и Славя­нах», Спб. 1878. — Соловьев: «Начала Русской земли» («Сбор­ник государств, знаний» Т. IV и VII. Спб. 1877—1879).— «Thomsen: Der Ursprung des Russischen. Staates». Gotha. 1879. Новые данные и новые соображения о происхождении легенды и ее первоначальном тексте.

    Уже несколько лет прошло со времени моих ответов поборникам норманистской теории по вопросу о проис­хождении Русского государства. С того времени накопи­лось порядочное количество новых книжек, статей и за­меток, направленных на поддержку и подпору этой со­вершенно расшатанной теории. Приведенные выше заг­лавия представляют наиболее видные попытки в данном смысле.

    Во-первых, А. А. Куник. В приложении к XXII тому «Записок Академии наук» помещены отрывки из арабс­кого географа Ал-Бекри, жившего в XI веке, отрывки, заключающие некоторые известия о славянских народах. Главным источником его в этом случае явилась записка испанского еврея Ибрагима Ибн-Якуба, по-видимому жившего в X веке и посетившего некоторые страны Южной и Средней Европы. Отрывки эти снабжены здесь русским переводом барона Розена. А. А. Куник в после­днее время, очевидно, сделал своею задачею снабжать комментариями издания петербургских ориенталистов, касающиеся арабских известий о древних руссах и сла­вянах. Первый пример тому мы видели в издании Б.А.Дорна «Каспий» (см. выше: «Ответ А. А. Кунику»). Второй пример является в данном случае. Означенные комментарии имеют специальною своею целью подкре­пить норманофильскую теорию средневековыми арабс­кими писателями, и для достижения этой цели делаются усилия, можно сказать невероятные (т. е. невероятные в логическом смысле). Поистине надобно удивляться тем приемам, с помощью которых автор комментариев сумел прицепить к известиям Ал-Бекри татарство болгар и нор-манство Руси. Ничего подходящего к тому в этих извес­тиях нет. Болгар они прямо толкуют как племя славянс­кое; тем не менее г. Куник приложил к своим коммента­риям собственное «Розыскание о родстве Хагано-Болгар с Чувашами по Славяно-Болгарскому именику». В каком роде составлено это розыскание, мы уже имели случай высказать наше мнение. (См. выше: «К вопросу о болга­рах».) Теперь перейдем к тому, что в данной брошюре говорится о Руси.

    Ибрагим Ибн-Якуб сообщает о руссах очень немно­гое; он упоминает о них вскользь и, очевидно, имеет о Восточной Европе весьма скудные и сбивчивые сведе­ния; тогда как он в качестве испанского еврея кое-что знает о славянах западных и южных. Например, он знает о существовании больших славянских городов Праги и Кракова; но самое имя Киева ему неизвестно. О руссах он говорит, что они живут на восток от Мшки (Мешко, князь польский), т. е. от поляков, что они и

    славяне приходят из Кракова с товарами в Прагу, что они с запада нападают на кораблях на Брусов (пруссов) и что на запад от них находится город женщин. Далее, он замечает, что из земли славян товары доходят морем и сушею до земли русов и до Константинополя, и что главнейшие племена севера говорят по-славянски, по­тому что смешались с ними, например Ал-Тршин (?) и Анклий (?), и Баджакия (печенеги), и русы, и хазарь. Вот все, что Ибрагим сообщает о руссах. Кажется, норманизм тут ни при чем. Тем не менее г. Куник удивлен его «правильным взглядом на отношения Руси к восточ­ным славянам»  (68). В одном месте Ибрагим заметил, что «племена севера завладели некоторыми из славян и обитают по сие время между ними»  (46).  Почтенный академик не  сомневается,  что под племенами севера тут разумеются не кто другие,  как Норманны и что они-то именно смешались со славянами и приняли их язык. Ему «из сообщаемых сведений ясно видно, что в то  время  ославянение  Руси  делало  большие  успехи, хотя  не   было  еще   вполне   совершившимся  фактом, вследствие постоянного притока из-за моря новых масс норманнов» (71). Правда, тут представляется некоторое затруднение   по  поводу  печенегов  и  хазар,   которые тоже являются говорящими по-славянски; но эта неточ­ность якобы не мешает испанскому еврею быть замеча­тельно точным по отношению к руси-норманнам. Кста­ти, и Дитмар говорит, что население Киева еще в 1018 г. большею частью состояло из быстрых Данов1; «при­ток же норманов в России прекратился только» после Ярослава (107). Академик не замечает того, что, объяс­няя таким образом известия Ибрагима, он окончатель­но  запутывает дело.   Как. же  это:   в  X  и  XI  вв.  все притекали в Россию массы норманнов-руси, еще в 1018 году большинство киевских жителей состояло из дат­чан, а между тем в половине X века (приблизительно когда писал Ибрагим) Русь уже говорила по-славянски?

    Норманнская  теория  решительно  напоминает  птицу, которая голову вытащит, хвост увязнет и т. д.

    Второе затруднение в известиях Ибрагима представ­ляют Русы, нападающие на пруссов с запада. Кажется, явная географическая нелепость, свидетельствующая о сбивчивых представлениях испанского еврея по отноше­нию к Восточной Европе. Тут можно разве заподозрить смешение Руси с руянами, жителями Рюгена, которые действительно могли делать пиратские набеги на прус­сов. Но г. академик находит здесь не что иное, как «слово Русь, употребленное в значении родового названия нор­манов» (108). Выше мы видели, что Ибрагим под племена­ми севера разумеет именно восточно-европейских рус­сов, наравне с хазарами и печенегами, которых тоже причисляет к северным племенам; а усердный норманист заставляет его везде бредить норманнами, хотя испанс­кий еврей о норманнах совсем не упоминает.

    Нам приходится в сотый раз напоминать норманнс­кой школе, что от средневековых писателей невозможно требовать точной, основанной на лингвистике, этногра­фической классификации; что название славяне прилага­лось ими не ко всем, а только к некоторым славянским народам, и что вообще в этом отношении встречается немалая путаница и нередкие ошибки в источниках. На основании такой путаницы можно доказывать какую угодно этнографическую теорию, если не принимать в расчет других, несомненно исторических фактов. Если источники упоминают рядом имена «славяне» и «руссы», отсюда еще не следует, чтобы руссы были не славяне. Точно так же писатели VI века, например, повествуют о склавинах и антах; но известно, что анты также были славяне. Уже не раз мною указано, что название «славя­не» у средневековых писателей тяготеет более к славя­нам дунайским и полабским; что Русь называла себя Русью, а не славянами; что она имела, конечно, собствен­ное наречие, отличное от других славянских племен и т. д. Впрочем, назови Ибрагим руссов прямо славянским племенем, для норманистов и это было бы все равно. Так, он положительно приводит болгар в числе славянских племен, а г. Куник в той же книжке распространяется об

    их якобы чувашском происхождении. Следовательно, ис­точники тут ни при чем, когда существует такая закоре­нелость предвзятой идеи. В источниках мы постоянно встречаем шведов, датчан, англичан, голландцев (фри­зов), отдельными от немцев народами; но кому же прихо­дит в голову доказывать, что все это совершенно различ­ные племена, не принадлежавшие к одному немецкому корню?

    В конце книги г. Куник поместил свое «Розыскание» о тождестве русов и норманнов в послании папы Нико­лая I в 865 году. Признаюсь, даже совестно указывать на приём, который употребляется академиком для доказа­тельства такого тождества. Дело в том, что папа Николай I в послании к императору Византийскому Михаилу III между прочим напоминает ему о варварах язычниках, которые сожгли церкви и окрестности Константинополя, причем умертвили множество людей. Ясно, тут идет речь об известном нападении Руси на Царьград весною 865 года. Г. Куник утверждает, что под словом «язычники» (pagani) папа «не мог никого разуметь кроме норман­нов». Почему же? — спрашиваете вы с удивлением. Да очень просто: норманны «действительно как раз в то время в Западной Европе опустошали церкви и монасты­ри и весьма часто с особенною яростью убивали в самых церквах епископов и монахов» (175). Оказывается, что одни норманны владели тогда привилегией опустошать церкви и с яростью убивать монахов, и что, следователь­но, другие язычники были кротки и смиренны, как агн­цы. После такого научного открытия, право, не знаешь, что и подумать об исторической науке в академической ее обработке.

    Вообще г. Куник совсем не желает знать новую по­становку вопроса о происхождении Русского государства и указанное мною явное смешение Руси с варягами в русских летописных сводах Суздальской редакции; како­вого смешения не было в первоначальном киевском тек­сте Повести временных лет, а также в древнейших сво­дах Новгородских и Западнорусских. Мало того, почтен­ный академик положительным тоном высказывает произ­вольные, никем не доказанные мнения о русском летописании. Например: «нет сомнения, что уже во времена Святослава некоторые события заносились в летопись в самом Киеве». Оказывается, таким образом, что Русская летопись о русских князьях велась в Киеве на славянс­ком языке, конечно, монахом или священником еще при Святославе, когда, по норманнской теории, сам князь, его дружина и большинство киевских жителей были не только язычники, но и совершенные норманны. Опять мы можем только поздравить норманистов с подобными комбинациями; а для нас они не более как плод усердно­го воображения.

    Если обратимся к филологической стороне данной монографии, то опять найдем те же гадания и натяж­ки, — как и всегда, хотя школа и считает себя наиболее сильною с этой стороны. Мы же по-прежнему утвержда­ем, что филология, которая расходится с историей, нику­да не годится и пока отнюдь не имеет научного значения. Относительно Руси в этой монографии этимология почти отсутствует; но она в изобилии предлагается по отноше­нию к болгарским личным именам. В означенном выше ответе мы уже указывали на весь произвол и несостоя­тельность этой этимологии.

    Перейдем теперь к следующему рассуждению, загла­вие которого выписано нами в начале. Оно принадлежит перу достоуважаемого нашего историка и также акаде­мика Сергея Михайловича Соловьева, недавно похищен­ного смертью, столь чувствительною для русской исто­риографии. Соловьев, весь поглощенный сводом громад­ного печатного и рукописного материала для своего об­щего курса Русской истории, никогда не останавливался специально над вопросом о происхождении Русского го­сударства и потому никогда не занимал в норманнской школе такого места, как Шлецер, Погодин и Куник. С последним он даже не сходился по некоторым сторонам вопроса. Но известно, как туг и неуступчив был покой­ный историк в своих раз установленных исторических воззрениях — что несомненно представляло почтенную черту в большинстве случаев. Несмотря на свою уклончивость от участия в полемике, С. М., однако, незадолго до своей смерти отозвался на новую постановку вопроса о происхождении Русского государства; но успел напе­чатать только две небольшие статьи (в «Сборнике Госу­дарственных Знаний»), и, конечно, в духе старого реше­ния. Хотя статьи эти, по нашему крайнему разумению, представляют весьма слабую защиту норманнской систе­мы и не стоят в уровень с другими трудами покойного историка; но уже в силу его авторитетного имени мы не желаем оставить их без надлежащего ответа с нашей стороны.

    Первая статья (Т. IV. «Сборн. Гос. Зн.») посвящена некоторым  общим  рассуждениям,  преимущественно  о народах, живущих в родовом быте. Здесь на протяжении 18 страниц встречаем мы много разных исторических положений, верных и спорных; разделить между собою те и другие довольно трудно по самой их краткости и бездоказательности. Обращу внимание только на следу­ющее положение. «В истории, как в естественных на­уках, только самые внимательные и точные микроскопи­ческие наблюдения всей обстановки явления в разные времена и в разных местностях могут освобождать от неверных выводов, относительно общих законов наблю­даемой жизни». Положение, конечно, верное. Но дело в его приложении. А именно этого приложения, этих точ­ных микроскопических наблюдений над жизнью наро­дов мы и не находим. Вместо них историк берет слова нашего летописца о славянах, которые «жили каждый с родом своим», и полагает их в основу своего историчес­кого здания как нечто весьма точное и несомненное. А между тем следовало прежде всего подвергнуть точному критическому анализу самое известие летописца и уяс­нить: имел ли человек, писавший в начале XII века, ка­кое-нибудь хотя приблизительно верное понятие о поли­тическом состоянии Восточной Европы первой полови­ны IX века? Какие у него были источники для этого? Каково было его мировоззрение? и т. п. Затем следовало подвергнуть  критическому  анализу дошедший  до  нас текст его летописи и уяснить, насколько он остался бли­зок или удалился и исказился сравнительно с текстом первоначальным. И наконец если приводить аналогии с другими народами, то надобно выбирать для того самые подходящие и притом бесспорные, вполне известные и объясненные. Легкие же указания на шотландский клан, славянскую задругу, индийскую общину и т. п. ничего не дают нам для решения вопроса о том, каким путем, когда и где возник славяно-русский государственный быт? Такие указания отнюдь не дают права считать свои выводы основанными на «сравнительном изучении пер­воначального быта племен».

    Во второй своей статейке, также обнимающей не более 18 страниц, покойный историограф уже прямо нападает на мое мнение о естественном, постепенном и туземном происхождении Русского государства и пытает­ся защитить басню о призвании Варяжских князей. Аргу­менты его распадаются на две группы: во-первых, гада­тельные, никакими фактами не подкрепленные предполо­жения, и, во-вторых, неточная передача моих доказа­тельств.

    Между гадательными предположениями первое мес­то занимает указание на то, что летописец знавал стари­ка, который помнил крещение Руси и, следовательно, был молодым человеком при Владимире св.; а Владимир был правнук Рюрика, призванного из-за моря. В наших глазах подобная комбинация не имеет серьезного значе­ния. Мы опираемся на факты. А факт заключается в том, что летописец принялся за составление летописи не ранее или около 1113 года, следовательно— спустя 250 лет после события, о котором мы спорим (т. е. мнимого призвания варягов). Составил ее он уже будучи пожи­лым человеком, и нигде он не говорит, чтобы при самом ее составлении пользовался рассказами монаха Еремии, который помнил крещение Руси; он упоминает только Еремию в числе печерских старцев при Феодосии; мы даже не знаем, сам ли он слышал от Еремии рассказы о старине или только слыхал об этих рассказах. Если он и видел Еремию, то, конечно, в своей молодости, когда еще у него и в мыслях не было писать летопись и зара­нее собирать для нее материалы. Что наше соображение небезосновательно — доказывает сама летопись. Она говорит, что были разные мнения о том, где крестился Владимир. Если во время составления летописи уже не было одного определенного мнения о крещении Влади­мира, несмотря на Еремию (который, впрочем, в это время, вероятно, был уже давно умершим), то каковы же должны быть смутные и сбивчивые представления о событиях, отдаленных на 250 лет. Итак, ни Еремия, ни сам Владимир св. тут ни при чем. Мы думаем, что этот Владимир еще мог понаслышке знать что-нибудь о своем прадеде; но, к сожалению, ничего не заявил о том по­томству. Летопись наша составлена не при нем, а при Владимире Мономахе, который, на основании только ус­тных рассказов, уже едва ли имел какие-либо точные верные сведения о своем пра-пра-пра-пра-деде. Разуме­ется, если принять смелое предположение г. Куника о том, что Русская летопись велась в Киеве уже при Свя­тославе, тогда все затруднения устраняются, но зато мы уже выйдем из области точной, научной критики.

    Затем С. М. Соловьев в своей статье приписывает мне положение, что «сказание о призвании князей из-за Балтийского моря есть позднейшее Новгородское сочи­нение, XIII века». И возражает против такого положе­ния. Любопытно, что мне приходится повторить в этом случае тот же упрек, который я сделал покойному М. П. Погодину, упрек в неверной передаче моего мне­ния. У меня говорится о позднейших летописных редак­циях и сводах; а происхождение басни о призвании ва­рягов и не только не считаю «выдуманною когда-то в Новгороде в XIII в.», но, наоборот, — приурочиваю ее ко времени Ярослава и супруги его шведской принцессы Ингигерды, следовательно — к XI столетию. У меня го­ворилось о позднейших искажениях первоначального ле­тописного текста, об искажениях, следствием которых явилось смешение Руси с варягами, чего не было в пер­воначальном тексте. Несколько раз я указывал, что в этом факте заключается весь корень поднятого мною вопроса. Но замечательно, что достоуважаемый истори­ограф обошел этот мой главный аргумент совершенным молчанием. Защищая какую-то историчность нашего летописца, норманнская школа защищает, в сущности,

    его искажения; тогда как моя задача очистить его от этих искажений, от этого бессмысленного смешения Руси с варягами, двух разных народов в один небывалый нигде народ варяго-руссов.

    Покойный историограф выразился даже так, будто, по моему мнению, «надо оторвать начало летописи и заменить его догадкою Стрыйковского о Роксаланах». Приходится только удивляться подобным выражениям под пером серьезных ученых, у которых сильное племя Роксалан, имеющее о себе целый ряд известий, начиная с Тацита и Страбона, является в истории какою-то догад­кою Стрыйковского! После нескольких подобных возра­жений, более или менее голословных, не останавливаясь ни над каким аргументом основательно, автор остальную половину своей статейки посвящает общим и в то же время отрывочным рассуждениям об украинном положе­нии Руси (хороша европейская украйна, занимающая чуть не половину Европы!), о лесе, о поле, о городах, о редко­сти населения и пр. Но какое отношение все это имеет к вопросу о призвании варяжских князей, о смешении Руси с варягами, вообще о происхождении нашего госу­дарственного быта — остается неизвестным.

    Повторяю, если я остановился несколько над возра­жениями покойного С. М. Соловьева, то сделал это толь­ко ради его авторитетного имени. Вопросом о происхож­дении Русского государства он никогда специально не занимался, а аргументы его по большей части являются простым повторением аргументов покойного М. П. Пого­дина.

    Если и такие почтенные русские ученые так легко относились к данному вопросу, не желали вникнуть в мои доказательства, обходили важнейшую их фактичес­кую часть, а выхватывали кое-какие бессвязные фразы и неточно передавали мои доводы и заключения, то чего же можно ожидать от других, менее почтенных возража­телей, особенно от людей, не расположенных к бесприс­трастному отношению уже в силу своего нерусского про­исхождения. Одним из представителей этой категории

    является копенгагенский профессор сравнительного язы­коведения Вильгельм Томсен. Сей профессор в мае 1876 года прочел в Оксфорде три лекции «Об отношени­ях Древней Руси к Скандинавии и о происхождении Русского государства», чтобы в качестве компетентного лица просветить английскую публику насчет этих вопро­сов. Мы имеем эти лекции перед собою в «просмотрен­ном» немецком издании Борнемана.

    Тенденциозность копенгагенского профессора броса­ется в глаза с первой же страницы, где он заявляет, что «политическое и численное преобладание славянского элемента над другими народами Восточной Европы есть результат сравнительно недавних времен; тогда как ос­нование Русского государства совсем не дело этого пле­мени».

    Немецкий издатель этих лекций в предисловии тор­жественно заявляет о каких-то «самостоятельных иссле­дованиях» автора по данному вопросу. Читаете и удивля­етесь такому смелому заявлению. Не только никаких самостоятельных исследований тут не находим, но автору даже совсем не известны последняя постановка вопроса и аргументы, опровергающие норманнскую теорию; хотя он, очевидно, что-то слышал о том и, по поводу исследо­ваний Гедеонова, не упускает случая пройтись на счет «произвольных фантазий» (17). Это не только не само­стоятельные исследования, а, напротив, самое поверхнос­тное повторение мнений и доводов известных норманистов, преимущественно А. А. Куника. Там, где автор пыта­ется представить какие-либо соображения от себя, он обнаруживает только свое невежество. Например, он вздумал поправлять известия Ибн-Дасты; говорит, что Русь жила тогда не на каком-то нездоровом острове, а в Киеве (28). Как будто она только и существовала тогда в одном Киеве! Известия Ибн-Фадлана, более всего не под­ходящие под норманнскую теорию, Томсен называет «очевидно по некоторым пунктам преувеличенными и не критичными» (29). Разумеется, в числе главных доказа­тельств Скандинавского происхождения Руси является пресловутое gentis Sueonum Бертинских летописей. Но любопытно, как автор отделывается от несовместимого

    со шведским происхождением Chacanus vocabulo. «Самое вероятное», по его мнению, это то, что греки в данном случае шведских руссов смешали с аварами и хазарами и русскому королю придали хазарский титул, так как по­слы его могли прибыть в Константинополь через Хазарию (45). Комбинация, можно сказать, замечательная по своей невероятности.

    В своей отсталости Томсен повторяет даже такие до­казательства г. Куника, от которых сей последний уже отказался; например, Севельских руссов Аль Катиба (54). Скандинавский ученый также не нашел никакой Руси в Скандинавии. Как же он устраняет это затрудне­ние? Видите ли, древние Руссы не называли себя Русью на своем родном языке; а так их называли на Востоке; аналогией тому будто бы служит название немцев Гер­манами (96). Большего невежества по отношению к Древней Руси и к приведенной аналогии, мне кажется, трудно и представить себе! Русский народ сам и не называл себя иначе как Русью или Росью, о чем, кроме Льва Диакона, ясно свидетельствуют договоры Олега и Игоря; а немцы, наоборот, сами себя не называли Гер­манами и до сих не называют. Аналогию с Русью пред­ставляют только названия вроде Франции. Как русское племя, покорив родственные славянские и чуждые фин­ские племена, постепенно в течение веков распростра­нило имя Руси или Роси на большую часть Восточной Европы, так и франкское племя, покорив родственные немецкие племена (бургундов, готов) и неродственное кельтическое население Галлии, постепенно в течение нескольких столетий распространило имя Франции на всю Галлию. Изложенные на следующих страницах до­гадки автора, старающиеся объяснить отсутствие Руси в самой Скандинавии, сводятся к тому, что имя Русь про­изошло от финского Ротси, которым финны называли шведов, и что это имя славяне дали пришедшим сканди­навам, заимствуя его от финнов, и т. п. Все подобные догадки обнаруживают только крайнюю наивность их автора в сфере историко-этнографических вопросов. А главное, догадки эти совершенно не нужны, потому что Русь распространяла свое господство не с севера, а с юга. Известно, что имя ее как народа встречается уже у классических писателей I века; это — Роксалане или Россалане, которых норманнская школа всеми способами, но тщетно, пытается изгнать из истории.

    Если г. Томсен слаб собственно в исторической кри­тике, то от него,  как филолога-специалиста и притом природного скандинава, можно было бы ожидать каких-либо научных подтверждений для норманнской системы, именно со стороны филологии; например, более удовлет­ворительного объяснения русских названий порогов и личных имен, т. е. объяснения из скандинавских языков. Ничуть не бывало. Филология его представляет все те же этимологические натяжки, которые сочинены петер­бургскими академиками. А то, что г. Томсен присовокуп­ляет от себя,  ниже всякой критики.  Например,  слово Айфар,   соответствующее   славянскому  названию    Не­ясыть и означающее, по Константину Багрянородному, пеликана, совсем не существует в скандинавских язы­ках, да и пеликанов там нет; поэтому автор предлагает превратить его в Eiforr, что значит «всегда стремящий­ся». Но в таком случае что же станется с текстом Кон­стантина, по которому Айфар означает пеликана? Геландри, по новому объяснению г. Томсена, значит не что иное, как «смеющийся». (Смеющийся порог!) Далее вме­сто  Струвун он придумал  Струкун, чтобы получить из него «маленький порог» на старошведском языке (68— 72). Относительно личных имен все та же система пре­вращения их в скандинавские, на основании разных по­добий, например Олега в Гельги, Берна в Бьерна, Рогволода в Рагнвальда, Ингивлада в Ингивальда, Свирька в Сверкира, Шибрида в Зигфрида и пр. Те же имена, для которых  не  находится  скандинавских  подобий,   автор считает до того испорченными, что их трудно опреде­лить; в их числе упомянуты и такие, которые, напротив, отчетливее других сохранились в рукописях, каковы Ятвяг, Бойко, Синько, Борич.

    Относительно последнего имени, т. е. Борич, замечу, что оно служит одним из многих примеров того искаже­ния, которому подвергался первоначальный текст летописи у позднейших сводчиков и писателей. Мы можем теперь восстановить истину, благодаря фотографическо­му изданию списков Лаврентьевского и Ипатьевского. В Лаврентьевском в конце Игоревых послов, заключивших договор, стоит синко борич; а в Ипатском исинько-бирич. (Так же в списках Радивиловском и Моск. Духов. Акаде­мии.) Любопытно, что редакция нового издания Ипатской летописи, 1871 года, напечатавшая ее список с нача­лом (которого в прежнем издании недоставало) после­дние слова прочла и напечатала так: Исинько Бирич. Та­ким образом, по Лаврентьевскому выходило два имени: одно Синко, другое Борич; по Ипатскому тоже два, но несколько отличные: одно Исинько, другое Бирич. А между тем Ипатский список и однородные с ним рас­крывают истину. Тут оказывается только одно собствен­ное имя; другое же слово есть звание того же лица; понятно, что перед этим именем как перед последним поставлена частица и, т. е. получается: и Синько бирич. Этот Синько не только носит совершенно славянскую уменьшительную кличку, но и является княжим «биричем», входившим в состав посольства. Надеюсь, что сие древнеславянское название герольда или глашатая нико­им образом не гармонирует с якобы норманнскими име­нами послов; так же, как совершенно не соответствует этой норманизации их клятва Перуном и Волосом, — о чем г. Томсен, очевидно, не знает, что сказать.

    Кстати, к прежним своим соображениям относитель­но личных имен прибавлю несколько новых. Один из послов Грим как будто непременно должен быть немцем или норманном; а между тем по-малорусски гром и досе­ле произносится грим, что совершенно соответствует вы­ражению гримдют сабли в Слове о П. Игореве (как уже было указано мною прежде). Далее у чехов и лужицких сербов тоже произносится гримати вместо нашего гре­меть. Затем в числе древних славяно-русских имен встре­чается Гримислава; так, по Длугошу, называлась Русская княжна, вышедшая замуж за Лешка Белого в XIII веке; вероятно, было и мужское имя Гримислав. В XIV веке встречаются имена Гримко и Гримало (см. у Белевского,

    Monum. II). Отсюда понятно потом существование славя­но-польской фамилии Гримайлов или Гржималов. Возьмем тоже Прастена, посла Турдова. Прастен до того славянс­кое слово, что только предвзятая теория может превра­щать его в Frustain и т. п. (142). А что Турд было тузем­ное, не пришлое из Скандинавии имя, подтверждает су­ществование таких названий в Суздальском крае, как Турдан, городище на р. Колокше, село Турдиево и Турдиевы враги (овраги) в Костромской губернии (гр. Уварова о Мери в Трудах первого Археологич. съезда 673 и 683 стр.). Или возьмем Гунара; имя Гудя не только существо­вало в старину у малороссов, а также у сербов и болгар; но гуня доселе означает род кафтана в Пермской губер­нии и Западной Сибири (см. «Юго-западную часть Томс­кой губернии» Потанина II т. 571 стр. в Этногр. Сборн.» VI и «Пермскую губ.» Мозеля). Не продолжаю набрав­шихся у меня еще разных мелких заметок по этой части, надеюсь, сказанного достаточно, чтобы видеть всю по­верхностность, всю предвзятость отношения норманнс­кой школы к данному вопросу. Русь вместе с крещением приняла греческие имена, и только небольшая часть пре­жних языческих имен продолжала после того обращаться в народе. Тем не менее значительное количество имен Олегова и Игорева договоров все-таки встречается потом в Древней Руси, в летописях и других памятниках. Мы имеем полное право заключать, что эти договоры счаст­ливым случаем сохранили нам целый сборник славяно­русских имен языческой эпохи.

    Надеюсь также, что приведенных указаний достаточ­но, чтобы дать настоящую цену хвастливому заявлению немецкого издателя, будто брошюрка г. Томсена пред­ставляет, так сказать, последнее слово науки по варяго-русскому вопросу. А между тем наши отечественные норманисты весьма ей обрадовались, и одно периодичес­кое издание, специально посвященное критике, поспе­шило усмотреть в ней какие-то новые подтверждения пресловутой теории. («Критическое Обозрение». М. 1879. № 20. Изд. В. Миллера и М. Ковалевского.) Вот что значит явное пристрастие!

    Обращаясь к тому положению, которое я выставил краеугольным камнем, исходною точкою отправления в своей борьбе с норманнизмом, т. е. к первоначальному тексту летописи и к смешению Руси с варягами в по­зднейших ее  списках,  нельзя  не удивляться,  что  мои противники совершенно обходят молчанием это положе­ние и представленные мною доказательства и ограничи­ваются голословными фразами о правдивости Нестора вообще. (Заметьте при этом также их упрямство по от­ношению к имени летописца. Не существует никаких серьезных доказательств, что Повесть временных лет на­писал Нестор.  Мало того, игумен Сильвестр сам ясно говорит в ней, что он написал сей летописец. Так нет, он, видите ли, не написал, а только переписал летопись Нестерову.) Я же с своей стороны все более и более  убеждаюсь  в  помянутом  положении.   Между  прочим  льщу себя надеждою, что мне посчастливилось напасть  на самый ключ к этому позднейшему недоразумению.

    Никто доселе не обратил внимания на то, что в некоторых списках начальной летописи, по поводу по­сольства за море к варяжским князьям, сказано: «Реша (Варягом) Русь, Чудь, Словене, Кривичи и Весь: земля наша велика» и пр. Так значится, например, в списках Ипатском, Троицком, Переяславском. Между тем в дру­гих, напр, в Лаврентьевском, стоит: «Реша Руси, Чюдь, Словене, Кривичи» и т. д. Мы не сомневаемся, что в первых списках в этом случае сохранился остаток пер­воначальной редакции, где Русь является в числе наро­дов, отправивших послов за море к варягам. Следова­тельно, не одни летописные своды Западнорусские (судя по польским историкам, которые ими пользовались) и Новгородские (судя по летописцу Никифора и по отрыв­ку Иакимовской летописи) сохраняли первоначальную редакцию; но следы ее находим и в северо-восточной России. Это столь, по-видимому, ничтожное изменение первоначального Русь в Руси повело к важному недора­зумению. Стоило только какому-либо переписчику или сводчику, не разобрав подлинника, поставить «послаша (или реша) к Варягом Руси, Чюдь, Словене» и пр., вмес-

    то «к Варягом Русь, Чюдь, Словене», как мало-помалу явилась целая группа таких искаженных списков; а кто-либо из дальнейших северо-восточных списателей и сводчиков, приняв эту ошибку за истину, и, смешивая Русь с Варягами, постарался еще подкрепить ее некото­рыми голосами вроде: «сице бо звахуть ты Варягы Русь, яко се друзии зовутся Свее, друзии же Урмани, Англяне» и пр. И вот таким образом в Суздальских и поздней­ших северных сводах появилась смешанная в одно, не­бывалая народность Варяго-Руссов. Но любопытно, что в некоторых местах северо-восточных летописных сво­дов все-таки остались следы первоначального текста, резко противоречащие этой позднейшей редакции. На­пример: «Поляне яже ныне зовомая Русь», а «Словенеск язык и Рускый одно есть», и пр. Точно так же сохранив­шиеся тексты договоров Олега и Игоря говорят только о Руси и никаких варяго-руссов не знают.

    Кто пристально занимался разными списками наших летописей, тот знает, как часто встречаются разногласия в их текстах. Вы не найдете и двух списков буквально во всем сходных. Явное доказательство, как сильно местами попорчен, искажен первоначальный текст под пером свод­чиков и переписчиков! Я мог бы привести многие приме­ры разногласий и искажений, которые совершенно за­темняют или извращают смысл и могут быть исправляе­мы только при тщательном сличении списков. Чтобы недалеко ходить, укажу на ту же самую фразу о речи послов варягам. По некоторым спискам, за море посыла­ли послов Русь, Чюдь, Словене (новгородцы), Кривичи и Весь; а в других Весь превратилась во вся или во вси, и сообразно с тем получился различный смысл. По одним это вси как бы относится к предыдущему слову «Криви­чи», т. е. «все Кривичи». По другим это вся отошло к следующему слову «земля», и вышло так: «вся земля наша велика и обильна». Подобным же образом, повто­ряю, кем-либо не разобранная именительная форма Русь и ошибкою списанная в дательной форме Руси отнесена потом к предыдущему слову (стоявшему или подразуме­ваемому) «Варягом», и получилось понятие о послах, от­правленных за море к Руси или «к Варягом к Руси». А затем пошло уже, почти систематическое, нелепое сме­шение двух разных народов в один. Но в этом смешении, как я сказал, участвовали далеко не все группы летопис­ных списков; древние Западнорусские и Новгородские списки по всем признакам остались более или менее близки к первоначальной редакции.

    Ввиду многих и добросовестных исследований, посвя­щенных Русской летописи, можно бы удивляться тому, что доселе не был восстановлен ее первоначальный текст в таком важном пункте. Но, пока норманизм господство­вал в нашей историографии, никому и в голову не прихо­дило подвергнуть критическому анализу помянутые раз­ногласия списков и рассмотреть их в связи с отношения­ми варягов к Русской истории.

    Итак, повторяю, легенда о призвании варягов имела первоначально династический характер, т. е. выводила Киевский княжеский род из-за моря от Варяжских кня­зей; но отнюдь не представляла все Русское племя чуж­дым, неславянским, пришлым из-за моря. Раз установив это положение, мы уже собственно не имеем большой надобности опровергать самую легенду. Если Русь была туземное племя, известное у более древних писателей под именем Роксалан, то ей не было нужды призывать к себе чужих князей, так как у нее издревле были свои собственные. О Роксаланских князьях упоминают источ­ники еще I и II века по Р. X.

    Для нас достаточно отвергнуть басню о призвании варяжских князей на основании ее фактической несосто­ятельности, и никто не вправе требовать, чтобы мы не­пременно объяснили когда, почему, каким путем возник­ла эта басня. Однако и на этот счет мы уже предлагали свои соображения. В настоящее время пополним их сле­дующими указаниями.

    Некоторый свет на происхождение данной басни бро­сают слова летописца по поводу убиения Андрея Боголюбского и последующих беспорядков. «Не ведуче глаголемаго: идеже закон, туи обид много», «князь бо не туне меч носит» и т. п. (Лаврент. список). Затем повествуется, как вследствие этих беспорядков и опасности от соседей дружина и земство собрались на вече, и начали думать,

    за каким князем послать, т. е. кого из князей призвать на свой стол. Летописец, очевидно, пользуется этим случа­ем, чтобы указать на положение земли, которая не может стоять без князя, и вообще на необходимость княжеской власти.  Те же самые понятия очевидно выставлял на первый план и начальный Киевский летописец, свидетель многих смут и усобиц в конце XI и начале XII века. (Не говорю о Новгороде,  где призвание того  или другого князя сделалось обычным явлением.) Когда ему пришлось объяснить начало Русского княжения, то, ровно ничего не зная о стародавних, исторических князьях Руси, он выставил домысел, конечно не ему одному принадлежав­ший, а сложившийся около того времени при самом княжем дворе, — домысел о том, что были когда-то на Руси смуты и безнарядье, усобицы и обиды от соседей, и вот, чтобы прекратить это безнарядье, земское вече решило призвать князей из-за моря от варягов. А варяги как раз в те времена, т. е. в XI веке, состояли у нас в почете и в родстве с нашим княжим домом и были славны в целой Европе. В этой легенде заключается своего рода легитимная или монархическая тенденция, тем более понятная, что летописец принадлежал к духовному сословию, кото­рое с самого начала является у нас в тесном союзе со светскою иди княжею властью.

    Следовательно, для того, кто близко ознакомится с духом древней Русской истории, книжный домысел о призвании варяжских князей не покажется бессмыслен­ным. Он сделался таковым только после искажения пер­воначального летописного текста, когда некоторые неве­жественные переписчики и сводчики все Русское племя стали относить к варягам.

    Если искать аналогии для происхождения Русского государства и для самой басни о трех братьях варягах, то самую подходящую аналогию представляет возникнове­ние литовского великого княжения. Известно, какие ге­неалогические басни сложились о заморском выходце Палемоне и его трех сыновьях, судя по хроникам Быховца и Стрыйковского. К счастию, Литовское государство возникало на глазах русских летописцев, и самые досто­верные известия, хотя краткие и отрывочные, мы находим именно в Волынской летописи. Там мы встречаем большое количество мелких туземных князей или державцев. Для отпора внешней опасности они составляют родовые союзы под главенством старших в роде, или более сильных державцев; а потом из среды этих родов возвышается один, к которому принадлежал Миндовг; сей последний подчиняет себе значительную часть Ли­товской земли и соседней Руси. Но не вдруг окрепло начатое им объединение. Следуют разные смуты и пере­вороты, пока объединение вновь и еще с большим успе­хом стало совершаться трудами Гедимина. То же самое, но еще в более продолжительный период происходило с Восточнославянскими и некоторыми финскими племена­ми, которых объединили Киевско-Русский княжий род и его славяно-русские дружины. Любопытно, что договоры Литовских князей с Волынскими также можно поставить в параллель с договорами Олега и Игоря. Например, укажу на заключение мирного договора в 1215 г. (по Ипат. списку). Содержание трактата не приводится; но тут приведены имена участвовавших в нем до двадцати Литовских князей со старшим Живинбудом во главе, — что напоминает договорные имена удельных князей и бояр Олега и Игоря.

    По поводу данного вопроса не могу не посетовать на большинство наших славистов. Немцы отлично разрабо­тали начало Немецкой истории. Но, скажите, где начало славянской? Мы, пожалуй, готовы разыскивать славянс­кие колонии в Италии, Испании, Азии и Африке; но постоянно упускали из виду главное — массу славян Понтийских и отчасти Дунайских, откуда и пошла Сла­вянская история. Славянство в виде Руси и болгар бьет сильным ключом в истории Юго-Западной Европы с V по X век включительно. Болгаре потрясли Византийскую империю, наводнили ее Балканские провинции и заста­вили сказать Константина Багрянородного: «ославянилась вся страна». А Русь своим мечом объединила мно­гие славянские племена и распространила свое владыче­ство от Ладожского озера до Тамани и от Карпат до нижнего течения Оки. Наши же слависты выставляют эти могучие цельные славянские народы какими-то тенями, межеумками. Все это, по их мнению, сделала с одной стороны горсть каких-то скандинавских выходцев, а с другой — какая-то татарская или чудская орда, сама непонятным образом обратившаяся в славян. Ясно, что подобные «Славянские слависты», с гг. Ягичем и Макушевым во главе, не ведают основных исторических за­конов, действующих в развитии народов и государств. Они являются в этом случае прислужниками немецких теорий и стараются поддержать их, возлагая древнерус­ские имена на этимологическую дыбу и всеми неправда­ми вымучивая из них иноземное значение или, даже без всякой дыбы, голословно объявляя болгарские имена не то чудскими, не то татарскими, потому только, что не умеют добыть из них никакого смысла. И такие-то в высшей степени поверхностные приемы выставляются ими же за якобы высоконаучные!

    В  заключение не лишним  считаю  заметить,  что я веду борьбу только с норманизмом как системою, долго господствовавшею в русской историографии и имевшею за себя хотя некоторые основания. Другие, еще менее состоятельные, теории происхождения Руси оставляю в стороне. Так, например, в последнее время известен ис­полненный эрудиции большой труд Гедеонова, пытавше­гося провести Славяно-Балтийскую теорию Руси.   (См. выше.) Ту же теорию продолжает отстаивать г. Забелин. Мы считаем ее настолько безнадежною, что не желаем тратить время на ее опровержение. Что касается соб­ственно моей системы, то ее по справедливости называ­ют Роксоланскою. Но, в сущности, я не предлагаю ника­кой искусственной теории. Я только вооружился крити­ческим анализом относительно всех тех источников и аргументов, на которых создались теории иноземного и неславянского происхождения Руси. Я только отрицаю все подобные теории,  выставляя несостоятельность их источников и доказательств. А затем моя положительная сторона вытекает уже сама собою из этого отрицания. Если нет никаких серьезных доказательств считать Русь народом чуждым, пришлым в IX веке из Скандинавии и откуда бы то ни было, то ясно, что в данную эпоху (в эпоху мнимого призвания князей) это был народ тузем-

    |ный, и притом славянский. А если пойдем в глубь веков, то встречаем приблизительно на тех же местах народ Роксалан или Рос-Алан; следовательно, вот имя, под которым  наши  предки  были  известны у более древних писателей. Такова сущность моей системы: надеюсь, ни­какой сложной искусственной теории я не предлагаю. Я стараюсь только восстановить исторический факт,  за­темненный сначала домыслами и относительным неве­жеством наших старых книжников, а потом окончатель­но извращенный некоторыми учеными прошлого и на­стоящего столетия, с помощью неверных историко-фи­лологических приемов.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   53.  54.  55.  56.  57.  58.  59.  60.  61.  62.  63. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.