III. Ответ А. А. Кунику1 - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54. > 

    III. Ответ А. А. Кунику1

    В конце 1875 года вышло из печати сочинение изве­стного нашего ориенталиста, академика Дорна, озаглав­ленное «Каспий, или О походах древних русских в Таба-ристан». Эта объемистая книга по содержанию своему распадается на две неравные части. Большую ее полови­ну занимает труд Б. А. Дорна. Он представляет тщатель­ный и подробный свод не только всех дошедших до нас восточных свидетельств о русских морских походах на берега Каспия, но и доводит этот свод до позднейшего времени. Труд этот есть богатый вклад в историческую науку, и мы можем только благодарить его автора. За­тем вторую, меньшую, половину книги составляют рас­сеянные по разным местам замечания, приложения, до­полнения   и  рассуждения  другого   нашего   академика,

     «Отрывков» мимоходом поправляет меня в чтении года на Тмутораканском камне. В этом отношении он совершенно прав. Я ждал только удобного случая оговорить свой недосмотр, касательно ин­дикта.  Прибавляю: хотя летопись не упоминает о  возвращении Глеба в Тмуторакань по смерти Ростислава, но о том свидетель­ствует Нестор в житии Феодосия Печерского.

    достоуважаемого А. А. Куника. В большинстве случаев эти приложения и дополнения не имеют внутренней связи с первою частью и могут быть рассматриваемы совершенно отдельно; вместе взятые они составляют не что иное, как полемическое сочинение, направленное в защиту пресловутой норманнской теории по вопросу о происхождении Руси. Мы упомянули об отсутствии внут­ренней связи между частями книги. Действительно, во всем труде Б. А. Дорна, т. е. во всех приведенных им восточных известиях о Древней Руси, нет ни единой черты, которая бы указывала на их норманнское проис­хождение. А между тем, благодаря примечаниям и до­полнениям, по наружности выходит, как будто вся книга служит защитою норманизма. Итак, строго различая эти две части, мы остановим внимание читателей только на второй, т. е. полемической; причем коснемся самых су­щественных ее сторон и постараемся быть возможно краткими.

    Во-первых, отдаем полную справедливость нашему многоуважаемому противнику за тщательно рассмот­ренный им вопрос об одном византийском свидетель­стве, которое антинорманисты полагали в числе своих доказательств. Разумеем rousia celandia 773 года. Остав­ляя в стороне все, что говорится в этом трактате посто­роннего, а принимая в соображение только фактичес­кий свод доказательств по отношению к данному воп­росу, я должен признать за ними значительную долю убедительности и согласен, что вернее перевести «красные хеландии», нежели «русские хеландии». (До­полнение III стр. 359 и след.) Охотно вычеркиваю эти хеландии из системы своих аргументов. Но мне показа­лась излишнею являющаяся по этому поводу филиппи­ка против антинорманистов (стр. 371). По крайней мере лично ко мне она едва ли может относиться. В одной из первых своих статей я сказал: «Относительно неко­торых соображений второстепенной важности мы мо­жем ошибаться; но от того не пострадают наши глав­ные положения» (Рус. Вест. 1872, декабрь). Слова эти исполнились буквально; нам пришлось пока сделать две, три поправки, которые нисколько не имеют влияния  на  существенные  стороны  вопроса  о  Варягах  и Руси. Упомянутые хеландии в первой статье я отнес к доказательствам спорным, а потом раза два упомянул о них мимоходом; но не выдвигал на первый план и не поместил их в тексте тех тридцати важнейших основа­ний, на которых построены мои выводы (ibid.). Точно так же г. Куник много распространяется о Табариевых Руссах VII  века,  объясняя  это  известие  позднейшею вставкою. Предоставляю другим решать вопрос о Табари, о котором я тоже упоминал мимоходом; ибо прежде всего ценю свидетельства современные или близкие к ним по времени. Те мои основания (№№ 21 и 22), на которых построен вывод, что арабские свидетельства о Руси  несогласимы  с норманнской теорией и что все они более или менее тяготеют к южному происхожде­нию Руси, а не к северному, эти основания остаются в полной силе (см. выше стр. 340)1.

    Затем нам приходится указать на несостоятельность тех критических приемов, которые норманизм в лице нашего противника прилагает к другим, более важным, доказательствам.   Во-первых,   известие   «Венецианской хроники»  о gentes Normannorum,  которые в 865 году

    напали на Константинополь в количестве 360 кораблей. Автор  этой  хроники,  Иоанн  Диакон,  писавший  в  XI веке, повторяет выражение предшествовавшего ему пи­сателя Лиутпранда.  Последний  заметил о  Руссах,  что это народ, живущий к северу от Константинополя меж­ду Хазарами и Булгарами, в соседстве печенегов и угров, и что «Греки по наружному качеству называют его Руссами, а мы (Итальянцы) по положению страны Нордманами». Следовательно, gentes Normannorum Венеци­анской хроники просто значит «северные народы»; из­вестие об их нападении, конечно, пришло из Констан­тинополя; а греки не только русских, но и другие наро­ды, соседние северному Черноморью, называли Гипер­бореями. Если бы Лиутпранд и Венецианская хроника действительно разумели Скандинавов, то вышло бы яв­ное противоречие;  оба известия  (о нападениях 865 и 941 гг.) получены от Византийцев, а последние в обоих случаях говорят только о Руси, которую знают очень хорошо и нигде не смешивают ее с Варягами. Не раз­бираю  ссылки  на писателя XV века Блонди,  который повторяет известие Иоанна Диакона, причем смешива­ет вместе разные события и разные народы (375 стр.). Подобные источники только годны для того, чтобы за­путывать вопрос и отвлекать внимание от современных свидетельств   о  языческой  Руси,   от тех  свидетельств, которые  изображают  ее  сильным  туземным  народом Восточной Европы.

    Сколько исследователи ни разыскивали в средневеко­вых хрониках целой Европы, а до сих пор важнейшими источниками для вопроса о народности Руссов остаются византийские писатели IX и X веков, в особенности пат­риарх Фотий, Константин Багрянородный и Лев Диакон. А эти писатели, совершенно не зависимые друг от друга, согласно указывают на исконное существование тузем­ной Руси.

    По поводу упомянутого нападения на Константино­поль в 865 году вновь обращу внимание людей интересу­ющихся на следующий критический прием норманизма. А. А. Куник все еще продолжает относиться к рассказу русской летописи об этом походе как к известию само-

    стоятельному и на основании его продолжает рассуж­дать об Оскольде как предводителе похода, не обращая никакого  внимания на мои  возражения.  Я говорил и подтверждаю, что известие это не самостоятельно; са­мое поверхностное сравнение с хроникой Амартола и его продолжателей убеждает, что оно взято буквально из этой хроники или из ее славянского перевода, даже удержано число 200 кораблей, тогда как известие Вене­цианской хроники, насчитывающее их 360, конечно бли­же к действительности. Летописец к простому переводу греческой хроники только приклеил имена Аскольда и Дира. Мой оппонент согласен, что Кий, Щек и Хорев лица мифические, сочиненные на основании географи­ческих  названий   (396);  но  Аскольда  считает все-таки сподвижником Рюрика и предводителем Руссов 865 года. О Дире же он умалчивает и считает их за одно лицо, хотя в летописи ясно указаны Оскольдова могила и Дирова могила, лежавшие в разных местах. Если кто при­нимает летописную легенду о них за достоверное собы­тие,  то простая логика требует согласно  с летописью принимать их за два лица, а не за одно1.

    Мы же повторяем, что поводом к рассказу об Ос­кольде и Дире, без сомнения, послужили названия двух урочищ: Оскольдова могила и Дирова могила. Если бы у

    летописца были свои домашние сведения об их походе на Константинополь, то не мог он взять без перемен известие из византийской хроники и только приклеить к нему голые имена предводителей. Ясно, что своих сведений не было, а приклейка эта совершенно произ­вольная. Но А. А. Куник не считает нужным отвечать на подобное возражение. Точно так же взято в русскую летопись из продолжателей Феофана и Амартола извес­тие о морском походе Игоря на Византию. Ясно, что и для этого времени все еще не было домашних сведений о русских походах в Черное море; о походах же в Каспийское наш летописец совсем не упоминает, буду­чи незнаком с арабскими писателями. Правда, о походе Олега в 907 году и вторичном походе Игоря в 944-м мы имеем летописные рассказы, не зависимые от визан­тийцев, которые совсем не знают этих походов; но по­тому-то наши рассказы и носят баснословный характер, в особенности о походе Олега. Новое доказательство, что собственных исторически достоверных сведений о морских походах Руси до второй половины X века у летописца под рукой не было. Обстоятельство это уяс­няется еще более при сравнении с известиями о пред­приятии 1043 года.

    По русской летописи в морском походе Владимира Ярославича участвовала наемная дружина Варягов. Ее участие засвидетельствовано не древнейшими списками летописи, Ипатьевским и Лаврентьевским, а поздней­шими сводами, Воскресенским и Никоновским; но без сомнения свидетельство это не выдумано, а взято из более древних списков начальной Киевской летописи. Это свидетельство подтверждается византийскою хро­никой Скилицы-Кедрена, которая говорит, что в числе русских войск находились союзники, «обитающие на

    Упсалы. И это все обставлено, как следует, ученою внешностию, т. е. ссылками на источники и пособия. В числе последних встре­чаем самые разнообразные имена: Карамзина, Куника, Шторха, Муральта, Ворсо, Риана, Шницлера, Жеребцова, Ламбина, Рамбо и многих других; есть упоминание о Костомарове и обо мне. Кажет­ся, у автора не было недостатка в средствах; ему недоставало только трезвого взгляда или исторической логики.

    северных островах океана», т. е. Варяги. Русское извес­тие в этом случае самостоятельное,  не  зависимое  от греческих источников: оно заключает такие подробнос­ти, которых нет ни у Пселла, ни у Скилицы-Кедрена; наш летописец  почерпнул их из  рассказов  стариков, современников самому событию1.  Ввиду этих двух не зависимых друг от друга известий, русского и визан­тийского, присутствие Варягов в русском войске 1043 года уже несомненно. В походах же 865 и 941  годов Варяги не участвовали ни по византийским свидетель­ствам, ни по русской летописи, которая в обоих случа­ях представляет только перевод византийских известий. Но  в   1043  году,  как только  Варяги  появились  перед Боспором в числе русских войск, Византийцы не пре­минули о том упомянуть. Ясно, что в предыдущих морс­ких походах их не было; так как их присутствие не могло остаться не известным для Византийцев, особен­но ввиду множества пленных, захваченных после пора­жения Игоря. Откуда же являются иногда Варяги на­шей летописи в IX и в первой половине X века? Я уже говорил,  что исходною точкою зрения для летописца служили времена Владимира и Ярослава, при которых наемные варяжские дружины действительно участвова­ли в русских войнах и даже занимали почетное место в русском войске. В XI веке к ним уже так привыкли, что не мудрено было летописцу и другим его современни­кам предположить их участие и в прежние времена, о которых в сущности он знал очень мало. Но там, где он черпал известия прямо из греческого источника,  там Варягов нет. Следовательно, большая часть летописных известий о Варягах на Руси в IX и X веках есть плод домашних домыслов, ничем не подтвержденных.

    А. А. Куник много трактует в Каспие о походах 1043 года: но он нисколько не думает критически сли­чить известия об этом походе с известиями о походах предыдущих и сделать выводы о самостоятельности на­ших летописных свидетельств, на основании их провер­ки с свидетельствами византийскими. Кажется, здравый критический прием не мог бы обойти подобную проверку. Нисколько не пытаясь систематически опро­вергнуть  мои  доводы,   противник  просто  голословно продолжает уверять,  что  первые  русские  походы  на Константинополь были совершены не кем другим, как Скандинавами. Ссылка на известное летописное выра­жение «бе путь из Варяг в Греки» (422) равняется чис­тому голословию. Мы уже говорили, что эта неопреде­ленная фраза относится только к XI веку, а не к IX, о котором наш летописец имел так мало исторических сведений.  Ее нельзя отнести и к первой половине X века, потому что Константин Багрянородный, описывая русский путь в Византию, начинает его от Новгорода и ничего не говорит о хождении Скандинавов. Но подоб­ные препятствия нисколько не затрудняют норманистов, и они преспокойно продолжают повторять некото­рые летописные  басни  и домыслы  как  несомненные факты.  Между прочим, г. Куник все еще относится к рассказу об осаде Константинополя Олегом как к дос­товерному историческому свидетельству, не представ­ляя для того никаких исторических оснований. Он счи­тает его достоверным просто потому, что о нем говорит Нестор. Войско Олега под Константинополем состояло, конечно, из Скандинавов, потому что Нестор говорит о Варягах Руси. А Скандинавы плавали через Россию в Царьград еще  в  IX веке,  потому что тот же Нестор сказал «бе путь из Варяг в Греки». Призвание варяжс­ких князей чудью и славянами не подлежит сомнению, потому что о нем повествует Нестор. А что Варяги и Руси одно и то же, это ясно из слов Нестора: «мнози бо беша Варязи христиане». Вот тот круг доказательств, в котором упорно вращается норманизм. Мой достоува­жаемый противник, впрочем, не ограничивается повто­рением одних летописных домыслов; иногда он сам без всяких источников сочиняет целые события; к таковым относится поход Норманнов из устьев Дуная в Каспий­ское море в 944 году (см. 521 стр.).

    Немудрено, что с такими приемами спор может длиться до бесконечности, ибо нет никакой возможнос­ти поставить норманистов на историческую почву, т. е.

    сделать для них точками отправления факты несомненно исторические. От норманизма требуется доказать тожде­ство Варягов  и Руси;  а он  это тождество  считает не подлежащим сомнению и делает его исходным пунктом. Ему доказывают, что сама наша летопись первоначально не смешивала Русь с Варягами, а начала смешивать по­зднейшие  ее  редакции.   Он  на  эти доказательства  не отвечает, хотя говорит о какой-то окончательной редак­ции, в которой слово Варяг означало уже не дружинни­ка, а торговца  (стр.  422).  Норманизму указывают, что нет никаких европейских свидетельств о путешествии варяжских дружин в Царьград через Россию ранее вто­рой половины X века. А он отыскал одну сагу, из кото­рой можно вывести заключение, что один исландец ез­дил в Константинополь в первой четверти X века; впро­чем, с некоторыми натяжками получается и еще один таковой же исландец; причем  предполагается, что они служили там в отряде Варангов (424). Но, во-первых, это единичные случаи, и исландцы путешествовали в Гре­цию через Западную Европу, а не Россию. Во-вторых, Византийцы о Варангах упоминают только с  XI века, тогда как о народе Русь они ясно говорят еще в IX веке. Способ,   посредством   которого   норманизм  устраняет последнее возражение, есть верх совершенства относи­тельно критических приемов. Что Византийцы не упоми­нают о Варангах в IX и X веках, это совершенно есте­ственно — отвечает норманнская теория: — они говорят о Руси, а ведь Руси и Варяги одно и то же. Блистатель­ным подтверждением этому тождеству служит один ви­зантийский памятник  конца XII века: там есть замеча­ние, помещенное в скобках, что название Варанги при­надлежит общему,    разговорному,  языку  (426).   Отсюда будто бы ясно, что — даже в IX веке — их литературное этническое название было Рось (428).

    Что можно отвечать на подобные соображения и вы­воды? Замечательно, что даже такой добросовестный, основательный ученый, как А. А. Куник, не может не прибегать к голословным, гадательным выводам, защи­щая скандинавское происхождение Руси. Он игнорирует столь известный факт, что название Рось принадлежало

    именно простому народному языку, а в более литератур­ном стиле византийцы заменяли- его словом Тавроскифы. Но таково уже свойство норманнской теории: без край­них натяжек ее защищать невозможно.

    Не более имеет значения и повторяющаяся ссылка на Бертинские летописи по поводу русского посольства в 839 году, т. е. на фразу ex gente Sueonum. Мы уже не раз говорили, что о шведах здесь не может быть речи, потому что у них не существовало титула хакана или кагана, тогда как у русских славян он был. Данное изве­стие Бертинских летописей разделяется на две части, неравные по качеству. В первой части послы объявляют, что  они принадлежат народу Рось и что государь их называется хаканом.  Эта часть есть данное несомнен­ное, не подлежащее спору; автор латинской хроники не мог  его  придумать.   Затем  он  прибавляет,  что  навели справки (конечно, потому, что народ Рось не был еще хорошо известен при франкском дворе) и оказалось, что это были люди   из племени Свеонов.   Но если тут разу­меть шведов,  то вторая часть известия несогласима с первою.  Первая сообщает факт бесспорный,  а вторая только мнение автора или франкских придворных, мне­ние, которое всегда может быть случайно и ошибочно; притом неизвестно, подтвердилось ли это мнение, и нет никаких сведений о дальнейшей судьбе русского посоль­ства. Мы имели полное право предположить здесь или этнографическое недоразумение со стороны людей, по­дозрительно смотревших на неведомых пришельцев, или ошибку переписчика. Подобные этнографические недо­разумения или просто описки очень нередки в средневе­ковых источниках, и сами норманисты часто находят в них ошибки или позднейшие вставки, особенно там, где это полезно для их теории. Например, автор «Дополне­ний» старается доказать, что Gualani одной латинской хроники не означают Alani, а их надобно читать Guarani = Guarangi = Barangi (655); что в другой хронике стоит Wandalorum вместо Warangorum (658), и затем с помо­щью разных натяжек этих Гваланов — Варангов приуро­чивает приблизительно к половине X века (659); напрас­ные усилия,  так как  все  еще далеко до  половины  IX века, т. е. до времени, в которое Русь громко заявляет о себе в Византии. Упомянутое выше известие Табари о Руссах VII века, как было замечено, г. Куник пространно доказывает  позднейшею  вставкою   (379).  Он делает  и многие другие поправки в  источниках.   (А между тем продолжает читать у Дитмара ex velocibus Danis вместо подлинного Danais, стр. 451.) Но относительно Бертинс­ких летописей мой противник не допускает недоразуме­ния или ошибки и не сомневается, что тут надобно разу­меть шведов (631); хотя и соглашается, что нарицатель­ное хакан  нельзя  обратить  в  собственное  имя  Гакон (681); следовательно, ничем не объясняет безвыходного противоречия. Правда, он затрудняется несколько пред­положить   деятельные сношения  шведов  с  греками  в первой половине IX века, так как ни в Швеции, ни на острове Готланде не находили золотых византийских мо­нет той эпохи;  но это затруднение легко устраняется рассказом Нестора об Оскольде и Дире, которые около 862 года отпросились у Рюрика на службу в Византию, конечно, уже имея некоторое знакомство с ее делами (423). Таким образом археологический факт должен ус­тупить баснословному рассказу. Любопытно, что, отстаи­вая басни так называемого Нестора, уважаемый оппо­нент исправляет его хронологию и полагает, что призва­ние Варягов совершилось прежде 862 года (394 стр.).

    Как бы то ни было, а, оставаясь при первой части в упомянутом известии Бертинских летописей, при той ча­сти, которая неопровержима, мы получаем ясное ино­земное свидетельство о существовании Русского княже­ства в Восточной Европе еще в первой половине IX века, следовательно во времена до-Рюриковские. Что же касается до второй части известия, то заметим следую­щее: если и встречаются две, три сбивчивые фразы от­носительно Руси, то именно у некоторых западных, ла­тинских писателей, мало или совсем ее не знавших, тог­да как Византийцы, хорошо знакомые с нашими предка­ми, не подали ни малейшего повода смешивать их с Норманнами.

    Далее обратим внимание на критическое отношение нашего противника к Славянорусскому племени. Оказынается, что если бы Русь была славянским народом, то морские походы на Византию не были бы возможны. Почему же? Да просто потому, что славяне неспособны не только к морскому, но и к речному судоходству. Дру­гое дело Норманны, которые «проволакивали свои ладьи мимо Днепровских и Двинских порогов» (393). Во-пер­вых, я уже докладывал, что такое переволакивание ло­док мимо порогов есть плод пылкого воображения; о нем не говорит ни один источник; известно, что Константин Б. описывает, как Руссы проводили свои ладьи сквозь Днепровские пороги1. Во-вторых, что эти Руссы были Норманнами, требуется еще доказать. Вообще рассужде­ния о том, что Русь была хорошо знакома с морем, а следовательно, не могла быть славянскою, что славяне, живя внутри страны, не могли освоиться с морем вне­запно (378) — все подобные рассуждения более или ме­нее гадательны. Сам автор упоминает о существовании Сербских пиратов; укажу еще на мореходство у славян Балтийских и славян Новогородских; следовательно, о неспособности славян к морскому делу не может быть и речи. Затем, прежде нежели говорить о внезапном зна­комстве с морем, надобно было опровергнуть доказа­тельства исконного существования Руси на берегах Азовского моря, между прочим опровергнуть относяще­еся сюда известие Масуди. Наконец, казацкие походы XVI и XVII веков в Черное и Каспийское моря совер­шенно уничтожают помянутые рассуждения: известно, что казаки принадлежали к Славянорусскому племени и жили даже не на морских берегах. Новгородцы также жили не на Балтийском море, по которому они плавали. Для русских славян, даже обитавших внутри страны, дорога к морю была открыта, благодаря большим судо­ходным рекам.

    В том же гадательном роде находим соображения, отрицающие тождество Руси и Роксалан. Это тожде­ство есть одно из самых главных оснований моей теории; против него я не встретил доселе ни единого серь­езного возражения. А. А. Куник в настоящем своем тру­де широко распространяется о многих предметах вто­ростепенной и третьестепенной важности; но относи­тельно Роксалан он голословен и очень краток, как и относительно других важнейших моих оснований. Ког­да-то он написал рассуждение: «Псевдорусские Роксала­не»,   где  с  помощью  многих  натяжек,   исторических, этимологических и этнографических, старался доказать, что Роксалане и Русь не одно и то же и что Роксаланский народ с появлением Гуннов   исчез из истории.  В прежних статьях мы уже указывали на несостоятель­ность такого  вывода.  Но мой противник думает,  что навсегда покончил с Роксаланами. Он только мимохо­дом напоминает о своих главных доказательствах: Рок­салане не могли быть славянами, потому что это степ­ные наездники (367),   степной народ   (362);  «причисле­ние диких Роксалан к славянской семье обнаружило бы совершенное незнакомство с сравнительной историей военного   быта  у  кочующих   и  у  оседлых   народов» (ibid.). Такими-то фразами почтенный ученый отделы­вается от неприятных для него Роксалан. А любопытно было бы хотя слегка познакомиться с тою сравнитель­ною историей военного быта, на которую он ссылается; вероятно, мы узнали бы тогда много удивительных фак­тов. Но как бы то ни было, а эти несносные Роксалане существовали и совсем не думали исчезать из истории. О них свидетельствуют не только исторические писате­ли, но и знаменитые Певтингеровы таблицы, которые обнимают время от Августа до Юстиниана включитель­но.   (Так утверждает известный  их  знаток  Дежардэн. См. Revue historique 1876. № 1.) Здесь Роксалане поме­щены там же, где потом находим и народ Рось, между Днепром и Доном; притом они, как сильное племя, обо­значены более крупными буквами, нежели их соседи. Отвергать тождество Роксалан и Роси, по моему мне­нию, все равно что спорить против очевидности.

    Итак, Роксалане будто бы не могли быть Славяне, потому что имели конницу; а Русь не могла быть сла­вянскою, потому что имела судоходство и еще потому, что она объединила народы, разбросанные на обшир­ных равнинах (393). Оказывается, что славянское племя совершенно обижено судьбою. Даже финны, и те, ока­зывается, гораздо более одарены от природы и более способны к разнообразной деятельности. Так, в этом мало подвижном, преимущественно лесном племени встречаем с одной стороны пиратов (на Балтийском море), с другой — целый степной, конный народ (угры), и притом такой народ, который основал значительное государство. Туркмены, тип степного, конного народа, и те имели своих пиратов на Каспийском море. Не приводя других примеров для сравнения, укажу опять на славянорусских казаков XVI и XVII веков: они жили в тех же местах, в которых встречаем древних Рокса­лан и Русь. И что же? Казаки одновременно являются и конницей, и пиратами, а при случае и пехотой. Странно как-то столь известному ученому указывать на столь известные факты. Обратимся к самым древним временам. Скифы вообще представляются степным, ко­чевым и конным народом. А между тем у них были также морские пираты; у них была пехота. Так, в рас­сказе Лукьяна Токсарис пехота является еще в большем числе, нежели конница. Повторяю, любопытно было бы познакомиться с тою сравнительною историей военно­го быта, которая доказывает, что русские славяне ни­когда не находились в диком состоянии, никогда не были кочевниками, никогда не были знакомы с морем и никогда не были способны к созданию государствен­ного быта. И при этом г. Куник упрекает своих против­ников в том, что они «страдают незнанием оснований этнологической критики» (452).

    Голословно отрицая всякую связь между Роксаланами и Русью, автор «Дополнений» к Каспию не раз спрашива­ет, почему же ни один источник не говорит о морских походах Руси до так называемого Рюрика. Ответ на этот вопрос уже был мною предложен; но по обыкновению норманисты не обратили на него внимания. Я говорил в том смысле, что Русь, конечно, и прежде была знакома с Каспийским и особенно с Черным морем; когда же она объединилась и достигла известной степени могущества,

    то уже не ограничивалась более мелким пиратством или плаванием для торговых целей и для найма в иноземную службу, а стала предпринимать походы в больших силах, и в 865 году сделала нападение на самый Константино­поль.   Это нападение и  заставило Византийцев  громко заговорить о  Руси,  хотя по всем  признакам они уже давно были знакомы с нею. (О том, например, свидетель­ствует патриарх Фотий в своих «беседах».) Наш летопи­сец почерпнул начало Русской истории из византийского рассказа  о  нападении  865 года  и  приурочил к  этому событию мнимое призвание Варягов с Рюриком и Оскольдом во главе. Я уже замечал, что если бы нападение на Константинополь случилось столетием ранее, то Рю­рик и  Оскольд в нашей летописи,  конечно,  были  бы отнесены на сотню лет выше. Если противник не согла­сен с таким заключением, то пусть прежде всего потру­дится доказать, что известие нашей летописи о событии 865 года совершенно самостоятельное, а не заимствовано буквально из хроники Амартола.

    Но довольно о доказательствах исторических и эт­нографических.   Нам  остается  сказать  еще  несколько слов о столпах норманнской системы; столпами она на­зывает свои доказательства филологические. Мы с своей стороны говорили и повторяем, что вообще филология, как наука, имеет более или менее развитые стороны, но что самую слабую составляют словопроизводства. В этом отношении   постоянно   возникают   споры   или   новые объяснения. А где есть возможность делать разнообраз­ные выводы, там невозможно требовать точности. Если происхождение слов, даже взятых из современного язы­ка, часто совсем не находит себе объяснения или объяс­няется гадательно, то можно ли ожидать точного опреде­ления слов отживших, известных только по письменным памятникам? Всего менее можно ожидать его при разбо­ре  названий  собственных,  личных  и  географических. Норманизм,   однако,   претендует  на  эту точность.   Мы уже указывали на слабую сторону славянорусской фило­логии, именно на весьма распространенную привычку отказываться от русских слов. Если корень слова и его

    история не поддаются легкому объяснению из славянс­кого языка, то оно немедленно относится к заимствован­ным из немецкого, или из финского, или из татарского; или просто замечают, что это слово не русское. Почему же оно не русское? Да оно звучит не по-славянски. Другими словами, оно кажется не славянским, и на этом кажется нередко строят филологические выводы. Много обнаруживается промахов вследствие подобного приема. Некоторые слова считались заимствованными у татар, потому что они якобы звучали по-татарски, а потом эти слова оказывались в памятниках дотатарской эпохи; не­которые русские названия считались финскими, а они отыскивались у Дунайских или у Западных славян. Кста­ти укажу на следующий курьез. Еще недавно записные филологи считали (в «Слове о полку Игореве») карна и жля именами двух половецких ханов, тогда как они оз­начают скорбь и жалость, а слово жля в том же значе­нии встречается и в летописи. Эти половецкие ханы продолжали существовать даже после того, как их несо­стоятельность была указана. И кем указана? Вельтманом, которого никто и не считал глубоким филологом. Или напомню оригинальную историю с греческим сло­вом гира, которым Константин Багрянородный объяснил русское полюдье; нашлись ученые, которые дуга считали словом русским, a polydia греческим, т. е. совершенно наоборот. Много еще неверных, но общепринятых словопроизводств обращается и до настоящего времени. Между прочим, филологи, открывая разные законы, дол­го не замечали такого простого закона, как народное осмысление слов, утративших свой первоначальный смысл; при своих словопроизводствах они иногда совсем не замечают того, что имеют дело не с коренным значе­нием слова, а с его позднейшим осмыслением, основан­ным на созвучии. Например, для них немец доселе про­исходит от немой (вроде летописного объяснения Переяславля от перея славу). Лингвистика нередко дает нам смелые и положительные объяснения там, где добросо­вестность требовала сказать: «не знаю». Норманизм, как увидим ниже, не только употребляет явные натяжки,

    чтобы объяснить некоторые древнерусские слова, но и выставляет иногда такие законы в русском языке, кото­рые в действительности не существуют1.

    Как в русской истории г. Куник держится системы исчезания целых больших народов неизвестно куда, так и в русской филологии он держится системы объясне­ния русских слов преимущественно чрез заимствование их у инородцев. Напр., слово враг или ворог, заимствова­но из готского языка (406), вор из финского (408), якорь и костер из шведского (416), топор из какого-то каспий­ского языка (71 и 678) и т. д. и т.д., всего не перечтешь. Если поверить подобной этимологии, то наш язык, по крайней мере наполовину, окажется сбродом слов, заим-

    1Так, многоуважаемый Я. К. Грот выразился в том смысле, что русский язык не допускает слов, начинающихся с буквы а (Жур. М. Н. Пр. 1872. Апрель. 289). Положение неверное: и в настоящем языке существуют такие слова, а прежде их было еще более. Многие слова, произносимые прежде через а, теперь произносят­ся через я; это последнее есть тоже а, только смягченное, йотиро­ванное. (Напр., в договоре Игоря встречаем русское имя Акун, а позднее в летописи то же имя уже пишется Якун.) Далее, есть немало слов, которые пишутся с о, а произносятся через а, если нет на этом о ударения.

    Нелишним  считаю  напомнить:  я полемизую только  против одной слабой стороны славяно-русской филологии; что, конечно, не мешает мне ценить ее успехи и многие замечательные труды наших ученых на этом поприще и, между прочим, отдавать спра­ведливость  богатому  содержанию   Филологических  Разысканий Я. К. Грота. (Выше заявленное правило мы находим здесь уже в смягченном виде:  буква   а,   «столь редкая в  начале славянских слов».)   В  этом  труде  автор  хотя  и  обнаруживает наклонность объяснять иногда чисто русские слова через заимствование, но все-таки не в той степени, как г. Куник. В пример этой наклонно­сти приведем: Пинега будто слово финское, означающее «Малая река» (I. 242. А что же будет значить Пина, река западной России? Стало быть, и Волга или Влага тоже имеет финское окончание)? Ладога будто есть переиначенное скандинавское Альдога и про­изошло от финского Acelto — волна (245. В таком случае славянс­кий бог Ладо тоже заимствован у финнов?) Мордва, по объясне­нию Кастрена, будто по-фински значит «народ у воды» (243). Мы думаем, что ва в этом случае чисто русский суффикс, имеющий собирательное значение; а иначе Литва, простонародное Татарва и т. п. тоже все финские слова? Укажем также на летописные Волх­ва вместо Волохове, Жидова вм. Жидове. Если принять догадку Кастрена, все это будут народы, живущие у воды, что представляет явную несообразность.

    ствованных у всех соседних и даже не соседних наро­дов. Какое смешение эпох, влияний и отношений в истории языка! Какое смешение созвучий с тождеством и общих родственных по корню слов с заимствованиями. Вообще у наших противников, как скоро зайдет речь о словопроизводствах, тотчас начинают смешиваться по­нятия о принадлежности известных слов известному на­роду с определением их корней при помощи сравнитель­ной филологии. Г. Куник с особенным усердием останав­ливается на объяснении названий  Варяги и Русь (400 и след.). Это целая этимологическая диссертация. Между прочим, он много возражает против толкования слова варяг— волками и врагами, хотя в настоящее время едва ли какой-либо серьезный ученый держится этого толко­вания. Он доказывает, что это слово произошло от скан­динавского Waring, соответственно древнерусскому poтник или присяжник, в смысле наемного воина. Может быть, это и верно; но трудно следить за всеми перипети­ями, которым автор подвергает соединявшиеся с данным названием понятия,  проводя их по разным странам и народам. Много тут гадательного, и сам автор прибегает иногда к помощи вероятно, кажется и разным ссылкам на сказочные свидетельства,  между прочим, на басню нашей летописи о Варягах. Так как мы никогда не ут­верждали, что слово Варяг славянского происхождения, то и не будем останавливаться над ним. Что же касается до имени Русь, то г. Куник снова возвращается к отож­дествлению его с финским Pomси; так финны называют шведов (437 и 672). Он предполагает здесь первоначаль­ную  гото-шведскую  форму Hrods,  которая  перешла  к финнам от шведов. Эту мысль он пытается подтвердить целым рядом всевозможных натяжек,  исторических и этимологических. Не считаем нужным углубляться в эту путаницу.   Мы только  напомним,  что  прежде,   нежели предпринимать ее,  надобно было,  во-первых,  доказать тождество названий Ротси и Русь. Если это тождество, а не созвучие, то почему же финны именно русских-то и не  называют  Ротсами?   Если  это  название  перешло  к финнам от шведов, то почему же сами шведы себя так никогда не называли и почему история не знает никако-

    го народа Рось или Русь в Скандинавии? Мы предпочи­таем то мнение, которое видит в этих названиях только внешнее подобие, но разные корни и разное значение. А во-вторых, и это самое важное, можно ли доказывать происхождение названия Русь от предполагаемой шведс­кой формы Hrods и даже от Hrodthgotов (441), когда уже была указана несомненная связь названия народа Русь или Рось с именами рек Восточной Европы? Преж­де надобно было опровергнуть эту связь; к сожалению, норманизм мало внимания обращает на важнейшие до­казательства своих противников.

    Точно так же г. Куник продолжает стоять на  чисто норманнских именах русских князей и дружинников, ни­чем не опровергая моих доводов.  Я не  брал на себя удовлетворительно  объяснить  все  русские  языческие имена и все русские названия порогов; да подобную задачу никто и не в состоянии выполнить при настоя­щих средствах науки. Достаточно и того, что большая часть имен Олегова и Игорева договоров встречается в последующих столетиях в  разных частях  России,  чем доказывается их принадлежность русскому народу,  то есть их туземство. Однако некоторые частные объясне­ния свои я позволяю себе считать такими, против кото­рых мои противники не могут представить никаких се­рьезных  опровержений.   Например:   тождество   имени первого исторически известного русского князя    Олег, женское Ольга, с названиями рек Олег и Волга, большая древность и большая порча русских названий порогов сравнительно с их славянскими вариантами; принадлеж­ность последних наречию более южному, чем славяно­русское, а именно славяноболгарскому; осмысление не­понятного Есупи с помощью созвучия «Не спи», и пр.1.

    Уже одно то, что норманисты серьезно считали суще­ствовавшим название Неспи и соответственно ему приискивали повелительное наклонение в скандинавских языках, показывает, как мало они были знакомы с духом славянорусского языка и с его истинными законами. Или: на основании даже не большинства русских лич­ных имен, а только некоторых, имеющих подобие с име­нами в скандинавских сагах, утверждать, что Руссы яви­лись в истории с норманнскими именами — этот прием годился только для норманистов прошлого столетия, ког­да сравнительная филология еще находилась в состоя­нии блаженной наивности. А между тем норманизм не может даже отнять у Славяноруссов имя Карлы. (Инте­ресно было бы слышать его объяснения, откуда взялся половецкий хан Кобяк Карлыевич!) По этому поводу укажу на то, что г. Куник славянское окончание в име­нах Гуды и Карлы считает просто ошибкой писца, и произвольно ставит Гуд и Карл (461. А Кары, Бруны, Моны, Туклы?) Число чуждых имен на Руси он увеличи­вает еще Глебом, который будто бы заимствован или у каких-то иранцев, или у хазар (680). Повторим то, что говорили и прежде: с объяснением собственных имен, географических и личных, нельзя обращаться так легко, как доселе обращались норманисты, и нет столбов более шатких, как те, на которые думает опереться норманская теория.

    Пока норманизм огулом отрицает принадлежность данных имен и названий славянорусскому племени, ссы­лаясь на какие-то этимологические законы вообще, спор, конечно, не может прийти к ясным выводам. Но как скоро он пытается войти в подробности и разъяс­нить нам эти законы языка, то вместо несомненных, строго научных положений мы видим по большей части одни гадания. Повторяю, особенно грешит он тем, что принадлежность слова или целой группы слов известно­му языку смешивает с возможностью объяснять их кора систематически опровергнуть мои главные доводы; пусть между прочим докажет, что загадочные выражения в известном хроног­рафе принадлежат не иному какому языку, а именно древнеболгарскому.

    ни и значение с помощью сравнительного языкознания; причем и эта возможность иногда бывает только кажу­щеюся, и от нее еще далеко до действительного, поло­жительного  объяснения.  Достоуважаемый  А. А. Куник представляет следующий пример филологических гада­ний, выдаваемых за положительные законы языка. Не­которые слова, оканчивающиеся в германской группе на ing, в славянорусском языке являются с окончанием яг, напр.: веринг— варяг, шилинг— шеляг и т.п. Отсюда вывели уже общее правило, закон, что если в русском встречается слово на яг, то, значит, оно заимствовано от иноземцев. Г. Куник именно настаивает на этом мнимом законе  (409);  к подобным словам он относит Ятвяг и Колбян, которые будто бы заимствованы у немцев. По­зволяю себе усматривать здесь большое недоразумение: ятвяги были окружены славянами и с одной стороны примыкали к Литве, следовательно их название отнюдь не изобретено немцами; а под колбягами, как теперь с достоверностью можно сказать, разумелись кочевые или полукочевые  инородцы  южной  Руси,   между  прочим, «Черные Клобуки» нашей летописи, и название их так­же никоим образом не заимствовано от немцев или от норманнов. Quasi — научная этимология забывает о су­ществовании у древних славян носового произношения, которое и доселе осталось в чистоте у поляков; вот поче­му у последних ятвяги имеют форму ядзвинги, а колбяги в византийских хризовулах XI века Кулпинги (вероятно, по произношению собственно славяноболгарскому, с ма­лым юсом, т. е   кулпянги, между тем как по русскому произношению  кулпяги  или  колбяги).   Следовательно, суффикс  ing совсем не есть какая-то исключительная принадлежность германской группы и не есть непремен­ный признак заимствованных слов. Подобный суффикс существовал и в литовском языке.

    На беду для этой этимологии, в русском языке ока­зывается целый отдел слов с тем же суффиксом только в женской форме, т. е яга (в польском еда), каковы: бродяга, бедняга, портняга, плутяга, скупяга, скряга и т. д. Как же г. Куник устраняет это противоречие с вы­шеприведенным законом о заимствовании? Он говорит,

    что этот суффикс «относится к сравнительно позднему периоду образования языка и произошел от более древ­него eka» (410). Во-первых, eka и еда это все равно, и, стало быть,  с  одной  стороны  г.  Куник признает,  что подобный суффикс существовал и в древнеславянском языке. (Впрочем, тут объяснение несколько запутано и, по-видимому,   говорится  о  древности  этого  суффикса только в литовском языке, как будто славянский язык находился под сильным влиянием литовского,  и даже после XI столетия!) Во-вторых, он пытается собрать все русские слова с окончанием на яга (455 и 460) и насчи­тывает их до  30  или  более; число значительное,  ясно показывающее, что это суффикс собственный, русский, а не заимствованный от немцев или от литовцев, и тем более,  что тут же  приведены  аналогичные  слова и  в других славянских языках. Но автор «Дополнений» дале­ко не исчерпывает их запас: существует много и других слов, которые способны принять тот же суффикс, когда требуется  выразить  известный  смысл;  чего  никак  не могло бы случиться, если бы таковой суффикс не был родным,  привычным1.  Следовательно,  вывод о  его по­зднейшем   происхождении   совершенно   гадательный. Притом неизбежно возник бы вопрос: позднейшее срав­нительно с каким временем? Например, существовал ли он в XI веке, когда в славяно-русском языке еще могли сохраняться некоторые следы древнего юсового произ­ношения? Итак, был ли я прав, говоря о разных этимо­логических гаданиях, которые пускаются в ход под име­нем законов языка.

    Глядя на подобные трактаты, можно только пожалеть, что так много труда и эрудиции потрачено для того, чтобы отстоять басню или по крайней мере запутать вопрос. Не отвечаем на те филиппики и на те эпитеты, которые обнаруживают некоторое раздражение со сто­роны норманизма, весьма, впрочем, понятное. Будучи

    довольно беспощаден к норманнской системе вообще, я едва ли могу себя упрекнуть в том, чтобы в предыдущих своих статьях относился без должного уважения к уче­ным заслугам автора «Дополнений». Во всяком случае, поблагодарим А. А. Куника за то, во-первых, что он дает нам возможность сделать две, три поправки второстепен­ной важности и устранить доказательства, так сказать, излишние, а далее за то, что его «Дополнения» оконча­тельно убеждают нас в несостоятельности норманнской теории. Вот уже около пяти лет, как я веду с ней борьбу, отвечая почти всем оппонентам. Надобно было поддер­жать интерес к данному вопросу и не дать ему снова заглохнуть на страницах весьма почтенных, но мало чи­таемых изданий; надобно было подвинуть на ответ про­тивников более солидных, ибо полемика с ними ясней всего могла обнаружить те шаткие основания, на кото­рых доселе держалась норманнская теория. Между про­чим, я именно ждал ответа от г. Куника, которого считал наиболее добросовестным и компетентным из ее защит­ников. Настоящий его труд не уничтожает ни одного из главных оснований, на которых построено мое мнение; большинство их даже не затронуто.  Замечу при этом мимоходом: я убедился, что противники большею частию даже не давали себе труда прочесть внимательно систему моих доказательств; они часто повторяли свои аргумен­ты, ничем не опровергая моих возражений или совсем их игнорируя.

    В числе важнейших моих оснований стоит невоз­можность быстрых, неуловимых превращений одной на­родности в другую, чуждую ей. История не представляет таких примеров; они противоречат всем ее законам. На­против, мы повсюду видим большую или меньшую жи­вучесть языка и других племенных особенностей у наро­дов, поселившихся в чужой земле. Противники мои даже не пытались отвечать что-нибудь на подобное ос­нование.

    Норманизм именно заслуживает следующего упрека: ссылаясь на мнимые лингвистические законы, он совер­шенно игнорирует законы исторические, те законы, кото-

    рые неизменно действуют и проявляются в жизни наро­дов, в происхождении и развитии человеческих обществ, называемых государствами. Если бы защитники пресло­вутой теории серьезно вникали в эти законы, то они не могли бы смешивать факты литературные с фактами ис­торическими, наивные домыслы старинных книжников выдавать за достоверное историческое свидетельство, да еще отстаивать их в той бессмысленной форме, которую они получили по невежеству позднейших списателей. За­коны политико-исторические так же непреложны, как и естественно-исторические: происхождение русской на­ции не может быть исключением. Сказочное, внезапное возникновение великих народов и государств с истори­ческой точки зрения есть бессмыслица.

    Повторяю, настоящий спор может продолжаться до бесконечности с помощью тех приемов, на которые я не раз указывал, а также с помощью многих соображений и рассуждений,  совсем не идущих к делу. Но серьезно, систематически, научно доказать скандинавское проис­хождение невозможно; таково мое убеждение. Объяснив туземное  начало  Русского  государства,  насколько  это было в моих средствах и силах, я уже перешел к последу­ющей эпохе Русской истории. Дальнейшую обработку данного вопроса предоставляю будущим исследователям. Мне остается только пересмотреть и собрать воедино свои исследования и заметки, разбросанные по разным изданиям1. Впрочем, я не отказываюсь и впоследствии возвращаться к тому же вопросу, но только тогда, когда найду это нужным, например в случае его нового запуты­вания и затемнения. А запутать его весьма не трудно: стоит только  сделать еще два,  три  мнимых  открытия вроде того, что византийцы в литературном языке Варя­гов называли Русью, что славяне неспособны к морепла­ванию, и т. п.

    Справедливость, впрочем, требует прибавить, что в конце книги многоуважаемый А. А. Куник уже не с та­кою уверенностью борется с антинорманизмом,  как в

    начале; он сознается, что в предании о «призвании Рю­рика уже пробито несколько брешь» (696). Мы еще не теряем надежды, что всем известная ученая добросовес­тность со временем приведет его и к другим уступкам.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52.  53.  54. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.