I. К вопросу о названиях порогов и личных именах. Вообще о филологии норманистов1 - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   42.  43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52. > 

    I. К вопросу о названиях порогов и личных именах. Вообще о филологии норманистов1

     Исследуя вопрос о происхождении Руси, мы встрети­лись с Болгарами и не могли оставить в стороне вопрос об их народности, и не посвятить ему особого исследо­вания. Разъяснение народности и начальной истории Болгар в свою очередь осветило некоторые пункты на­чальной Русской истории, казавшиеся доселе не совсем понятными. Например, теперь, когда мы знаем, что Бол­гаре с IV или V века встречаются в исторических источ­никах живущими на Кубани и в восточной части Крыма и продолжают там жить еще в IX веке, теперь устраня­ется и сам вопрос о том, кто такое были и где обитали Черные Болгаре, упомянутые в Игоревом договоре и в сочинении Константина «Об управлении империей». А эти Черные Болгаре в свою очередь до некоторой степе­ни выясняют происхождение русского Тмутраканского княжества, отношения Руси к Хазарам в этом краю и ту роль, которую играл греческий Корсунь в истории наше­го христианства. Мало того, разъяснение Болгарской на­родности, могут сказать, неожиданно для меня самого бросило свет на тот пункт, который я не далее как в первых своих статьях о Варяго-Русском вопросе еще

    считал в числе почти безнадежно темных: на имена Днепровских порогов. Такие результаты, разумеется, ут­верждают меня на исторической почве по отношению к начатому направлению и все более убеждают в несосто­ятельности тех легенд и тех искусственных теорий, ко­торые затемнили собой начальную Русскую и вообще Славянскую историю.

    Указывая на принадлежность Славянам обеих парал­лелей, славянской и русской, в названиях порогов у Кон­стантина Б., я заметил: «впрочем, какому именно племе­ни  первоначально  принадлежали так называемые сла­вянские  имена порогов,  Славянам  северным или еще более южным, чем Киевская Русь, решить пока не бе­ремся». (См. выше стр. 210.) В настоящее время, когда мы знаем, что к югу от Киевской Руси жили племена Славяноболгарские (Угличи и Тиверцы), можем уже пря­мо предположить,  что славянская параллель в именах порогов представляет ни более, ни менее как болгарские варианты более древних, т. е. славянорусских, названий. И если филологи без предубеждения взглянут на эти варианты, то убедятся, что они действительно заключа­ют в себе признаки церковнославянского, т. е. древне-болгарского, наречия. Например, Остроуни-праг и Вулни-праг. Здесь вторая часть сложных имен, т. е.   праг, свойственна языку так наз.   церковнославянскому или древнеболгарскому, а никак не славянорусскому, кото­рый во всех своих памятниках письменности имеет пол­ногласную форму этого слова т. е. порог. Точно так же славянское название порога Веручи более соответствует церковно-славянскому глаголу  врети, а не славянорус­скому варити; тогда как последний мы узнаем в русском названии порога Вару-форос (почему и позволяем себе в параллель ему ставить Веручи, а не Вулнипраг, как сто­ит у Константина Б., очевидно, спутавшего некоторые параллели). Название порога Неасыть, параллельное рус­скому Айфар, также есть церковно-славянское или древ-неболгарское слово, и наконец последнее славянское на­звание   Напрези тоже отзывается  церковно-славянской формой, хотя смысл его доселе неясен и, вероятно, оно подверглось искажению.

    Мы и прежде предполагали, что коренные древней­шие названия порогов у Константина суть те, которые названы русскими; а славянские представляют только некоторые их варианты. Это было видно уже из самого порядка, в каком их передает Константин; из того, что прибавленные к ним объяснения преимущественно отно­сятся к славянской параллели; наконец из неодолимой трудности провести эти объяснения через всю русскую параллель (хотя норманисты и провели их с помощью величайших натяжек). Невольно приходила мысль, что некоторые из русских названий по своей древности уже во времена Константина едва ли не утратили своего пер­воначального смысла; так что их объясняли уже с помо­щью осмысления. Разъяснение начальной Болгарской ис­тории подтверждает наши предположения. Болгарские племена передвинулись в Приднепровские края не ранее IV века, т. е. не ранее Гуннской эпохи; тогда как Роксала-не, по Страбону, уже в первом веке до Р. X. жили между Доном и Днепром.

    Что во времена Константина действительно смысл некоторых Русских названий был уже потерян, доказа­тельством тому служит порог Есупи (Essouph). Констан­тин говорит, что по-русски и по-славянски это значило «Не спи». Но ясно, что тут мы имеем дело с осмыслени­ем, основанным на созвучии; само по себе это повели­тельное наклонение невозможно как географическое на­звание. Филология норманистов уже потому показала свою научную несостоятельность, что она до последнего времени относилась к слову «Не спи» как к действитель­ному географическому имени и подыскивала для него такую же форму в переводе на Скандинавские языки. По моему мнению, это могло быть одно из названий, сохранившихся от древнейшей, еще Скифской эпохи. Ключ к его происхождению, может быть, заключается в известии Геродота о том, что область, лежавшая между Гипанисом и Бористеном, на границах Скифов-земле­дельцев и Алазонов, называлась Ексампей (ExampaioV), и что это скифское название значило: «Святые пути». Мы можем видеть тут темное известие именно о Днепровс­ких порогах, около которых находилась священная для

    Скифов страна Геррос. Каменные гряды, преграждавшие течение Днепра, вероятно, у туземцев были связаны с мифическим представлением о каком-либо божестве или герое, переходившем реку по этим скалам, или набросав­шем их для перехода на другой берег, или вообще с чем-либо подобным1. Слово Ексампи (при сокращенном окон­чании)  или  Ессампи  с утратой носового звука  (вроде славянского   Ж)  должно  было произноситься  «Есупи». Так сначала назывались вообще Днепровские пороги; а потом, когда их стали различать отдельными названиями, Есупи осталось за первым. Затем явилось его осмысление в форме:  «Не спи». Еще позднее, под влиянием этого осмысления, один из порогов стал называться «Будило», то есть названием, более соответствующим духу языка при данном осмыслении. Конечно, все это предлагаю не более как догадку; но надеюсь, что во всяком случае она имеет за собой большую степень достоверности, нежели забавное название «Не спи» с его переводным ne suefe или eisofa.

    Второй порог,    Ульворси,   норманисты  продолжают превращать в скандинавское holmfors: ибо только при таком превращении у этого названия получается одина­ковый смысл с стоящим против него славянским  Островунипраг. Что русское хольм обратилось у Константи­на в   ул,   по-прежнему доказывается  «непривычным» греческим ухом,  «вероятным» смешением аспирантов, переходом  таких-то  звуков  в  такие-то,   и  пр.   Одним словом,  неверная  передача  этого  названия  будто  бы совершилась по известным фонетическим законам. А между тем все подобные ссылки на законы языка унич­тожаются   следующим   соображением.   Иностранные слова действительно произносятся на свой лад, но это бывает обыкновенно в том случае, когда народ усваива­ет себе или часто употребляет какое-либо чужое слово. Но когда образованный человек записывает иностран­ное название, то он старается передать его как можно

    ближе к настоящему произношению, а не переделывать его непременно в духе своего родного языка. Доказа­тельством тому служит тот же Константин, который передает в своих сочинениях множество варварских названий всякого рода; причем часто сохраняет их про­изношение, совершенно не соответствующее духу гре­ческого языка, а иногда сообщает их в очень искажен­ном виде. Вообще подобные ошибки и неточности под­вести под известные законы и с помощью их восстано­вить точные данные по большей части бывает невоз­можно. Например, на основании каких фонетических законов русский Любеч у Константина обратился в Телюча? и т. п. Это-то столь простое соображение норма­нисты упускают из виду.

    Третий порог, Геландри, по новому толкованию, есть собственно сравнительная степень от скандинавского причастия настоящего времени gellandi — звенящий, а может быть, звук р тут только послышался Константину. Славянским же языком нельзя объяснять это название, потому что у Славян будто бы нет слов, начинающихся с ие и по славянской фонетике и в таком случае должно перейти в ж. Нет будто бы у Славян и слов, оканчиваю­щихся на андр. Но, во-первых, название данного порога исправляется по-своему, т. е. выбрасывается звук р и удваивается л; а иначе не совсем удобно предположить собственное имя в сравнительной степени. Мы также, хотя и примерно, предполагали только маленькую по­правку: вместо Геландри читать Гуландри, и это слово совершенно подходило бы к толкованию Константина, по которому оно означает шум или гул. Во-вторых, не совсем верно, будто в славяно-русском языке нет и не могло быть слов, оканчивающихся на андр. Мы уже ука­зывали некоторые примеры (глухандря, слепандря и т. п.; прибавим тундра, форма своя, а не чужая, хандра малорус. халандра и пр.); они представляют остаток ка­кой-то весьма древней формы, для нас уже утратившей свой грамматический смысл. (Впрочем, по мнению фило­логов норманнской школы, кажется, подобные слова стоят вне всяких законов славяно-русского языка?) В-третьих, неверно также и положение, что Славянский

    язык не терпит слов, начинающихся с ге. На основании какого же фонетического закона в одном из древней­ших наших памятников, в Повести Временных лет, мы постоянно читаем «генварь» вместо «январь»? Укажу еще на следующий пример. У Бандури в известном гре­ческом рассказе Анонима о происхождении Славянской азбуки приводятся славянские названия букв с помощью греческой транскрипции. При этом не только все назва­ния, начинающиеся по-славянски буквой е (есть, ер, еры, ерь), но даже н, ю и оба юса переданы с ие, а именно geesti, geor, gerh, ger, geat, giou, geouV, gea. О. М. Бодянский в своем сочинении «О врем. происхожд. Славян, письмен» указывает, что так, вероятно, записано по-южнорусскому или малорусскому произно­шению1.

    Для русского названия порога Айфар, соответство­вавшего славянскому Неясыть (пеликан), норманисты, по новейшему их толкованию, подыскали голландское слово oievar, что означает аиста. Уже сама по себе эта комбинация  невероятна.  У  Скандинавов  не  водились пеликаны и не существовало их название; но им надоб­но было во что бы ни стало перевести славянское на­звание «неясыть», и вот они берут для того у Голланд­цев слово, означающее все-таки аиста, а не пеликана. Так объясняют А. А. Куник и Я. К. Грот. Выше (на стр. 325) мы уже упоминали об этом толковании. После на­шей заметки на него встречаем то же толкование и в том же виде во втором, «пополненном» издании «Фило­логических разысканий» Я. К. Грота (Сиб. 1876 т. I стр. 422 и след.). Причем опять повторяется как неопровер­жимый   факт,   что  норманисты  ездили  по  Днепру  в Царьград и, следовательно, переводили туземные назва­ния на родной язык; хотя я и спрашивал: где же несом­ненное, историческое свидетельство об этих плаваниях до второй половины X века? Снова является ссылка на Петра В., который один из кораблей назвал по-голланд­ски Айфар или Ойфар; хотя нет никаких свидетельств,

    что корабль назван был именно голландским словом. Против нашего предположения о принадлежности двух параллелей двум наречиям Славянского языка приво­дится положение, что такое явление «не встречается в области географии»; хотя я прямо указал на свидетель­ство летописи («река Ерел у Руси зовется Угол»), кото­рое подтверждает, что действительно были у южно­русских Славян варианты к некоторым географическим названиям1. Тут любопытно между прочим следующее сообщение А. А. Куника. Лейденский профессор Фрис напечатал целое исследование под заглавием Aifar, в котором вопреки нашим норманистам отвергает произ­водство этого названия от голландского слова (439 стр.). Г. Куник, конечно, не соглашается с Фрисом; но мы не видим убедительных оснований для этого несогласия. Например, голландский автор замечает, что в Сканди­навии нет и следа подобного названия. Но это ничего не значит, возражает А. А. Куник, «потому что слово то, заимствованное мореплавателями, только им и могло быть известно». Едва ли может быть что-либо более искусственное, более придуманное, чем подобное воз­ражение. И опять оно основано на том же ничем не доказанном предположении, что еще до второй полови­ны X века Скандинавы массами плавали по Днепру, и притом именно те же моряки, которые в то же время посещали Голландию, где занимались естественноисторическими и филологическими наблюдениями!

    О названиях Днепровских порогов мы неоднократно говорили и утверждали, что только выходившие из пред­взятой мысли толкования могли объяснять т. наз. русские

    имена исключительно скандинавскими языками. Повто­рим вкратце те выводы, к которым мы во время своих работ постепенно пришли по этому отделу Варяго-Рус­ского вопроса:

    1. Русские названия суть основанные, первоначаль­ные, восходящие к глубокой древности. В некоторых из них можно видеть остаток еще Скифской эпохи.

    2. Славянские названия суть варианты русских и принадлежат наречию древнеболгарскому, так как к югу от Полян в V—X вв. жили племена болгарские (Угличи и др.).

    3. Названия порогов дошли до нас в весьма искажен­ной передаче. У нас нет средств проверить их даже самим Константином Б., потому что он приводит их толь­ко один раз. Сравнение с другими географическими име­нами в его сочинении, а также и сами славянские вари­анты подтверждают мысль об этом искажении. Кроме того, Константин в некоторых случаях перемешал соот­ветствие славянских вариантов с русскими.

    4. Первоначальный смысл некоторых русских назва­ний утратился, и Константин приводит собственно их позднейшее осмысление. Напр., название первого порога Есупи (которое я позволяю себе сближать с скифским Exampaios) по созвучию осмыслялось словом Неспи; но последнее как противное духу языка не сделалось соб­ственным именем, а отразилось в более позднем назва­нии Будило.

    5. Старания норманистов объяснять русские названия исключительно скандинавскими языками сопровождают­ся всевозможными натяжками. Мы думаем, что с мень­шими натяжками можно объяснять их языками славянс­кими, но и то собственно некоторые из них, потому что другие, вследствие утраты слова из народного употребле­ния, или потери своего смысла, или по крайнему искаже­нию, пока не поддаются объяснениям (Есупи, Айфар и Леанти).

    6. Те объяснения славяно-русского языка, которые мы предлагаем, не считаем окончательными, а только при­мерными, ибо отвергаем возможность делать точные вы-

    406

    воды там, где нет ни точных данных, ни средств опреде­лить степень их неточности. Вообще географические на­звания какой-либо местности часто бывают необъяснимы из языка того народа, который употребляет их в данную минуту; тут всегда возможны постепенные наслоения, позднейшие осмысления и т. п.1

    7. Что действительно в Южной России существовали когда-то при некоторых русских названиях варианты сла­вянские, указывает и наша летопись в известных словах: «И стояша на месте, нарицаемом Ерел его же Русь зоветъ Угол». И в данном случае русское название более древ­нее, чем славянское, потому что первое утратилось, а второе осталось доныне (р. Орель).

    Эти выводы наши остаются пока во всей силе; хотя норманисты и продолжают настаивать на скандинавских словопроизводствах. Всякая новая попытка их подкре­пить эти словопроизводства порождает только новые и новые натяжки.

    Точно так же остаются пока никем не опровергну­тые мои доводы о том, что имена наших первых исто­рически известных князей, т. е. Олега и Игоря, несом­ненно туземные. Это имена почти исключительно рус­ские (Олега встречаем еще только у Литовцев в слож­ных именах Олегерд и Ольгимунд); тогда как между историческими именами Скандинавов их, можно ска­зать, совсем нет. И наоборот, наиболее употребитель­ные исторические имена скандинавских князей, каковы Гаральд, Эймунд, Олаф и т. п., совсем не встречаются у наших князей. Относительно туземства Олегова имени

    г. Костомаров справедливо указал на слова, происшед­шие от того же корня, каковы льгота, вольгота и пр. В одной из предыдущих статей мы сближали личные име­на Олег и Ольга  (которую летопись иногда называет Вольга или просто Волга) с названиями некоторых рек и преимущественно с названием главной Русской реки, т. е. Волги (и следовательно, с словом влага или волога). После того в интересном издании г. Барсова Причита­ния Северного Края я встретил слово  ольга, которое и доселе употребляется в том краю в смысле болота (сле­довательно, заключает в себе понятие воды или влаги). Лучшего подтверждения для своего сближения я,  ко­нечно, и не желал. Выше я тоже указывал на имя знат­ной  роксаланской женщины    Санелги    (по  Иорнанду); вторая часть этого сложного слова,  очевидно,  есть та же Ольга или Елга, как она называется у Константина Б. Следовательно, с какой же стати выводить подобные имена из Скандинавии? А по поводу Игоря и нашего произношения св. Георгия Егором пользуюсь случаем упомянуть о том, что по этому поводу писал ко мне профессор Харьковского университета Н. Я. Аристов в марте 1874 года. Соглашаясь с моими толкованиями, он идет еще далее и между прочим приводит имя Игоря в связь с языческим великаном наших былин Святогором (Свят-Игор). Прибавка слова «свят» к имени Игоря, по его мнению, получилась под влиянием христианства и применившегося представления о св. Георгии. Что дей­ствительно  первоначальное  его  имя  было  несложное, Н. Я. Аристов подтверждает стихом былины:

    Был на земле богатырь Егор-Святогор1.

    Что же касается до имен дружинников, приведен­ных в договорах Олега и Игоря, то это отрывки из Русской ономастики языческого периода; часть их встречается потом рядом с христианскими именами в

    XI, XII и даже XIII веках в разных сторонах России, и только   несовершенство   филологических  приемов   мо­жет объяснять их исключительно скандинавским пле­менем. Если некоторая часть этих имен напоминает по­добные имена в древней северно-германской ономато­логии,   что   весьма   естественно  по   многим   причинам (выше не раз указанным), то другая часть их сильно отзывается восточным или каким-то мидо-сармато-литовским,  а некоторые,  пожалуй,  и угро-тюркским ха­рактером, и это все-таки не мешает их славяно-русской  народности (Алвад, Адун, Адулб, Алдан, Турд-ов Мутур,  Карш-ев, Кары, Карн и т. п. Последнее, т. е. Карн, очевидно, по происхождению своему и смыслу то же, что карна— печаль или беда в слове о П. Игор.). Вообще этимология личных имен по своей сложности, по разнообразным отношениям и влияниям, политическим и этнографическим, может составить особый отдел сравнителъно-исторической филологии, и приступать к решению вопросов с такими нехитрыми приемами,  как  это доселе делалось, несогласно с настоящими требова­ниями науки. Если бы в упомянутых договорах нашлось два, три (не более) имени действительно варяжских, то это подтвердило бы только мысль, что, начиная с Олега, в Новгороде содержался наемный варяжский гарнизон и что некоторые знатные люди из Варягов уже с того времени могли появляться в самой киевской дружине. Повторим то же,  что  и прежде  не  раз  высказывали: обыкновенно там, где этимологические выводы проти­воречат историческому ходу событий, при более внима­тельном и многостороннем рассмотрении эти выводы оказываются неверны и указывают только на несовер­шенство филологических приемов.

    Известно, что главный и постоянный враг истории как науки — это элемент вымысла, басни, с которым ей приходилось бороться от самых древнейших до самых новейших времен. Этот элемент так переплетается с ис­точниками собственно историческими, что часто нужны величайшие усилия, чтобы выделить его. Но кроме вы­мысла у исторической науки есть и другие неприятели, напр. недостаток свидетельств, недостаток беспристрастия и проч. А в данном вопросе, как мы видим, ей приходится бороться с ошибочными филологическими приемами.

    Филология  стремится  стать наукой  точной;  но до полной точности ей еще очень далеко; приблизительно верных выводов она может достигать только там, где имеет для того достаточный материал.  Но во многих случаях,  особенно  относящихся  к  векам прошедшим, она бессильна представить удовлетворительные объяс­нения, хотя это и не избавляет ее от обязанности де­лать к тому попытки. Движение ее в этом отношении находится в тесной связи с движением вообще истори­ческой науки, которая, как известно, имеет в виду всю сложность явлений. Нет сомнения, что наука славяно­русской филологии сделала уже много успехов; но как она еще слаба при объяснении самой истории языка, лучше всего показывает следующее. Перед нами вели­корусское и малорусское наречие в полном своем со­ставе; мы имеем обильные письменные памятники, ко­торые восходят до X столетия, и, однако, русская фило­логия не объяснила нам доселе, откуда взялось Мало­русское наречие, когда оно сложилось, в каких отноше­ниях было к ветви Великорусской и т. д. Есть по этому поводу некоторые попытки, некоторые мнения, но до решения вопроса еще очень далеко. Это решение зави­сит от более тщательной разработки древнейшей Рус­ской истории. Точно так же филологическая наука еще не  в  состоянии  определить,  где  кончается  церковно­славянский язык и начинается собственно русский в древних памятниках нашей письменности. Если после стольких трудов, посвященных вопросу, на каком сла­вянском наречии сделан был перевод Священного пи­сания, все еще продолжаются о том споры записных филологов, то ясно, как еще слаба филологическая на­ука по отношению к истории языка. И этот вопрос не

    может быть решен без помощи более точных исследо­ваний по древней истории Славян1. Часто еще слабее оказывается филология там, где она пытается разъяс­нять географические, народные и личные имена, до­шедшие до нас от веков давно минувших. Тут обшир­ное поприще для всякого рода догадок, предположений, вероятностей и проч., и в этих случаях только те догад­ки получают вес, которые могут опереться на историю. Считаю не лишним напомнить о всех этих истинах вви­ду усилий норманизма: за недостатком исторических данных на своей стороне искать поддержки преимуще­ственно в области филологии1.

    непонятных фраз в одном славянском хронографе, Бог знает на каком основании предполагая, что эти фразы суть остаток настоя­щего болгарского языка. (А м. т. даже Волжских Болгар в X в. Арабы называют Славянами.)

    1 Обращу внимание на одно неразъясненное доселе женское имя в древнем княжеском семействе.

    В Лавр. лет. под 1000 годом сказано: «Преставился Малфредь. В сеже лето преставился и Рогнедь, мати Ярославля». То же извес­тие буквально повторяется и в Ипат. лет.: «Преставися Малъфридь» и пр. Что это за Малфрида или Малфредь? Обыкновенно ее считают одной из жен Владимира Великого и ее имя относят к именам норманнским. Но эти заключения совершенно произволь­ны. По всей вероятности, это есть не жена, а мать Владимира, известная Малуша, по Лаврен. лет. «ключница», а по Ипат. «милостница» Ольги. Брат ее был известный воевода Добрыня, а отец любечанин Малко (уменьшительное от имени Мал: такое же имя носил, как мы знаем, один древлянский князь). Следовательно это была чисто славянская семья. Малуша, конечно, получила свое ласкательное имя или прозвание по отцу (как Любко и Любуша и т. п.). А когда ее сын Владимир сделался великим князем Киевс­ким, то, естественно, ради почета ее имени придали одно из тех почетных окончаний, каковыми были слав, а также мир или фрид, и вместо Малуши получилась Малфрида или Малфредь. Только таким образом можно объяснить упоминание о смерти ее как лица известного; тогда как прежде ни о какой Малфриде не говорилось. Летописец, отмечая ее кончину, как бы указывает именно на любопытное совпадение; в одном и том же году умерли обе мате­ри: и Владимира, и сына его Ярослава. Имя Малфредь, подобно Рогнедь, было долго в употребление в русском княжем семействе, так в Ипат. лет. под 1167 упоминается туровская княжна Малфрид, а под 1168 смоленская Рогнедь, сестра в. князя Ростислава Мстиславича. Пример этот подтверждает только мое положение, что в древних именах Скандинавских и русских было много общих элементов. Позд. прим.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   42.  43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51.  52. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.