VII. Имена Днепровских порогов - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26. > 

    VII. Имена Днепровских порогов

    Так же сильно ошибаются норманисты, считая вопрос о Днепровских порогах вопросом чисто филологическим. Без помощи истории он неразрешим. Если бы мы имели другие несомненные доказательства тому, что Русь при­шла из Скандинавии, тогда только можно было бы в русских названиях Константина Багрянородного искать скандинавских звуков. Взятые сами по себе эти имена, по выражению г. Погодина, представляют только откры­тое поле для догадок. В прошлой статье мы уже указыва­ли на то, что с помощью натяжек эти имена объясняются из наречий скандинавских, что с помощью таких же натяжек они были объясняемы из языков литовского и венгерского и могут быть объясняемы из языка славянс­кого. Следовательно, перевес должна решить сумма дан­ных исторических. Эта сумма решительно на стороне славяно-русской, а не норманской.

    Чтобы сделать вопрос о порогах чисто филологичес­ким, норманистам следовало доказать, что имена эти легко и исключительно объясняются из скандинавских языков. Но такой исключительности они не доказали; а за исходный пункт своих объяснений берут все-таки не

    филологию, а историю. Но что же это за история? Так как, говорят они, несомненно, что Норманны плавали из Балтийского моря в Черное, то необходимо они должны были  и дать  свои названия Днепровским  порогам;  а затем имена их поднимают на этимологическую дыбу (употребляю их любимое выражение) и вымучивают из них немецкие звуки. Но их исходный пункт совершенно ложный. Во-первых, если б и плавали, то мы не видим необходимости давать свои географические названия в чужой  земле;  это  может  быть,  может  и  не  быть.  А главное, нет ни малейших указаний на то, чтобы Нор­манны в сколь-нибудь значительном числе плавали по Днепру в Византию ранее того времени, когда писал Константин Багрянородный. В наших летописях (оста­вим в стороне легенду о призванных Варягах) первое достоверное известие о их плавании в Византию отно­сится  к  княжению  Владимира  Св.  После  завоевания Киевского стола с помощью Варягов, он часть их отпус­тил в Грецию. И с этим известием поразительно соглас­ны все иноземные свидетельства. По исландским сагам, Норманны начинают посещать Киев тоже не ранее вре­мени Владимира; а о плавании по Днепровским порогам саги совсем молчат; у Византийцев первое упоминание о Варягах относится к XI столетию; у Арабов слово Варанк тоже  появляется только  в  XI  веке.  Константин Багрянородный при описании порогов ничего не гово­рит о Норманнах или о пути из Балтийского моря; он прямо указывает на Новгород, как на самый северный пункт,   откуда  Руссы  начинают  свое  путешествие  в Византию.  Мы уже заметили, что само путешествие это могло совершаться только после объединения се­верной и южной Руси под властью одного княжеского рода. Значительная часть пути шла кроме того не во­дой,  а сушей по огромным волокам  (как свидетель­ствует договор Смоленска с  Ригой и Готским бере­гом). Из рассказа Константина ясно видно, что рус­ские  суда  строились зимою  на притоках Днепра,  а весною сплавлялись к Киеву. Новгородские суда ни­когда и не проходили в Днепр. Вообще путешествие это совершалось с такими препятствиями, что, по прямому

    свидетельству Адама Бременского, даже и в XI веке северные Европейцы предпочитали ему морской объезд в Грецию вокруг Западной Европы. С этим свидетель­ством согласуются и скандинавские саги, рассказываю­щие о путешествиях Норманнов в Константинополь и Святую Землю. Из тех же саг можно заключить, что на своих морских судах Скандинавы доезжали до Ладоги (Альдейгаборг), но не далее. (Плавание по Волхову про­тив течения было затруднительно по причине порогов.) Каких же нужно еще доказательств тому, что Норманны ранее Владимира не плавали караванами по Днепровс­ким порогам? О возможных отдельных случаях мы не говорим; эти случаи не могут установить целую систему географических названий, употребление которых вошло в такую силу, что было известно и при дворе Византий­ском (где, как мы сказали, о Варягах нет и помину до XI века). А чтоб они когда-либо проходили из Балтики в Днепр на собственных кораблях, о том не может быть и речи1.

    В каком виде дошли до нас названия порогов?

    В значительно искаженном. В чем убеждает и срав­нение с другими географическими названиями у Кон­стантина, также нередко искаженными. И замечательно, что там, где Константину приходится упоминать о ка-

    1Пусть крайний норманизм, вместо всех поверхностных раз­глагольствий и голословных уверений, попытается доказать сколь­ко-нибудь научным образом хотя только одно из своих положе­ний: что Норманны плавали по Днепровским порогам ранее извес­тий Константина Багрянородного. Мы говорим научным образом, т. е. не одною только ссылкой на легендарные известия нашей летописи о Варягах и Варягоруссах; ибо весь вопрос заключается в том: подтверждаются ли эти известия какими-либо свидетельства­ми несомненно историческими, а не баснословными?

    Что Варяги не плавали далее Ладоги, ясное доказательство тому находим, например, в договоре Новгорода с Готландом 1270 года. Здесь находится условие о русских лодочниках и ладьях, на которые перегружались товары, приходившие из-за моря и подни­мались вверх по Волхову. Иногда они перегружались уже на Неве. (См. соч. Андреевского, стр. 25, 80, 100.) В Записках священника Виноградова («Рус. Стар.» 1878. Август. 561 стр.) рассказано, что яхту, подаренную Александром I Аракчееву, тащили в Грузию мимо Волховских порогов, причем 500 человек тянули по 60 са­жень в день по бревнам, смазанным салом. Позд. прим.

    ких-либо географических названиях два или три раза, то иногда во всех этих случаях являются варианты. Напри­мер, племена, платившие дань Руси, в одном месте на­званы Кривитены и Ленцанины; в другом Кривичи, Сервы, Вервяны, Друнгувиты; в третьем Ультины, Дервленины, Ленценины. Так как имена порогов он упоминает только один раз, то мы не имеем никакой возможности проверить их и установить сколько-нибудь определенное чтение; а с позднейшими именами порогов слова обеих параллелей расходятся так далеко (за исключением Ненасытецкого), что и с этой стороны почти также нет помощи. Что имена искажены, лучше всего свидетель­ствуют славянские названия: три из них (Неясыть, Островунипраг и отчасти Вульнипраг) еще могут быть по­нятны; три других (Есупи, Геландри и Веруци) делаются понятными только вследствие приложенных переводов; а один (Напрези) остается совершенно темным, несмот­ря на греческий перевод. Точно так же одно из русских названий (Леанти) не поддается никакому словопроиз­водству. Впрочем, об ошибках Константина в описании порогов никто не сомневался даже и между норманистами. Да можно ли требовать от Византийского императо­ра, чтоб он верно описал пороги в X в., когда их невер­но описал, например, Боплань в XVII веке, лично их видевший. Итак данные в этом отношении слишком не­точны, чтобы делать из них точные выводы, и, однако, норманисты их делают.

    Во-первых, они задались тем положением, что так называемые русские названия не суть варианты славян­ских, а их переводы, хотя Константин нигде о том не говорит и просто предлагает перевод после каждого сла­вянского названия. Во-вторых, он называет русскими пять порогов, а норманисты прибавляют к ним и осталь­ные два (Есупи и Геландри). О первом из них, Есупи, Константин говорит, что он по-русски и по-славянски значит «не спи». Кажется ясно, что это славянское слово или, по крайней мере, славянское осмысление, и его однако, достаточно для доказательства, что и русские названия суть только славянские; ибо где же в двух раз-

    ных языках можно найти две тождественные глагольные формы, да еще такие формы, как повелительное накло­нение? Однако норманисты и тут ухитрились: с помо­щью разных германских наречий они сочинили повели­тельное наклонение с двойным отрицанием, ne suefe (что будет значит: нет! не спи!), и пустили его в парал­лель со славянским глаголом. Не говоря уже о такой вопиющей натяжке, мы думаем, что тут и самое славянс­кое слово неверно. Ибо сколько мы ни искали аналоги в славяно-русском языке этому названию, однако не на­шли. Укажите в нашем языке хотя одно географическое название в повелительном наклонении и притом в таком простом однословном виде. В летописях, и то не ранее XIII века, мы находим некоторые прозвища, впрочем не топографические, а личные, происшедшие из повели­тельного наклонения в соединении с другим словом, на­пример, Молибоговичи, Держикрай Володиславич. А для такой формы как Неспи решительно не видим аналогии и, что ни говорите, такое название совершенно не в духе русского языка (на эту странность уже указал отча­сти г. Юргевич. (Зап. Од. Об. И. и Д. VI.) От XVI века название этого порога дошло до нас в форме Будило (Кн. Б. Чертежа). Такая форма нам понятна и совершенно гармонирует с летописными Твердило, Нездило и т. п. Мы делаем предположение: может быть, объяснение на­звания или осмысление его Константин принял за самое название.

    Второе имя, не имеющее параллели, это Геландри. Норманисты подыскали ему близкое созвучие в исланд­ском языке, giallandi и giallandri (звенящий). Но, как нарочно, Константин не говорит, что это название рус­ское; а просто замечает, что по-славянски оно означает «шум порога» (hcos fragmou). Во всех других случаях он русское название предваряет словом по-русски; перевод же греческий везде ставит вслед за славянским названи­ем. На этом основании антинорманисты отличают его к так называемым славянским названиям. Во всяком слу­чае мы имеем право считать его, как и Есупи, названием общим, то есть славянорусским и искать ему объясне-

    ние в славянорусском языке. Уже г. Костомаров во вре­мя спора с г. Погодиным сделал предложение, не скры­вается ли в этом название корень гул? Мы думаем, что это сближение довольно удачное; а потому еще в первой статье предложили название Гуландарь или Гуландря. Если русскому человеку придется назвать предмет, из­дающий гул, то он, по всей вероятности, скажет или Гудило, или Гуландря1.

    Относительно параллельных названий норманисты, как сказано, задались положением, что русские названия представляют переводом славянских, и по этому поводу прибегают ко всевозможным натяжкам. Русское Улворси стоит против славянского Островунипраг. Но что, кажет­ся, общего между ул и остров? Однако они усиливаются доказать, что эти слова однозначащие; только нужно сде­лать маленькое изменение: ул обратим в холм. Holm в скандинавских наречиях значит остров, a fors водопад; следовательно получим holm-fors, что и будет соответ­ствовать порогу Островуну. Такое произвольное превра­щение нисколько не оправдывается теми соображения­ми, что хо в греческом может обратиться в у, а м пред b пропасть. Мало ли что может быть, однако не всегда бывает, и особенно это можно сказать о собственных именах. Если чуждые имена переходят в народное упот­ребление, то народ более или менее переработает их

    1 Что такая форма нисколько не чужда русскому языку, на то указывают и теперь еще употребляемые слова в роде: глухандарь или глухандря, слепандря и т. п. Эти формы — остаток старины — существуют до сих пор, и вы из народного языка их никак не изгоните, а потому предложенная мною форма воз­можна. В таком темном вопросе, как название порогов, мы по необходимости должны вращаться только в сфере возможного, а никак не положительного. Если же иногда можно подыскать в немецких языках слово, близкое по звуку и даже по смыслу вроде giallandi, то при родстве индоевропейских корней мы не находим ничего удивительного (притом это не повелительное наклонение). Кстати укажем и на другое созвучие слову Геландри: Хиландра, сербский монастырь на Афоне. Для возможного объяснения порога Геландри укажем еще на глагол уландать, который, по словарю Даля, в Олонец. губ. значит: выть, вопить, завывать. Последнее очень подходит к толкованию Константина Б.: шум или гул порога.

    сообразно с правилами своей фонетики; но образованный человек записывает иноземное название приблизительно так, как его слышит; он мог ослышаться, смешать  иноземное слово с своим, если оно близко, и наконец просто  ошибиться;  но такая  искусственная переделка, как холм в ул, невероятна. У Константина мы встречаем  название славянского племени Oultiaoi, и узнаем в них  Угличей; но если, по примеру норманистов,  вместо   ул предложить холм, то получим Холмичи, небывалый у нас народ. В первой статье своей, для объяснения Ульворси и Улборси между прочим мы предложили вместо ул читать вуля; что нам кажется ближе к истине, чем holm. Тогда в греческой передаче здесь пропало только начальное в; а н пропало уже в самом русском выговоре, то есть вместо Вулнбор говорилось Вулбор или Вулборс; что согласно с духом русской фонетики. (Так в Слове о Полку Игореве пестворец вместо   песнтворец.) Первоначальная полная форма его, вероятно, была Вулнибор или Вулниборс. В таком случае это слово надобно поставить в параллель с славянским Вулнипраг (а впоследствии оба они обрати­лись в Вулныг)1.

    Подобную перестановку мы можем предложить на том основании, что у Константина Багрянородного парал­лель не везде верно проведена. В том особенно убеждает нас русское Струвун, которое стоит против славянского Напрези; а последнее будто значит малый порог. Это Напрези, как мы сказали, остается для нас совершенно непонятным, хотя оно названо славянским и представлен его перевод. Как ни усиливались норманисты Струвун превратить в искусственно составленное слово Strondbun, однако они сами сознаются, что это толкование натянуто. По нашему мнению, Струвун поставлен не на месте; вероятно, это не более как другая форма Островун; сле­довало сказать по-русски Струвун, по-славянски Остро-вун-порог. Г. Погодин возражает, что это просто созву­чие. В таком случае Вручии и Овруч будет тоже созву­чие? Итак, не нужно сочинять никакого holmfors, когда для Островуна есть весьма близкий ему вариант Стру­вун1.

    Против Вулнипраг у Константина стоит Варуфорос. Норманисты предлагают сделать из него Барфорс, так как bar на исландском языке значит волна (греческое b читают то в, то б, смотря по своим натяжкам, а вторую часть имени fors они находят и в Ульворси и в Варуфо­рос. Но почему же Константин их различил, если б это были holmfors и barfors. Тогда как он одинаково пишет

    рус. языке могло произноситься без в, т. е. олно или улна; корень здесь, конечно, ул, так же как в древнескандинавском ula (готское vula). Кроме реки Улы мы имеем тот же корень в словах: улица, переулок, улей и т. п. В йотированной форме отсюда слово юла, юлить, означающее метаться, суетиться; что очень подходит к порогу. Борс, вероятно, находится в связи с корнем бор, откуда борьба; а ворс м. б. сродни слову ворот. Укажу еще на слово ворозь, которое, по словарю Даля, в арханг. наречии означает мелкую снежную пыль, ворса — пушок, ворох, ворошить. Следова­тельно, Улворси может значить или волноворот или косматую, пушистую волну.

    1Древнейшая форма слова остров, по всей вероятности, была струв. По этому поводу укажем на свидетельство Герберштейна, что остров, образуемый рукавом Оки у Переславля Рязанского, назывался Струб (кстати, норманисты читают у Константина Баг­рянородного Струбун вм. Струвун). А может быть, Струвун зна­чит собственно «стремнистый» порог. От корня стры равно про­исходят и струя, и стремя.

    второе слово в Острувун-праг и Вулни-лраг). Почему же греческое foroõ должно непременно означать сканди­навское fors? Г. Юргевич указал на существование в венгерском языке слова forras, означающего водяной вал. А Угры и Русские долго жили в соседстве друг с другом на берегах порожистых рек Южной России, и нисколько не удивительно, если подобное слово упот­реблялось теми и другими. Наконец, не только близкую к русскому форос, но и тождественную с ним форму, мы можем указать в греко-латинским phoros, употребляв­шемся в смысле проток, пролив, брод и пр.; оно встреча­ется в сложном имени Bosphoros (Бычий брод, Воловий переезд и т. п.). Это слово, особенно в его форме роrоs, довольно близко к нашему порог (множ. числа порози). В русском языке и теперь есть довольно слов, очень близ­ких к греческим; а в IX и X веках несомненно было еще более. Форма форос могла также существовать и поми­мо слова порог и потом угаснуть в русском языке, как угасли многие старые формы1. Итак, форму второй по­ловины названия оставляем вопросом; но первую, вар, мы можем принять в ее буквальном смысле, то есть варение, жар (варно — жарко в Новог. 4-й лет. под 1378 г.). В таком случае Варуфорос означает Варовой порог и будет соответствовать не Вулнипраг, а другому славянс­кому названию, также происходящему от врети или варити, Веручи или Вручий, который, по объяснению Константина, значит кипение. Параллельное с Веруси русское название Леанти Лерберг производил от глаго­ла landen - приставать к берегу; а чтоб указать какое-нибудь соответствие с словом Вручий, делает догадку, что, пристав к берегу, путники тут варили себе пищу! Это такое неестественное толкование, что сами норма­нисты не решаются его повторить. Леанти до сих пор необъясним ни из какого языка, и по всей вероятности не имеет никакого отношения к слову Веручи.

    Четвертый порог Константин Багрянородный назы­вает по-русски Эйфар или Айфар (Aeijar), по-славянски Неясыт и переводит последние птицею пеликан. В сла­вянской Библии пеликан действительно переводится словом неясыт. Но что такое Айфар? Легберг видел в нем исландское прилагательное aefr— горячий. Но это толкование слишком неудовлетворительно и впослед­ствии отвергнуто норманистами. В скандинавских наре­чиях нет слова айфар; да Скандинавы и не знали пели­канов, потому что эта птица у них не водится. Но зато в голландском языке нашлось слово oievar, которое произносится ujefar (аист). На нем норманисты остано­вились, и в подкрепление своего положения приводят еще то обстоятельство, что Петр Великий дал одному из кораблей, построенных в Воронеже, название Айфар или Ойфар. Заметьте, какая комбинация. Норманны пе­ликанов не знали, названия для них не имели; однако надобно же им было как-нибудь перевести славянское неясыт, и вот они заимствуют у Фризов слово, означа­ющее аиста. Между тем г. Костомаров по поводу этого названия указал в литовском языке слово Ajtwaros, оз­начающее какую-то морскую или водяную птицу. А по указанию Нарбута, то же имя встречается в литовской мифологии. Литовский язык близок к славянскому и сохраняет многие слова, вышедшие из употребления в последнем. Теперь у нас не слышно слова айфар; но это не доказывает, что его никогда и не было. Однако поэма о Полку Игореве сколько представляет славяно­русских слов, вышедших потом из употребления. Там есть и такие, которые не встречаются ни в каком дру­гом памятнике (напр, карна и шереширы). А между тем эта поэма на два с половиной века ближе к нам, чем известие Константина1.

    1В каком-либо углу России или в каком-нибудь письменном памятнике, может быть, со временем и отыщется слово айфар, если не в том же виде, то в измененном. А пока будем довольство­ваться литовским ajwaros; норманизм оставался при одном прила­гательном aefr, пока в голландском языке не отыскалось подходя­щее название. При известном переходе р в л, не имеет ли сюда отношение встречающееся в летописях имя или прозвание нового­родского боярина Айфала или Анфала в XIV веке? Вероятно,

    Подведем итоги нашим соображениям о русских на­званиях Воровских порогов.

    Названия эти дошли в искаженном виде. Мало того, параллель у Константина не везде верна. Мы имеем право предложить свои исправления к тексту, конечно, не менее чем норманисты, которые так же предлагают свои исправления чуть не к каждому слову и даже сочи­няют название, которого нет у Константина. Именно, по поводу Геландри они предполагают ошибку писца; в

    видоизменением его имени является и Афаил, один из устюжских князей (Труды Об. И. и Д. ч. III кн. I). В одном древнем календаре св. Нефан — Анфал — Айфал (Срезневского в Христ. Древности. 1863. кн. 6, прим. на стр. 20). Вероятно, это русское имя по созвучию употреблялось вместо греческого Нефан.

    В Жур. Мин. Нар. Пр. 1872, апрель, Я. К. Грот поместил фи­лологическую заметку о словах Аист и Айфар (направленную в защиту норманистов против моей статьи О мнимом призвании Варягов).  При  всем нашем уважении к издателю и биографу Державина, мы не согласны с его философскими выводами. В основу своего мнения автор кладет ту же предвзятую идею. «Что Норманны ездили по Днепру в Царьград, — говорит он, — остает­ся неопровержимым фактом; а в таком случае естественно было именовать пороги  по-своему,  переводя туземные  названия  на родной  язык».  Выше мы указали всю несостоятельность этой предвзятой идеи; но почти то же самое было уже сказано и в первой нашей статье, то есть что Норманны не ездили и не могли ездить по Днепру прежде существования Русского государства; а когда получили возможность ездить, то русские названия уже существовали.  Следовательно, надобно было прежде опроверг­нуть мои доказательства, а потом уже называть факт неопровер­жимым. У меня было сказано, что самый перевод названий поро­гов  с  славянского языка на скандинавский невероятен  и что история не представляет нам аналогии: «Если можно найти тому примеры, то очень немногие и отнюдь не в таком количестве зараз и не в таком систематическом порядке». Г. Грот находит у меня  противоречие,  то  есть что  я  в  одно  время  и допускаю переводы и не допускаю, и приводит примеры вроде Медвежья голова (Оденпе), Новгородок (Нейгаузен) и пр. Но именно подоб­ные отдельные случаи, и притом относящиеся более к городам, мы имели в виду, делая свою оговорку. Чтоб опровергнуть наше положение, следовало представить для аналогии с Днепровскими порогами не отдельные случаи, а целую группу переводных гео­графических названий, сосредоточенных в одной местности (да еще по возможности с повелительным наклонением). Не можем согласиться и с рассуждением почтенного автора о слове аист. Из его  же   заметки   видно,   что   аист   преимущественно   водится   в Южной  России  и  ни на каком  иностранном  языке  аистом  не

    тексте, по их мнению, стояло: по-русски Геландри, по-славянски Звонец; последнее название они заимствуют из последнейшего времени. (На том же основании, по­жалуй, можно, не прибавляя лишнего названия, заме­нить одно имя словом известным также из более по­зднего времени, то есть вместо странного Не спи поста­вить Будило.) Мы вправе предложить славянские толко­вания для русских названий уже в силу того, что нет никаких исторических  свидетельств  о  плавании  Hop-

    называется. Тем не менее автор говорит: «Из всего сказанного можно, кажется, с полною уверенностью заключить, что слово аист не русского происхождения. Не кроется ли в нем восточное начало? А выше он замечает об этом слове, что, судя по первой его букве, оно не может быть русским». Признаемся, мы решительно не видим, почему начальная буква а мешает ему быть русским? Почему оно должно быть восточного происхождения? Что значит собственно русское происхождение? Корни, то есть происхожде­ние русских слов, изыскиваются не в одном только русском языке, а при сравнении их с другими славянскими и вообще с индоевро­пейскими. Например, слово Бог необъяснимо из одного русского языка;  следует ли отсюда,  что  слово  не русское?   Форма аист нисколько не противна нашему уху; а приводимые автором вари­анты этого названия дают возможность решить, что оно не чужое, а свое собственное, славянское: в юго-западных губерниях аиста называют гайстер, а в словаре Линде он назван hajstra. (Польское hajstra собственно означает серую цаплю.) Если в слове гайстер сократить последний слог, то по требованию нашего уха надобно будет продолжить первый; получим гаистр; г как при дыхании иногда употребляется, иногда его не слышно: получим аистр. Сле­довательно, корень этого слова будет истр (с перегласовкой стры), корень весьма распространенный в русском и вообще в славянс­ком языке.  Буква р по духу нашего языка может пропадать в скором выговоре; например, у нас есть река Истра, а также река Иста или Истья. (По мнению П. А. Бессонова, асыть в слове не-асыть есть то же, что аист, и тот же корень заключается в слове ястреб.)

    Вообще существовавшая доселе у нас привычка толковать ино­странным происхождением многие слова, как скоро они представ­ляют какое-либо затруднение для своего объяснения — эта при­вычка должна быть оставлена или значительно умерена, уже по тому самому, что весь лексический запас русского и вообще сла­вянского языка далеко не приведен в известность.

    Относительно названия одного из Петровых кораблей Айфаром надо сделать оговорку, что его голландское происхождение есть все-таки догадка, источники о том ясно не говорят. Рядом с Айфаром встречаем также и корабль Аист, что совсем не голланд­ское слово.

    маннов по Днепру прежде появления в истории Днепровской Руси, а следовательно, и прежде появления рус­ских названий. Мы даже думаем, что русские названия древнее славянской параллели и представляют обломки очень далекой старины, и русская филология со време­нем, может быть, воспользуется ими, когда освободится от тумана, напущенного норманизмом. Поправки свои и соображения относительно порогов мы предложим в следующем выводе:

    Два порога имели общее славяно-русское название: 1) Есупи и 2) Гуландри. 3) Против славянского Островун-порога ставим русское Струвун. 4) Против славянского Вулнипраг русское Волборз (или Вулниборз). 5) Против славянского Вручий русское Вару-форос (Воровой порог или Варовой проток). 6) Славянское Неясыт, русское Айфар. 7} Славянское Напрези и русское Леанти остав­ляем необъяснимыми1.

    1 Их необъяснимость, однако, не избавляет филологов и ис­ториков от обязанности делать попытки для разъяснения. Для Леанти укажем на один остров, лежащий в порогах Днепра, именно Лантухов (о чем мимоходом упоминает и Лерберг). Для Напрези напоминаем название самой реки Днепра, которое про­износилось и просто Непр. В греко-латинской передаче его ста­рая форма была Danaper или Danapris; отбросив первый слог, получим Napris, и действительно у Плано-Карпини он назван Neper. Река Днепр имела в разное время у разных народов и различные названия. Так, в древнейший греческий период изве­стий о Скифии она называлась Бористень; потом является под именем Днепра; но у кочевых народов, Угров и Печенегов, она именовалась Атель, Узу и Барух или Варух (Barouc). Это после­днее название, может быть, скрывается и в имени порога Варуфорос; очевидно оно происходит от того же корня, как Варучий или Вручий, и, конечно, перешло к Печенегам от более ранних туземцев, то есть от Русских. Отсюда можно заключить, что у Русских вариантом Днепру или порожистой части его служило когда-то название Баручий, Варучий или Вручий. (В древней России были города Вручий и Баручь.) Что Печенеги заимство­вали это название от более ранних туземцев, показывают тут же рядом приведенные у Константина Багрянородного названия других рек: Кубу (Буг или Гупанис, в другом месте, именно на Кавказе, также перешедшие в Кубань), Труллос (Днестр или прежний Турас), Брутос (Прут), Серетос (Серет). Эти примеры подтверждают нашу мысль, что в вопросе о старых географичес­ких названиях филология шагу не может сделать без истории. Если бы, наоборот, филология употреблявшиеся Печенегами на-

    После первой статьи, ввиду того, что норманизм пре­имущественно ищет поддержки в доказательствах фило­логических, так как в исторических ему нет спасения, мы снова подвергли пересмотру вопрос о порогах и предла­гаем теперь свои соображения. Если они окажутся не вполне удачными, то, может быть, кто-либо другой со временем предложит более удачные. По крайней мере прежде нас почти никто не делал серьезной попытки искать этих объяснений в славяно-русском языке (о не­которых попытках см. у Эверса). Норманизм начал свои филологические толкования более ста лет тому назад; в течение этого времени он потратил много усилий и не­сколько раз изменял свои поправки; а в результате все-таки остается при Ne- suef-e, Holmfors и Strondbun! Тем не менее всякую попытку объяснять имена из других (не германских) языков он встречает возгласами, что это не научно, что это натяжки, предвзятая идея и т. п. Мимохо­дом напомним, что родоначальником филологических до­водов норманской школы и вместе ее основателем был академик Байер, о котором остроумный Шлецер заметил: «Этот великий исследователь языков, столь много потев­ший над китайским, не учился по-русски». Легберг, от­личный исследователь в области древней географии, сво­им сочинением о Днепровских порогах не обнаружил сведений в славяно-русской филологии. Да она не счита­лась особенно нужною для норманнской школы: ведь Русь пришла из Скандинавии!

    Повторяю, в таком темном вопросе, как Днепровс­кие пороги, невозможно обойтись без натяжек, пока наука попадет на сколько-нибудь удовлетворительное его решение. Во всяком случае мы считаем свои натяж­ки более сносными, чем натяжки норманистов. Мы име-

    звания отнесла к печенежскому языку и начала на этом основании строить выводы о народности Печенегов, то что бы из этого вышло? Любопытно, что Турлос или Турла и до сих пор означает у Турок Днестр.

    Объяснение Напрези словом Напражье оказывается не совсем невероятно. Было слово Запорожье. Есть села Подпорожье и Порожье в Пудож. уезде (Барсова «География начальн. летописи», 274 стр). Укажем еще славянское имя поселения Набрезина около Адриатики. Позд. прим.

    ем на своей стороне исторические факты, убеждающие, что Русь была туземное племя, а не пришлое откуда-то из-за тридевять земель. Что касается до различия, которое делает Константин Багрянородный между русскими и славянскими названиями, то мы уже представили на этот счет объяснения  в  первой  статье.  Сущность их состоит в следующем. Русью назывались по преимуще­ству обитатели киевского Приднестровья. Киевская Русь никогда не называла себя Славянами, и именем своим различала себя от других покоренных ею славянских племен. Она употребляла иногда географические назва­ния, отличные от других Славян (то есть имела свои варианты). Пример тому находим в самой летописи, где сказано,  что  река  Ерел  (Орел)  у  Руси  зовется  Угол. Только крайний норманизм способен утверждать будто угол  слово  не  славянское,  а  скандинавское   (хотя  по византийским свидетельствам, это слово как географи­ческое название встречается уже в VII веке). Название Угол утратилось,  а  Орел  осталось;   это  подтверждает нашу мысль, что русские названия порогов, может быть, древнее славянских. Русский говор имел свои отличия от других соседних Славян; так что для иноземного уха почти тожественные слова могли иногда показаться раз­личными. Русские названия не суть переводы славянс­ких. В двух случаях они тожественны; а в трех других они представляют небольшие варианты  (Вулнипраг и Вулниборз,  Варучий и Вару-форос, Островун и Струвун). Аналогию  с  ними можно  предложить,  составив параллель в таком роде: по-русски восход, по-славянски восток, запад и заход и т. п. В одном случае мы видим два разных слова: Айфар и Неясыт (о Леанти и Напрези не говорим). Но если бы кто сказал: по-русски топор, по-славянски секира; разве из того следует, что топор не славянское слово?

    Какому именно говору принадлежат так называемые славянские названия порогов, трудно решить окончатель­но. (Решение см. ниже1.)

    Еще Эверс весьма основательно заметил следующее: если бы русские названия порогов принадлежали Нор­маннам, то как же, будучи удалыми пиратами, они не оставили никаких следов в именах предметов, относя­щихся к мореплаванию? Напротив, в этом отношении русские названия сходны с греческими, таковы: корабль, кувара, скедия и пр.

    место о парусах в походе Олега на Царьград. Поход очевидно легендарный; так как подробности его сами по себе невероятны, а Византийцы о нем совершенно молчат. (Крайний Норманизм наверное воскликнет: «как легендарный? А куда же вы денете Олегов договор с Греками?» Как будто договор должен был зак­лючаться не иначе, как после нападения на самый Константино­поль!) Но обратим внимание на племена, участвовавшие в этом походе. В начале перечисляется целая вереница народов; тут есть и Варяги, и Чудь, Меря, Хорваты, Дулебы и пр., нет одной Руси. Это упоминание о Варягах и перечисление чуть ли не всех наро­дов России, внезапно обратившихся в опытных, бесстрашных моряков, сделалось как бы обычным местом в летописи, и должно быть отнесено или к позднейшим прибавкам, или просто к фи­гурным выражениям. Между тем в конце легенды говорится только о Руси и Славянах; первые повесили себе паруса из паволоки, а вторые из тонкого полотна. Без сомнения, эти два термина, Русь и Славяне, были в большом ходу у самих Руссов, которые своим именем выделяли себя из массы подчиненных Славян.

    Г. Погодин в своих возражениях, между прочим, говорит следующее: «Автор старается доказать; что и русские названия (порогов) можно объяснять из славянскаго языка. Так что же из этого бы вышло? Что славянских языков было два? Но ведь это была бы нелепость?» Что это за вопросы? — спросим мы в свою очередь. Кому же неизвестно, что славянский язык имеет разные наречия и говоры? Известно, что подобные аргументы выходят от норманизма, прибегающего для своих филологических натя­жек к языкам не только скандинавским, но и к англо-саксонско­му, голландскому и вообще ко всем языкам немецкой группы. Далее М. П. Погодин недоумевает относительно того, что назва­ние Русь имело в разных известиях и разные оттенки, то есть более тесный или более широкий смысл. Такое недоумение со стороны историка нам непонятно. Кто же не знает, в каких разнообразных значениях (то есть объемах) встречаются в источ­никах, например, названия: Римляне, Греки, Скифы, Сарматы, Гунны, Франки, Немцы, Норманны и пр. В первой статье мы указывали примеры и таких народных имен, которые не только обнимали большую или меньшую массу народов, но имели и сословное значение (Склавы, Сервы, Бои, Лехи, Кривиты, Даны или Таны и пр.).

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.