V. Новгородский оттенок легенды о призвании князей - Начало Руси - Д.И. Иловайский - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 

    V. Новгородский оттенок легенды о призвании князей

    Откуда взялась легенда о призвании князей и о при­звании именно из Скандинавии?

    Известно, что средневековые летописи любили при­писывать своим народам какое-нибудь отдаленное про­исхождение и притом льстящее народному самолюбию. Например, Франки выводили себя от Энеевых Троян, Бургунды от Римлян и т. п. Но самым обычным приемом было выводить народы из Скандинавии. Так Иорнанд производил Готов из Скандинавии и назвал эту страну vagina gentium. Павел Диакон производит оттуда же Лангобардов. Видукинд сообщает мнение, которое оттуда же выводит и Саксов. К Готским народам неко­торые летописцы причисляют Вандалов, Герулов, Скиров, Ругиев, Бургундов и Алан (см. Mem. Pop. Стриттера. Т. I). Если принять Скандинавское происхождение Готов, то выходит, что и эти все народы ведут свое начало из Скандинавии. Очевидно, происхождение из далекого полумифического острова Скандии приобрело особый почет, сделалось признаком какого-то благород­ства. Если принять в соображение, что сами Скандина­вы выводили своих предков с берегов Танаиса, то полу­чим следующую несообразность. Готский народ успел из Южной России переселиться в Скандинавию, там размножиться, оттуда вернуться в Южную Россию и здесь уже с III века явиться господствующим народом. А между тем сама Скандинавия, эта воображаемая vagina gentium, извергавшая из своих пределов целые народные потоки, без сомнения, в первые века нашей эры была пустынною страною, изредка обитаемою Финнами и Лопарями, по берегам которой еще только зарождались германские колонии, приходившие с юж­ного Балтийского поморья.

    Этот столь распространенный обычай выводить своих предков из Скандинавии, по всей вероятности, отразился и в нашем летописном предании о выходе оттуда Варяжс-

    кой Руси. Но, как мы видели, все убеждает нас в том, что отечество Руси было не на севере, а на юге; что владыче­ство свое она распространяла не с севера на юг, а наобо­рот, с юга на север, и что Русь и Варяги два различные народа: первые жили на юге, вторые на севере. Сама летопись наша Черное море называет Русским, а Балтий­ское Варяжским; эти названия весьма наглядно указыва­ют на географическое положение Варягов и Руси, и нет никакого моря, которое бы называлось Варяго-Русским. Арабы тоже Черное море называют Русским; о Балтийс­ком море они хотя имели темное представление, но все- таки связывали с ним название Варанк. Далее, русская летопись смешивает Русь с Варягами собственно в леген­де о призвании князей; но почти во всех других случаях она различает Русь от Варягов и говорит о них как о  разных народах. Русскою землею в летописи называется по преимуществу юг, а не север России; в XII веке князья под именем Руси разумеют обыкновенно Киевскую землю. Из всех славянских племен Русь приводится в наибо­лее тесные отношения с Полянами. Напомним опять вы­ражение летописи: «Поляне яже ныне зовомая Русь». Замечательно, что матерью русских городов назван Киев, а не Новгород1.

    Начало Русской истории приурочивает к Новгороду одна только легенда о призвании князей. «Се повести времянных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити» — вот какими словами начинается наша летопись. Тут говорится о Киеве, а не о Новгороде. Положительные хронологические данные так­же относят начало нашей истории к Киеву. Первый дос­товерный факт, внесенный в нашу летопись со слов ви­зантийцев, это нападение Руси на Константинополь в 864 — 5 гг., в царствование императора Михаила. Вот слова нашей летописи: «Наченшю Михаилу царствовати, начася прозываться Руска земля». Норманнская теория придала им тот смысл, будто именно с этого времени наше отечество стало называться Русью. Но внутренний, действительный смысл, согласный с положительными со­бытиями, тот, что в царствование Михаила имя Руси впервые делается известным, собственно впервые обра­щает на себя внимание, вследствие нападения Руссов на Константинополь. Может быть, наш летописец или его списатель и сам думал, что с тех пор Русь стала называть­ся Русью. Заблуждение весьма естественное, и невоз­можно прилагать требования нашего времени к русским грамотным людям той эпохи, то есть ожидать от них эрудиции и критики своих источников. Например, могли ли они, читая византийцев, под именами Скифов, Сарма­тов и т. п. узнавать свою Русь?

    «Тем же отселе почнем и числа положим» — продол­жает летопись». Это отселе, по отношению к Русской истории, оказывается первый год Михайлова царствова­ния, который летопись полагает в 852 г. «А от перваго лета Михайлова до перваго лета Олгова, Русскаго князя, лет 29; а от перваго лета Олгова, понеже седе в Киеве, до перваго лета Игорева лет 31; а от перваго лета Игорева до перваго лета Святославля лет 33» и т. д. В этом хронологическом перечне начало Руси ведется не от призвания Варягов, а от той эпохи, когда Русь ясно, положительно отмечена византийскими историками. За­тем хронист прямо переходит к Олегу. Где же Рюрик? И почему такое по-видимому замечательное лицо, родона­чальник Русских князей, не получил места в означенной хронологии? Мы в этом случае допускаем только одно объяснение, а именно: легенда о Рюрике и вообще о призвании князей занесена в летописный свод, чтобы

    дать какое-нибудь начало русской истории, и занесена первоначально без года; а впоследствии искусственно приурочена к 862 году1.

    В настоящее время, после нескольких прекрасных трудов по вопросу о нашей летописи (Погодина, Сухо­млинова, Срезневского, кн. Оболенского, Бестужева-Рюмина и др.) нет сомнения, что так называемая Не­стерова летопись в том виде, в каком она дошла до нас, есть собственно летописный свод, который нарастал постепенно и подвергался разным редакциям. Списатели, как оказывается, не всегда довольствовались бук­вальным воспроизведением оригинала; но часто прила­гали и свою долю авторства; одно сокращали, другое распространяли; подновляли язык; вставляли от себя рассуждения, толкования и даже целые эпизоды. Не надобно при этом упускать из виду также и простые ошибки, описки, недоразумения (особенно при чтении подтительных слов) и пр. Известные слова мниха Лав­рентия: «оже ся где буду описал, или переписал, или не дописал, чтите исправливая Бога деля, а не кляните» — эти слова характеристичны. Мы думаем, что и мних Лаврентий, хотя называет себя списателем, однако едва ли это слово можно приложить к нему в буквальном смысле. Вот отчего явилось такое разнообразие спис­ков, что нельзя найти двух экземпляров совершенно сходных между собой.

    Летописный свод дошел до нас в списках, которые не восходят ранее второй половины XIV в.; от Киевского периода не сохранилось рукописи ни одного летописно­го сборника. Своды, дошедшие до нас и заключающие начало нашей истории, принадлежат собственно Руси Северной, т. е. Новгородско-Суздальской, а не Южной, и притом относятся к тому времени, когда летописная деятельность в Киеве уже прекратилась. Восстановить по ним начальную редакцию почти так же трудно, как по былинам Владимирова цикла восстановить картину Киевской Руси и придворнокняжеского или дружинного

    быта времен исторического Владимира; ибо эти былины точно так же дошли до нас при посредстве северной обработки и северной передачи; они окрасились в цвет, который имеет мало общего с древнею Киевскою Русью. В них более отражается единодержавная Московская Русь. Попытки некоторых исследователей отделить раз­нообразные слои в нашем летописном своде начались сравнительно недавно, и, несмотря на некоторые пре­красные результаты, остается еще обширное поле для деятелей; многие подробности еще ускользают от разъяснения. Некоторые имена вкладчиков в летопис­ный свод и описателей уцелели случайно; а остальные потеряны навсегда.

    Относительно порчи и перемен, которым подверг­лись наши начальные летописи, они представляют ана­логию с богослужебными книгами. Известно, какие ошибки и вставки были в них открыты, когда началось их исправление, и к каким важным последствиям они повели. А между тем богослужебные книги как предмет священный переписывались с большим тщанием и большею осторожностью, чем летописи; поэтому мож­но себе представить, как велика была порча последних; ибо для списателей и составителей сводов не было та­кой же сдержки. А когда началась ученая разработка Русской истории, те рассказы, которые говорят о вре­менах гораздо более древних, чем самые летописи, от­носились обыкновенно к народным преданиям. Мы нисколько не отвергаем преданий как одного из источ­ников истории; но дело в том, что этим источником надобно пользоваться с величайшею осторожностью, и пока предание не выдержит строгой проверки по дру­гим более достоверным источникам, его никак нельзя возводить в исторический факт. Это во-первых; а во-вторых, еще вопрос: то, что мы иногда считаем народ­ным преданием, действительно ли таковым может на­зваться? Можно немало найти примеров тому, как мни­мо народные предания составились путем собственно книжным. Некоторые домыслы грамотеев, удачно пу­щенные в массу, впоследствии как бы принимают отте­нок народных преданий, особенно если в них отражался какой-нибудь общий мотив, какое-либо повторявше­еся явление, другими словами, если они попадали в соответственную среду. Для аналогии с этим явлением укажем на отношения многих апокрифических сказа­ний к Библии.

    Столь прославленная легенда о призвании князей дош­ла до нас не в первоначальном своем виде. По всей вероятности, она была преобразована тем лицом, кото­рый приложил некоторые старания к обработке Киевско­го свода, то есть придал ему некоторую систему. Хотя это сказание по возможности проводится и далее, то есть как бы согласуется с дальнейшими фактами; но по наивности и простоте литературных приемов летописцы не могли избежать противоречий как в этом случае, так и во мно­гих других1.

    Известно, что история каждого народа начинается мифами. Не будем говорить о народах древнего мира; напомним более близкие к нам примеры: сказания о Пшемысле у Чехов, о Кроке и Лешках у Поляков и пр. Откуда главным образом берутся эти сказания? Из про­стой, естественной потребности объяснить свое начало, т. е. начало своего народа и особенно своей государ­ственной жизни.

    Наша легенда о призвании князей из-за моря имеет все признаки сказочного свойства. Во-первых, три бра­та. Известно, что это число служит любимым сказочным мотивом не только у Славян, но и у других народов. Еще у древних Скифов, по известию Геродота, существовал миф об их происхождении от царя Таргитая и его трех сыновей: Арпаксая, Лейпаксая и Колаксая. В средние века встречаем у Славян миф о происхождении трех главных славянских народов от трех братьев: Леха, Чеха и Руса. В нашей летописи, в параллель с Рюриком, Синеусом и Трувором на севере, являются три брата на юге: Кий, Щек и Хорив. Наша легенда о призвании трех Варягов для водворения порядка сходна с ирландским преданием о призвании трех братьев с востока (Амелав, Ситарак и Ивор) для заведения торговли. Что легенда о трех Варягах установилась не вдруг и подвергалась так­же вариантам и украшениям, доказывают ее поздней­шие редакции с прибавлением Гостомысла, колебание, по разным спискам, между Ладогой и Новгородом, и пр. Самая неопределенность выражения: призвали из «за моря» есть также обычная черта подобных мифов, почти то же, что наше сказочное: «из-за тридевять земель». Если бы это был исторический факт, то могло бы сохра­ниться в памяти народной более определенное указание на местность, из которой призвали князей. Впрочем, на­прасно Байер считается родоначальником Норманнской теории; эта теория в общих чертах уже существовала в древней России, т. е. под морем тут преимущественно разумелось море Варяжское или Балтийское, Так, в 1611 году из Новгорода отправлены были послы к шведскому королю Карлу IX просить в государи его сына; для чего приводилось следующее основание: «А прежние госуда­ри наши и корень их царский от их же Варяжского княжения, от Рюрика и до великого государя Федора Ивановича был». Однако и в древней России мнение о призвании князей из Скандинавии далеко не было ис­ключительным. Напомним известные слова Степенной книги о том, что Рюрик с братьями пришли из Прусской земли и что они были потомки Пруса, брата Октавия Августа. Воскресенская летопись также выводит их из Прусской земли.

    Польский историк Длугош, писавший во второй поло­вине XV века, но имевший под руками более древних

    русских летописцев, в своих известиях о Руси распрост­раняется о Кие, Щеке и Хориве, и только мимоходом упоминает о выборе трех братьев Варягов некоторыми русскими племенами. Он выражается о пришествии кня­зей вообще «из Варяг»; но не говорит, будто Русь была Варяги и пришла с князьями; напротив, он говорит о Руси, как о народе туземном и стародавнем в России; приводит мнение о его происхождении от мифического Руса; но прибавляет, что мнения писателей об этом пред­мете очень разнообразны и что это разнообразие «более затемняет, чем выясняет истину». Стрыйковский также ничего не знает о пришествии Руси из Скандинавии; он ведет Русь от Роксалан или Роксан; а о Варягах замечает, что мнения об их отечестве различны и что русские хроники не дают на этот счет никакого объяснения. Все это показывает, какая путаница была в наших летописях по вопросу о начале Руси, прежде нежели возобладало представление о пришествии небывалого народа Варяго-Руссов из-за моря.

    Сказание о новогородском посольстве к варяжским князьям находится в непосредственной внутренней свя­зи с одним из последующих эпизодов, именно с посоль­ством Новгородцев к Святославу, у которого они проси­ли себе князя. К своей просьбе, как известно, они при­соединили угрозу: «Если из вас никто не пойдет к нам, то мы найдем себе князя (в другом месте)». Можно ли принимать на веру подобный рассказ, который противо­речит зависимому отношению Новгорода к великому князю Киевскому? А что Новгород находился тогда в зависимости от Киевского князя, в этом убеждают все положительные факты. Константин Багрянородный за­мечает, что сам Святослав при жизни отца был князем Новогородским; он упоминает Новгород в числе других городов, зависимых от Киева, и нисколько не указывает на его самостоятельное положение. В Новгороде киевс­кие князья в течение всего X века содержали варяжский гарнизон, и это может только намекать на не совсем покорные отношения к ним со стороны Новогородцев. Гораздо естественнее предположить, что упомянутый рассказ о посольстве к Святославу сложился в поздней-

    шую эпоху: он скорее выражает характер отношений Новгорода к великим князьям в то время, когда Новго­родцы уже добились некоторой самостоятельности, ки­чились своим вечевым бытом и действительно призывали к себе то того, то другого князя.

    Отсюда мы позволяем себе предположить, что и са­мая легенда о посольстве славянских (т. е. новгородских) послов за море и о призвании варяжских князей, эта легенда, выводившая начало Русского государства из Новгорода — имеет отпечаток Новогородский. Вероятно, настоящий свой вид она получила не ранее второй поло­вины XII или первой XIII века, когда Новгород достигает значительного развития своих сил. Это было время живых, деятельных сношений с Готландом (с городом Висби), германскими и скандинавскими побережьями Бал­тийского моря. А с XIII века по преимуществу сюда устремлено было внимание Северной Руси, и только с этой стороны свободно достигал до нас свет европейс­кой цивилизации; между тем Южная Русь была разоре­на и подавлена тучею азиатских варваров. Уже с появле­нием Половцев, то есть со второй половины XI века Русские постепенно были оттесняемы от прибрежьев Черного моря и торговые сношения с Византией все более и более затруднялись. А когда нагрянула Татарс­кая орда, эти сношения прекратились. Нить преданий о связи Руси с Черным морем порвалась; между прочим заглохли и самые воспоминания о Русских походах на Каспийское море, и мы ничего не знали бы о них, если бы не известия Арабов. Предание о трех братьях Кие, Щеке и Хориве есть не что иное, как та же попытка ответить на вопрос: откуда пошло Русское государство? Эта попытка, конечно, южнорусского киевского проис­хождения. Киевское предание не знает пришлых князей; оно говорит только о своих туземных, и связывает их память с Византией и с Болгарами Дунайскими. Это пре­дание оттеснили на задний план и не дали ему ходу сводчики летописей и списатели, которые на передний план выдвинули легенду о призвании Варяжских князей. А призвание князей в их время было обычным делом в Великом Новгороде, и этот мотив легко мог окрасить его

    предания. Замечательно, что и впоследствии, в начале XVII века, как мы видели, на призвание князей ссылаются именно Новгородцы.

    Мы упомянули о наемном варяжском гарнизоне в Новгороде.  Начало  этого  гарнизона можно  отнести к концу IX или к началу X века. По словам нашей летопи­си, Олег уставил, чтобы Новгород давал дань Варягам по 300 гривен в год  мира деля; что действительно они и получали до смерти Ярослава. Это известие, конечно, не легенда и принадлежит к отделу наиболее достоверных источников летописного свода. Его можно понимать толькo в том смысле, что Новогородцы платили по 300 гривен нa содержание у себя варяжского гарнизона.  Тем не менее выражения «дань даяти» и «мира деля» могли быть перетолкованы в смысле какой-то зависимости от Варягов и повлияли на составление басни о когда-то платимой Варягам дани, об их изгнании, потом об их призвании и пр. К этому недоразумению могли примешаться воспоми­нания о действительных нападениях Варягов на новогородские пределы и о действительных посылках к Варягам для найма войска1.

    Если мы обратимся ко всем уцелевшим памятникам русской словесности дотатарского периода, то нас пора­зит следующее явление. Нигде в этих памятниках нет почти никакого намека на призвание варяжских князей. А между тем поводы к тому были нередки. Возьмем хоть столь известное Слово о Полку Игореве. Оно не раз вспоминает о старых временах и о старых русских князьях, даже о веках Траяна; но о варяжских князьях нет и помину. Некоторые обстоятельства автору Слова изве­стны были лучше, чем летописцам; у него есть имена князей, каких нет и в летописях. Вообще отношения Руси к югу у него рисуются яснее и обстоятельнее, чем

    у летописцев. Так, Тмутракан является у последних толь­ко мимоходом и исчезает в тумане; конечно, вследствие того, что летописный свод составлен тогда, когда связи с югом были уже почти порваны. Но Слово о Полку Игореве, хотя относится к концу XII века,  однако в нем живо еще представление о Тмутракани как о части Рус­ской земли, но отрезанной от нее Половецкою ордою. И не только о Тмутракани, поэт говорит и о готских девах, которые на берегу Синего моря поют песни, звеня рус­ским золотом. Тут, конечно, идет речь о Готском или южном береге Крыма;  о чем нет и помину в наших летописях. Самый поход Игоря и Всеволода, как видно из Слова,  был предпринят  с  целью:   «поискати  града Тьмутороканя». Возьмем еще, для примера, сочинение митрополита Илариона: «Похвала кагану нашему Влади­миру». Здесь представлялся удобный случай упомянуть о предках этого князя, и действительно, Иларион называет его сыном Святослава и внуком «старого»1 Игоря; гово­рит, что их победы и храбрость вспоминаются доныне; но далее Игоря он нейдет. Слово Даниила Заточника и Сказание о Борисе и Глебе также приводят имена Свя­тослава и Игоря. Замечательно это как бы систематичес­кое умолчание о призвании Рюрика и необычайных за­воеваниях Олега во всех тех памятниках, которые, не­сомненно, древнее летописного свода. Могло ли это все быть случайно? Замечательно, что и летописные источ­ники, относящиеся несомненно к эпохе дотатарской, в этом случае совпадают с остальными памятниками той же  эпохи.  Приведенный  нами  выше хронологический перечень останавливается на смерти Святополка; отсюда мы можем заключить, что он написан при Владимире Мономахе, т.е. в первой половине XII века; известно, что Рюрика здесь нет.

    До какой степени в летописном своде отразилось не­ведение южных событий и южных отношений, это вид­но на Болгарах. Как известно, мы приписываем, и совер­шенно основательно, Болгарам весьма видную роль в истории нашей письменности и нашего христианства. Напомним договоры Олега и Игоря, которые, по мнению норманистов, дошли до нас в болгарском переводе.

    Между Русью и Болгарами, очевидно, были деятельные сношения. А между тем летописи наши чрезвычайно мало говорят о связях с Болгарами; они знают о них почти не более того, сколько могли почерпнуть в извес­тиях византийских. Иногда они как бы смешивают Ду­найских Болгар с Камскими. Точно так же летопись не дает ответа на вопрос о наших отношениях к Корсуню, который при Владимире св. как бы вдруг получает для нас такое великое значение. В непосредственную связь с этими отношениями к Корсуню мы должны поставить исконное существование Руси Приазовской, той Руси, которая в нашей летописи потом внезапно, почти без всяких предварительных указаний, является в виде осо­бого Тмутраканского княжества.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 64      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.