Полидисциплинарный статус «истории пограничных областей» («Borderlands history») и изучение локальной истории Северного Кавказа - Запад-Россия-Кавказ. Научно-теоретический альманах - Автор неизвестен - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   68.  69.  70.  71.  72.  73.  74.  75.  76.  77.  78. > 

    Полидисциплинарный статус «истории пограничных областей» («Borderlands history») и изучение локальной истории Северного Кавказа

    С.И. Маловичко

    (Ставропольский государственный университет)

    В последние годы отечественное историческое сознание, отошедшее от тяжелейшей встряски, вызванной с одной стороны, структурной внутренней перестройкой, продолжающейся до сих пор, с другой стороны, неоднозначной рефлексией самих ученых на происшедшие в историографии изменения, приобретает новое качество. Одним из них стала особая чувствительность к дисциплинарным изменениям и появлению новых направлений в западной историографии. Конечно, это было всегда: здесь можно вспомнить и появление правил картезианства в русском допрофессиональном и зарождающемся раннепрофессиональном историческом знании, романтическую моду, позитивизм и исторический материализм в профессиональном историческом знании и т.д. Однако именно сейчас профессиональная историография, преодолевая кризис своего роста и совершенствуя операционные возможности, интенсивно расширяет исследовательские поля, изыскивая новые, ранее не замеченные объекты исследования.

    Отталкиваясь от позитивизма и марксизма, а также преодолевая их новое научное историческое сознание выдвигает на первый план в качестве объекта изучения не «героя», но рядового человека, культивирует интерес к отдельным общностям, группам, обществам, к коллективной психологии, массовому сознанию и поведению, к таким феноменам, как верования, религиозность, доминирующие в определённом социуме и в опредёленное время социокультурные концепты и мировоззренческие установки, другие состояния коллектива и т.д. (1) Отечественные историки пристальнее присматриваются к направлениям «новой исторической науки», принципы которой тесно связаны с постмодернистской рефлексией гуманитариев. Обращение к выработанному западными коллегами методологическому инструментарию даёт возможность российским историкам плодотворней работать с историческим материалом, приобщаясь к широкому спектру новых «историй»: новая экономическая история, новая социальная история, новая политическая история, культурная история, гендерная история, интеллектуальная и новая интеллектуальная истории и т.д.

    В данном случае я затрону вопрос о не вполне «новом», но захватывающем всё большее внимание американских историков направлении, институализировавшимся как «история пограничных областей» («Borderlands history»). Такая процедура мне представляется важной, потому, что принципы, приёмы и исследовательский инструментарий, выработанный в рамках названного направления, вполне применимы для изучения нашей локальной истории.

    Жанр изучения границы (Border Studies) сейчас становится популярным в общественных и гуманитарных дисциплинах США, однако это не совсем то, что заслуживает нашего внимания, т.к. в этом жанре больше заинтересованы социологи, политологи, психологи и т.д. Вообще же интерес к изучению пограничного региона (Border Region) был вызван работой «Испанские пограничные области» («Spanish Borderlands») американского историка Герберта Юджина Болтона, вышедшей ещё в 1921. Учёный обратил внимание на те области континентальных Соединенных Штатов, которые некогда являлись частью Испанской империи. Болтон отметил, что на этой территории США остался испанский «отпечаток», следовательно, термин «Spanish Borderlands», применённый к штатам Юго-запада и вплоть до Среднего Запада,  отличает этот регион от других штатов, бывших под французским или английским колониальным влиянием (2). 

    Драматический характер пограничной истории США и Мексики захватил внимание историков ещё до Болтона. Тогда они, прежде всего, интересовались демонстрацией подчинённого положения испанских и мексиканских территорий и оправдания американского завоевания региона. В большой степени на их взгляды влияла природа антикатолического фанатизма, который присутствовал в англо-американском обществе в девятнадцатом и начале двадцатого столетий. Болтон первым сделал попытку представить отдалённое испанское колониальное прошлое, которое непосредственно не бросало вызов «закономерности» англо-американской экспансии. Важен и иной вывод американского учёного,  по его мнению, уклад жизни и отношения господствующие на американском юго-западе достаточны для того, чтобы в пределах США сформировалась область и культура, живущая собственной идентичностью. Художественные образы, жилые и хозяйственные постройки, также как миссии, ранчо и т.д. явились для Болтона материальной очевидностью этого. Сюда можно добавить и социальные традиции, в частности права женщин, имеющие связь с испанским наследством (3).

    Следует обратить внимание на ещё один, актуальный для нас сейчас, аспект культуры пограничных областей, а именно на производство текстов о жизни этих мест и об их прошлом. В XIX – начале XX вв. беллетристическая и художественная литература была разнообразна, богата, информативна и, как замечает Барбара А. Дрисколь, иногда наивна и весьма смешана. Тексты часто сосредотачивались лишь на некоторых аспектах мексиканской культуры, а также на отношении американцев и мексиканцев. Их авторы не различали Мексику и мексиканское присутствие в американском Юго-западе. Они воспевали красоту природы, допускали определённые стереотипы о мексиканцах, отмечали недисциплинированную и нецивилизованную энергию ковбойской жизни, «трагическое благородство коренных американцев» («the tragic nobility of Native Americans») и т.д. (4) На эту область культурной и интеллектуальной истории обратил внимание ещё Болтон, отметивший: «Испанцы оставили отпечаток на литературе пограничных областей (the literature of the borderlands) и снабдили темой и цветом для несметного числа авторов, больших и маленьких» (5).

    Работа Болтона на долгие годы была забыта и забыта, в первую очередь его коллегами историками. Они незаслуженно судили о нём как о латиноамериканском историке, а не историке североамериканском. Первыми вспомнили о ней американские социологи, которым импонировали отказ Болтона от глобальной теории единой истории Западного полушария и в частности его гипотеза о «разделённом наследстве истории Западного полушария» («the shared legacy of Western Hemisphere history») и его идеи о своеобразной истории пограничных областей.  Изучением границы и пограничных областей в русле мультидисциплинарного подхода занялась школа (мультидисциплинарная группа исследователей - mulitidisciplinary group of researchers) Чарльза Лумиса, объединившая не только социологов, но и специалистов в области политологии, культурологи, истории, лингвистики, психологии и т.д. (6)

                С последней трети XX в. в академическим сообществе всё явственнее стало разрушаться модернистское сознание, а вместе с ним проявилось неприятие глобальных объяснительных схем и наметился отказ от самого главного в сциентизме и историцизме – представления о «заданности» истории как постепенном, неуклонном поступательном движении от низших форм к высшим. «Встречные» тенденции движений исследований к человеку заставили рефлектирующих о понимающем характере исторических знаний учёных обратиться к тотальному подходу в его изучении. Американские историки стали обращать внимание не просто на политическую и военную истории расширения границ США, а на людей (агентов) втянутых в эти конфликты («agents of conflict»), на этнические сообщества, которые шли на встречу друг другу по пути «примирения и культурного переопределения» («conciliation, and cultural redefinition») (7).

                Применение полидисциплинарного подхода в изучение истории контактных этнических зон становится перспективным занятием западных историков и очередной интеллектуальной победой в борьбе за гражданские права. В этом плане много сделал известный историк Георг Иггерс, который, как написано в посвящённом ему сборнике «Пересечение границ», символизирует личное и интеллектуальное «пересечение границ («crossing of boundaries») - национальных, расовых и интеллектуальных» (8).

                Новые принципы в изучении локальной истории преодолевают бытующие до сих пор европоцентристские традиции национальных историй. Изменяются дисциплинарные границы и неслучайно Отто Герхард Эксле подчеркивает, что «сейчас многое изменилось. Теперь говорят о «культуралистском повороте» или «повороте в сторону наук о культуре» (kulturalistische oder kulturwissenschaftliche Wende (курсив автора))» (9). Обращение исследовательского взимания на этнические/социокультурные контактные зоны, а не только на истории переселенцев из Старого Света или лишь на истории индейских обществ, даёт историкам возможность отслеживать культурное взаимовлияние народов друг на друга. Даниэль Херман указывает, что изучение «Колонизатора/Другого» («the Colonizer/Other») в качестве бинарного предмета может объяснить многое в истории. Преимущество очевидно, так как в течении нескольких веков в американском историческом дискурсе ощущалась лишь «литературная власть» («literary power») Другого – некоренного американца. «Используя слово, Колонизаторы использовали мир (Harnessing the word, Colonizers harnessed the world)» и показывали коренных американцев в лучшем случае «как благородных и обреченных» («as noble and doomed»), или вообще «как подлых и обреченных» («as ignoble and doomed»), замечает Херман (10).

                В области культурной истории становятся приоритетными исследованиями истории многослойных контактных зон (the multi-layered contact zones). Так, Виргиния М. Боувер в книге «Женщины и завоевание Калифорнии» обратила внимание на гендерный аспект в сложной калифорнийской истории периода освоения западного побережья Северной Америки испанцами, а затем мексиканцами. Исследовательница подметила, что собственный, свойственный каждому народу, уникальный взгляд на жизнь помогал коренным и испаноговорящим американкам понимать процесс переселения, облегчал их способность сопротивляться неожиданным трудностям. Сам по себе процесс завоевания/сопротивления выступал «как мужская деятельность» («as a masculine activity»), но затем он сменялся мирными отношениями, то есть за ним шла «последующая феминизация (subsequent feminization) и местных поселений и ландшафта». По мнению Боувер, чтобы выжить в пределах оспариваемых мест, индейские женщины также как и женщины испаноговорящие (испанки и мексиканки) в равной степени использовали, и «стратегии сопротивления» («strategies of resistance»), и стратегии «приспособления» («accommodation»). Все это приводило к ошеломляющему «разнообразию межкультурных контактов» («variety of inter-cultural contacts)». Как указала в рецензии на её монографию Лиза Еммерич, обращение внимания на пересечение личных и политических границ позволяет нам смотреть на такую историю «без националистических, колонизационных или империалистических шор» (11). 

                Интересный подход, по мнению Джона Макгрэта,  можно найти в книге Поля Хоффмана «Подвижные границы Флориды». Автор сделал попытку посмотреть на историю взаимоотношений правительства и жителей Флориды, аборигенов и европейцев. В итоге Хоффман пришел к выводу, что ни центральное правительство, ни администрация штата не могли осуществлять эффективную власть над коренными американцами и переселенцами. Это приводило к напряжённости не между этническими группами, а между правительством и населением Флориды и, в итоге история штата приобрела свои неповторимые черты (12).

    Требованиям «новой исторической науки» обращающейся к изучению истории регионов, в которых присутствуют яркие черты культурного многообразия, уже не могут удовлетворять работы, написанные в рамках «модного» направления, но выполненные по традиционной схеме. Так, Ребекка Бейлс вполне оправданно критикует Анжелу Босвелл за игнорирование мексиканок и коренных американок в описании истории сельской жизни штата Техас. Босвелл сосредоточила своё внимание только на историях английских, немецких и черных женщин (13). Однако Техас – «штат «мультикультурного разнообразия» («a multiculturally diverse state»), который в начале XIX в. принадлежал Мексике. Там, замечает Бейлс, совместно проживали общины мексиканцев и коренных американцев и женщины «в пределах обеих этих групп» («women within both these groups») боролись за свои права, как это делали и их соседи – англо-немецкие и черные иммигрантки. Чем же первые заслужили такую книгу? - спрашивает в заключении её автора Бейлс (14).    

    Глубокое прочувствование современной ситуации и отказ от модернистской идеи культурной унитарности позволили новой американской историографической культуре (15) обратить должное внимание на исследовательское поле, которое некогда возделывал Г.Ю. Болтон. Неслучайно, издательство университета Нью Мехико переиздало его книгу (16). Но теперь, как можно было заметить, эстафету подхватили историки, специализирующиеся в области культурной и новой культурной истории, новой социальной и интеллектуальной историй. Если раньше традиционная история пограничных областей была представлена как эпизоды в историях испанцев, французов, а также англичан на американском континенте, а также как глава в движущемся на запад расширении Соединенных Штатов, то сейчас, по мнению Вальтера Д. Мигноло, становится ясно, что такое представление, затеняло современную важность и актуальный характер истории пограничных областей, противостоящей глобальной истории (курсив мой. - С.М.) (17). Исследования историков в области пограничных областей сейчас затрагивают истории испанцев, французов, мексиканцев, англо-американцев, образные истории индийских обществ, истории женщин, истории семей и т.д. Вместо того чтобы быть представленными как пионеры с данной Богом лицензией на завоевание Запада, англо-иммигранты  (Anglo immigrants) теперь установлены в контексте длинной и яркой истории. Кроме того, как считает Дэвид Дж. Вебер, глубокие корни, пущенные, при очень неблагоприятных условиях, ранними поколениями испаноговорящих пионеров, «облегчили выживание последующих [англоговорящих] поколений» («have facilitated the survival of subsequent generations») (18).

    Исследовательское поле истории пограничных областей, указывает профессор университета Аризоны Альберт Л. Хуртадо, - своего рода лаборатория для мультикультурализма (multiculturalism). Здесь, в юго-западных штатах, проживают отличные от других регионов общества, они скомбинированы из черт испанца, мексиканца, индийских культур и пр. Пограничные области, по его мнению – «не смешивающиеся» («is not a melting pot»), а скорее «сколачивающиеся» («a forge») из разных социокультурных кусков регионы, где «культурные столкновения» («cultural collisions») высекают искры и создают высокую температуру. Этот процесс продолжается и сегодня, поскольку новые иммигранты из Мексики и Центральной Америки прибывают в то место, которое по очереди принадлежало индейским этносам, Испании, Мексике, и США (19).

    В последнее время американские историки проводят интересные конференции и семинары по проблемам истории пограничных областей. Так, в обращении к участникам одного из таких мероприятий, где была вынесена тема: «Континентальный Перекресток: Перепланировка Истории Пограничных областей США-Мексики», проводившегося в сентябре прошлого года, организаторы подчеркнули, что при традиционном видении историй США, Мексики или Юго-западных штатов «мы часто пропускаем многократные миры, которые пересекают национальные границы» (20).

    История пограничных областей в США уже стала научной дисциплиной, которую преподают в университетах и колледжах и как отмечают авторы проекта «История испанских пограничных областей» профессора истории Лит Т. Камминс и Виктория Х. Камминс, применение принципов новой социальной истории и исторической археологии к истории пограничных областей произвело беспрецедентное разнообразие и развило творческий потенциал в этом исследовательском поле (21). Они правы, сейчас всё большее число специалистов, работающих в полидисциплинарном поле с разных сторон исследуют «испанские пограничные области». Так, Рут Бехэр изучив историю колдовства и ворожбы середины XVI – XIX вв. в испанско-мексиканских пограничных областях, нарисовала картину использования женщинами «волшебной» власти («magical» power) для сопротивления притеснению их пола со стороны мужчин и ниспровержению старого «мужского порядка» («the male order» ) (22).

    Внимание другого исследователя Натана Ф. Сэйре, привлекла «трансграница» («transboundary») на юго-западе США, где «формировалась» своеобразная окружающая среда. Работая в поле истории пограничных областей, он совместил операционные возможности и интерпретирующие перспективы экологической истории и истории международных отношений (23). Его коллега по Аризонскому университету Эван Р. Ворд, исследуя историю земли и её жителей, человека и животного, а также роль правительственных мероприятий в управлении живой природой, сосредоточил внимание на, казалось бы, совсем незначительном объекте исследования – ранчо «Буэнос-Айресс». Учёный обратил внимание на то, как под воздействием символического мышления, действий бюрократии, правительственных должностных лиц и, уже в недавние годы, защитников окружающей среды структурировались действия владельцев ранчо (24).

    Как можно заметить, все перечисленные исследования относятся к истории пограничных областей испано/мексикано-североамериканского пограничного региона, в которых внимание историков было привлечено к прошлому локальных социокультурных обществ. Однако уже в 90-х гг. операционные возможности этой дисциплины начали применяться к изучению североамерикано-канадского приграничья. Петер С. Моррис указывает, что концепт «пограничная область» может быть применим к канадско-американскому контексту, обеспечивая необходимое дополнение к компаративной истории Североамериканского Запада. Приняв тезис Болтона о «разделенном наследстве» («the shared legacy») национальных историй (Моррис  привел концепт «разделенное прошлое» («the shared past»)), он заметил, что историки уделяли слишком мало внимания канадско-американской пограничной области. Американский учёный предлагает при изучении этого региона использовать компаративный подход (the comparative approach), однако его недостаточно. По мнению Морриса, историки должны развивать некоторый вид «гибридного подхода» («of hybrid approach»); объединить способность компаративистики к изоляции и исследованию различия национального уровня с возможностью подхода истории пограничных областей синтезировать американские и канадские опыты «в единственную, последовательную историю» («a single, coherent story») (25).

    История пограничных областей, как перспективное направление современной историографии уже перешагнуло Атлантику и в этом исследовательском поле начинают работать историки Европы, чему свидетельством является книга польского профессора истории Оскара Халецкого, изданная в США (26). Учёный, используя некоторые исследовательские принципы истории пограничных областей, сделал попытку понять политическую историю восточной части Центральной Европы от Финляндии до Сербии.

    Принципы изучения истории пограничных областей, признание многообразия методологических подходов и исследовательских приёмов, отказ от «заданности» исторического процесса и генерализаторства в его объяснении, что продемонстрировали американские историки в сборнике «Новые концепции истории пограничных областей» (27), предоставляют широкие возможности для изучения многих регионов мира.  Учёные, работающие в русле мультидисциплинарного подхода указывают, что объектами изучения могут стать районы Южной Африки, Индии, Ирландии и т.д. (28) Мне представляется, что их перечень можно продолжить, включив туда Балканы, земли бывшей Австро-Венгрии, Украину, ряд других регионов и, конечно же, Северный Кавказ.

    Концепция и межвузовская программа «Локальная история: компаративные подходы и методы изучения», принятая в прошлом году Историко-архивным институтом Российского государственного гуманитарного и Ставропольским государственным университетами предполагает изучение истории российской провинции с позиций полидисциплинарного подхода. Мерой адекватной сложившемуся в ситуации посмодерна положению становится новое историографическое направление – «новая локальная история», координацию которого осуществляет созданный на базе СГУ Региональный научно-образовательный центр с аналогичным названием. Стороны отмечают, что «Предлагавшиеся в XVIII - XX вв. концепции прошлого осмысливали исторический процесс как целое исходя из тех или иных историко-теоретических постулатов и конструкций. В этих конструкциях составляющие исторического процесса неизменно представлялись как омертвлённый «объективно данный» материал. Задача нового исторического синтеза осмыслить актуальное социокультурное пространство в разнообразии и единстве его составляющих». Поэтому, по мнению московских и ставропольских историков - участников программы, «целью «новой локальной истории» - в отличие от социокультурных конструкций универсальной историографии - является осмысление локальных сообществ в качестве субъектов исторического процесса» (29).

    Новая историографическая культура не приемлет старых антикварных или эрудитских подходов (30), свойственных краеведению, к написанию локальных историй, однако не предлагает и универсального пути к новому историческому письму. Например, Джозеф А. Амато указывает, что «чтобы написать локальную историю» («to write local history»), нужно учитывать, что само изучаемое место (a place) «часть беспрецедентной мутации, преобразования и метаморфозы» («as part of an unprecedented mutation, transformation and metamorphosis») (31). Несомненную помощь в локальном исследовании окажет компаративный подход, но не следует его путать с позитивистской компаративистикой «влияний» и «заимствований», а также не следует представлять его простым сравнением. По замечанию В.И. Тюпы: «…Наличие сравнительного рассмотрения отдельных фактов в историческом исследовании ещё не свидетельствует о «компаративности» его методологии». Исследователь подчеркивает, что современный компаративизм - «это больше чем метод. По существу это особая стратегия научного понимания истории (здесь и далее, курсив – автора), избегающая крайностей идиографической нарративности и номотетической декларативности. Это стратегия преодоления суммативного эмпиризма разрозненных национальных историй, с одной стороны, и нормативного универсализма (европоцентризма, в частности) – с другой, предполагает рассмотрение всякого значимого факта во всемирно-историческом контексте» (32).

    Впервые о том, что история пограничных областей становится одним из кросс-исторических направлений деятельности центра «Новая локальная история» было заявлено его сотрудниками в конце января этого года на секции «Новая локальная история», проводившей работу на научной конференции в Историко-архивном институте. Там нами, в частности подчеркивалось, что, исследования в этом направлении предполагают в качестве объекта изучения историю зон культурного обмена и контактов между коренными жителями Северного Кавказа с мигрировавшими представителями восточнославянских и других этносов. Операционные возможности истории пограничных областей помогут изучать историю структур этнических и полиэтнических областей, их демографическое, культурное, хозяйственное и т.д. развитие, а также взглянуть под другим углом зрения на источники не только «колониального» периода, но и на документы новейшего времени на основе междисциплинарного подхода (33).

    Отрадно отметить, что современная отечественная гуманитаристика, как и западная, сейчас всё больше обращает внимание на феномен «культуры многообразия». Неслучайно, на проходившей в Москве в конце октября этого года научной конференции Российского общества интеллектуальной истории, прозвучало: «Односторонность концепций глобального или регионального «конца истории» была прочувствована, и в противовес им получили распространение (блокируемое в постсоветском сознании апокалиптическими мотивами) идеи «мультикультурализма» и «множественной модерности» (multiple modernity). В них учитывается, во-первых, что явления культурного многообразия в современном мире развертываются на всех уровнях (глобальном, региональном, локальном), и, во-вторых, подчеркивается интенсивность культурного взаимодействия. Развивая эти идеи, можно высказать предположение о возникновении исторического феномена «культуры многообразия» (34).

    Северокавказский регион  в русском идеологическом и историческом дискурсах давно понимался как регион приграничный, что можно, например, заметить в размышлениях о Кавказе, написанных Павлом Пестелем в его «Русской Правде» (35). Такое положение Кавказско-Закавказского региона отмечается исследователями и сейчас. С.А. Панарин указывает, что чёткое ограничение региона морями с севера и с запада, разделение его самого Большим Кавказским хребтом (причём до строительства Военно-Грузинской дороги существовало лишь несколько проходов с севера на юг), сделало Кавказ мостом между севером и югом. Мост этот ориентировался первоначально на контакт с Югом, однако приход на Кавказ России приводит к переориентации его на Север (36). Колонизационные процессы восточноевропейских этносов, искусственная политика интернационализма и т.д. не привели к смешению коренных и пришлых народов, а как отмечают американские историки относительно Spanish Borderlands, скорее к «сколачиванию» отдельных этнических и социокультурных миров в зону пограничных областей. Следует заметить, что в американской историографии можно встретить концепт «пограничная область», применённый к нашему Кавказскому региону. Так, Альфред Рибер замечает: «Сталин… как человек из [Транскавказских]  пограничных областей» («Stalin …as a man of the [Transcaucasian] borderlands») (37).

    Я полагаю, что нас должна интересовать социокультурная история региона и его отдельных «областей», но мы должны выявлять не столько типичные, сколько индивидуальные и  уникальные черты, своеобразие исторических феноменов в истории пограничных областей Северного Кавказа. Сам же разговор о границах должен, в первую очередь предполагать, как эти границы естественные и мнимые, реальные и воображаемые осмысливались на психологическом уровне полиэтничного населения Северного Кавказа. 

    Поэтому исследовательское поле истории пограничных областей Северного Кавказа – своего рода лаборатория для мультикультурализма. Здесь проживают отличные от других регионов страны социокультурные сообщества, скомбинированные их черт горских, степных, земледельческих и индустриальных этносов и полиэтнических групп христиан, мусульман, буддистов и пр. Этнические (пограничные) области Северного Кавказа не смешивающиеся, этно/социокультурные миры, где культурные столкновения породили своеобразные типы хозяйствования, быта и многое другое.

                Мультикультурное разнообразие, политическая, экономическая, культурная и социальная жизнь полиэтнических областей Северного Кавказа противоречит картографической простоте. Нас интересует социокультурная история региона в разнообразии и единстве его составляющих, его собственная идентичность и включённость в общероссийский и шире в мировой исторический процесс. Исследования в этом направлении предполагают в качестве объекта изучения не истории отдельных «областей», народов или трансграницы (последняя, больше всего интересует американских исследователей), пусть даже углубленное их изучение и, уж конечно, не русской эпопеи в регионе. Эту эпопею до сих пор часто можно встретить как в провинциальной, так и в универсальной историографии. Опасность её очевидна для фундаментальных внутренних сдвигов происходящих в культуре и в науке. Традиционный подход к северокавказской истории, где присутствует заданность происшедшего в регионе, подчинённость его истории, чуть ли не с XVI в., могучему северному соседу не совместим с новым научным подходом.

    В качестве объекта изучения выступают зоны культурного обмена и контактов между коренными жителями Северного Кавказа и мигрировавшими представителями восточнославянских и других этносов. Таким образом, изучаются социокультурные области, и обращается особое внимание на «швы» национальных областей, на многослойные зоны контактов, на различия и континуитет во внешности и привычках людей, в их воззрениях и отношении к истории формирования пограничных областей (38).

    Представляется важным исследовать не столько межнациональные конфликты, сколько опыт совместного проживания, хозяйствования, природопользования и влияния на ландшафт. Однако шоры одной единственной гуманитарной дисциплины не позволят делать в этой области  ни прикладную, ни фундаментальную работу, соответствующую современным требованиям науки. Полидисциплинарные и компаративные подходы, историческая и культурная антропология помогут обратить внимание на взаимовлияние народов, на историю диаспорных отношений и миграционных процессов, а также на историю перенимания экономических, политических, социальных, семейных, бытовых и пр. традиций и навыков, на прошлое и настоящее сельскохозяйственных типов, национальных предрассудков, научных и околонаучных стереотипов, дискурсивных клише и т.д. Отказ от универсализма, а тем самым отказ от модернистского проекта Просвещения, в котором преодолевалось всё исторически случайное и культурно неоднородное, закладывались основы единой цивилизации (39), поможет смотреть на этот проект на некотором историческом удалении.

    При этом следует помнить, что компаративистика есть важнейший способ преодоления евроцетризма в историческом мышлении, который доминирует в нашей дисциплинарной историографии. Так, Томас Бон указывает, что российская историография была и остаётся устроенной «с точки зрения классической Европейской традиции» («the classic European viewpoint») (40). Особое внимание, на мой взгляд, следует уделить сравнительному изучению новейших северокавказских исторических нарративов, выявить их детерминированность евроцентристскими и местными национальными (в том числе краеведчискими и казаковедческими) традициями, их зависимость от российского метанарратива или радикальное противостояние ему и т.д.  Само же сравнение, по справедливому замечанию С.И. Лучицкой: «…Помогает преодолеть нарративность исторического исследования, и в этом смысле научность истории измеряется мерой её компаративности» (41).

    Переосмысливая слова американского историка Джона Френсиса Бэннона (писавшего об истории американо-испанских пограничных областей) применительно к нашему российскому контексту, следует заметить, что идея истории пограничных областей несёт замысел более широкого подхода к истории российской провинции, нежели подходы, которые были просто русско-ориентироваными или ограниченными лишь изучением отдельных областей Северного Кавказа (42).

    Новое поле исследований потребует синтетического понимания через применение инновационных методов, применяемых сегодня субдисциплинами новой исторической науки, а также лингвистикой, исторической психологией, исторической демографией, культурологией, социологией, политологией, исторической экологией и т.д. Это означает, то, что Отто Герхард Эксле называет отказом «от узкой специализации и «раздисциплинирование» традиционных «гуманитарных» предметов». Правда, как он указывает: «… «Раздисциплинирование» требует одновременно и столь же интенсивного «дисциплинирования», поскольку представители отдельных дисциплин из области наук о культуре осознают, что их деятельность и их достижения определили специфику этих дисциплин, и то, и другое заставляет с этим считаться. Речь идет поэтому не об упразднении или даже только размывании различных профилей этих дисциплин, а об открытии их взаимной дополнительности»  (курсив мой. – С.М.) (43). Остаётся лишь добавить, что тем самым новое исследовательское поле Регионального научно-образовательного центра «Новая локальная история» СГУ – история пограничных областей Северного Кавказа предоставит интересный исторический контекст для общественных и гуманитарных дисциплин, а также позволит сделать теоретические наработки для изучения других регионов Российской Федерации. 

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   68.  69.  70.  71.  72.  73.  74.  75.  76.  77.  78. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.