Аграрная политика большевиков периода гражданской войны на Ставрополье - Запад-Россия-Кавказ. Научно-теоретический альманах - Автор неизвестен - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.  58. > 

    Аграрная политика большевиков периода гражданской войны на Ставрополье

    Суханова Н.И.

    Ставропольский государственный университет

    Гражданская война предполагает противостояние враждующих сторон как борьбу разных архетипов развития российского общества. Оно проявля­ется во всех сферах деятельности политических сил. Наиболее сложной и требующей немедленного решения являлась экономическая, ежедневно за­трагивающая интересы каждого гражданина страны. Поэтому в первую оче­редь через её разрешение общество воспринимало сущность той или иной политической силы.

    Нестабильность фронтов отодвигала во времени разработку и реализа­цию экономических мер и постепенное обретение ими облика целостной эко­номической политики.

    Её важнейшим направлением было определение взаимоотношений вла­сти и крестьянства. Российская деревня всегда была одной из главных сфер влияния государственной власти. Зачастую её использовали для решения различных политических задач. В течение длительного времени крестьянство рассматривалось как объект воздействия со стороны властных структур, либо политических институтов.

    Любые преобразования в российской деревне «страдали» общими, идущими от патерналистского характера взаимоотношений власти и общест­ва, чертами: приоритет государственных интересов, их недостаточный учет для сельского жителя. Это порождало слабость внутреннего крестьянского потенциала преобразований и постоянное противостояние власти и крестьян­ства. В то же время указанные обстоятельства усиливали «закрытость» кре­стьянского общества.

    К 1917 г. деревня стала центром сосредоточения разноликого «горюче­го» человеческого материала. Этому способствовало безуспешное участие России в Первой мировой войне, истощившей экономику и приведшей к лик­видации всех системообразующих основ российского общества, а также не­дальновидность Временного правительства в решении аграрного вопроса. После февральской революции очевидным стало несовпадение демократиче­ских иллюзий авторов аграрных программ и революционного нетерпения масс. Поэтому по мере накопления нерешенных проблем, «в первую очередь, аграрного вопроса, крестьянское движение меняло свою психологию».

    Способно ли было российское крестьянство в этих условиях к самоор­ганизации? В большей степени ему подходила характеристика, данная когда-то крестьянству К. Марксом: «... вроде того, как мешок картофелин образует мешок картофеля» (1). С одной стороны такое состояние крестьянства облег­чало работу с ним, с другой - могло вылиться в его непредсказуемое поведе­ние. Фактически большевики пришли к власти на волне крестьянского недо­вольства.

    В такой ситуации идеи декрета «О земле», который явился доказатель­ством доминирования политических целей большевиков, органично сочета­лись с революционным правосознанием крестьянских масс. Срезом его явил­ся Примерный наказ, составленный на основе 242 сельских и волостных на­казов Первому Всероссийскому съезду Советов крестьянских депутатов в мае 1917 г. Вопрос о земле предлагалось решать путем проведения уравни­тельного землепользования (2). Декрет «О земле» не только узаконивал то, что было сделано и делалось земельными комитетами с лета 1917 г. - изъятие земель у помещиков и зажиточных крестьян, - но и определял тактику партии на раскол крестьянства, формирующей свою социальную опору в деревне.

    Ликвидацией частной собственности на землю устранялись все перего­родки и различия во владении землей и формировались предпосылки перехо­да к обобществлению в аграрной сфере. Государство получало абсолютные юридические и экономические рычаги влияния не только на хозяйственные, но и общественные отношения в деревне. Получалось, что без помощи государства в таких условиях крестьянство не могло вести хозяйство самостоя­тельно.

    Общинно-уравнительная ментальность русского крестьянства прояви­лась не только в решении вопроса о земле, но и в требованиях прямого и не­посредственного участия народа в управлении государственными и местны­ми делами. В этом плане органичной для крестьянской психологии была идея Советов, как организации власти на местах, обладающей государственными функциями (3).

    Одновременно в крестьянской среде формировался новый тип отно­шения к земле, общине, проявляющийся в индивидуалистских тенденциях. Он преобладал на окраинах страны, где потоками переселенцев в XIX - н. XX вв. образовывался товарный тип хозяйствования. К их числу можно отнести Ставропольскую губернию.

    Помимо земледелия здесь развивались такие направления сельскохо­зяйственного производства как овцеводство, садоводство, овощеводство, ви-ноградорство, табаководство. В регионе усиливалась специализация сельско­хозяйственных районов с высоким товарным потенциалом.

    В неказачьих районах Северного Кавказа в решении аграрного вопроса были свои сложности и особенности. В Ставропольской губернии, где сильно было влияние эсеров и высок уровень товарности сельскохозяйственного производства, трактовка земельного декрета не могла быть однозначной (4). В ряде уездов с декабря 1917 г. проводилась национализация земель поме­щиков и зажиточных крестьян. Привольненский совет, состоявший в основ­ном, из эсеров, принял решение отобранную у помещиков Деминых и Худикова землю передать крестьянам за выкуп (5). Здесь в условиях капитализи­рованного сельского хозяйства в отличии от центральной России, уважение к чужой собственности, да и просто боязнь не приводили к массовым захватам земель. Но революционное нетерпение бедных крестьян и иногородних при­водило иногда к таким прецедентам. Декларативный характер декрета «О земле», апелляция большевиков к творчеству масс, провоцировали самовольный передел земли, «... всего переходящего к народу хозяйства» (6). На­строения масс, давно охваченных стремлением к переделу собственности, поначалу сыграли в пользу большевиков.

    «Мы приобрели доверие со стороны крестьян одним декретом, кото­рый уничтожит помещичью собственность» - писал Ленин (7). Но при этом позже он признавал, что большевики «... победили потому, что приняли не нашу аграрную программу, а эсеровскую и осуществили её на практике. На­ша победа в этом и заключалась, что мы осуществили эсеровскую програм­му: вот в чем эта победа была так легка» (8). На Ставрополье идея социали­зации земли принималась даже зажиточными крестьянами, казачеством и горцами. Но было немало сторонников частной собственности.

    Ставка большевиков на бедняцкие слои, возможно, оправдывалась по­литически, но она, в итоге, делала ценности, свойственные им, высшими, структурообразующими, что распространялось не только на экономическую сферу.

    Спорные вопросы решались тоже в пользу малоимущих. Предпочти­тельное обеспечение малоимущих землей, техникой, семенами наряду с сим­патиями к советской власти рождало иждивенческие настроения, веру в справедливость и дозволенность возмездия, классового реванша. В условиях недостатка ясных и подробных инструкций имело место классовое творчест­во местных властей, поощрявших подобную инициативу.

    Кроме того, уравнительное распределение земли вело к росту числен­ности крестьянских хозяйств и их измельчению. Дробление хозяйств было повсеместным явлениям, приводило к снижению их товарности и сокраще­нию рынка. Оно более подорвало положение крестьянских низов, чем сокра­щение для зажиточных возможности дальнейшего накопления. Первые поте­ряли возможность дополнительного заработка, вторые в качестве среднего крестьянина могли переждать трудные времена. Такая ситуация могла стать угрозой существующей власти, т.к. в перспективе народ отдал бы предпочтение той власти, которая смогла бы обеспечить добровольный поворот масс от потребления к накоплению.

    В условиях относительно благополучного Ставрополья это содейство­вало росту антибольшевистских настроений, усиливало оппозицию. В регио­не ряд уездных земельных комитетов противодействовали большевистским аграрным законам, уклоняясь от процесса конфискации, пытаясь не допус­тить осуществление декрета путем постановки земель на учет, оставляли их за прежними владельцами. Волостные же земельные комитеты чаще стано­вились на позицию новой власти и приступали к реализации декрета. Для преодоления этого сопротивления большевики начали перевыборы земель­ных комитетов. «В соответствии с декретом «О земле» распорядительными органами на местах для его осуществления должны были стать уездные сове­ты крестьянских депутатов (9). Непосредственная работа по реализации дек­рета возлагалась на волостные земельные комитеты (10).

    11.01.1918 г. СНК Ставропольской губернии принял решение о переда­че всех помещичьих, церковных, кабинетских и крупных частновладельче­ских земель со всем живым и мертвым инвентарем в распоряжение уездных и волостных комитетов. Они вместе с советами брали земли на учет, разделяя их по трудовой норме. С упразднением земства в феврале 1918 г. хозяйст­венными делами в губернии стал заниматься исполнительный комитет Став­ропольского уездного совета (11).

    Как и везде практическое решение вопроса о земле было далеко от тре­бований. Конфискация и раздел земель носили далеко не всегда упорядочен­ный характер. Уездные и губернские власти получали много жалоб крестьян на несправедливый раздел земель. Нередко оказывалось, что лучшие земли и большее их количество доставалось зажиточным и имущим.

    Нарушались решения о сохранении в «целостности всех крупных част­нособственнических садов и виноградников, частновладельческих, скотовод­ческих хозяйств». В селах Левокумском, Воронцово-Александровском кре­стьяне требовали распределения запрещенных к этому земель, расхищали конфискованный инвентарь, открыто заявляли о непризнании никакой вла­сти, кроме своей (12). Из частных владений (здесь практически не было по­мещичьих хозяйств) было конфисковано 836 121 дес. земли (13).

    В селах Кугульта, Тугулукское, Безопасное, Бешпагир население само­вольно конфисковывало земли частновладельческих скотоводческих хо­зяйств и выпасало свой скот на казенных и частновладельческих землях (14). Это укрепляло ещё одну конфликтную составляющую политики большеви­ков: между коренным населением и бывшими инородцами. В итоге были урезаны права инородцев они не имели права самостоятельно распоряжаться землей и обеспечивались ею только под выпас скота и сенокос, но при этом они имели право на получение земли в соответствии с нормой. Попытка из­менить тип хозяйствования кочевых народов подрывала устоявшиеся связи и торговые отношения с соседними селами, обрекая туркмен и ногайцев на го­лод. Директивных указаний было недостаточно для того, чтобы изменить ве­ками сложившийся характер их деятельности (15).

    Сокращение землевладений бывших инородцев происходило не только для того, чтобы наделить землей, проживающих рядом крестьян, но и для ли­квидации зажиточных, товарных скотоводческих хозяйств и хозяйств земле­владельцев.

    Декретом «О земле» и законом о социализации земли крестьянам пре­доставлялось право выбора форм землепользования: подворную, хуторскую, общинную или артельную.

    Ст. 35 «Закона о социализации земли» направляла процесс формирова­ния крестьянских хозяйств. В ней говорилось, что РСФСР «... в целях ско­рейшего достижения социализма оказывает всяческое содействие (культур­ную и материальную помощь) общей обработке земли, давая преимущество трудовому коммунистическому, артельному и кооперативному хозяйствам перед единоличным» (16).

    Ещё в октябре 1917 г. Ленин выдвинул идею перехода к единому все­народному кооперативу (17). Это направление было одним из важнейших направлений экономической политики советской власти в формировании но­вых общественных отношений на селе. Она формировалась на базе дорево­люционной кооперации. Но Ставропольская губерния, зная кооперацию, как необходимое условие функционирования рыночных отношений, не прини­мала идею усиления регулирующей роли государства, чаще поддерживая не­зависимую кооперацию.

    После окончания военных действий на Северном Кавказе в 1920 г. бы­ли объединены все виды кооперации. Она стала механизмом, исполняющим задания советской власти по заготовке сельскохозяйственной продукции. Предложенные новой властью формы организации сельскохозяйствен­ного производства были, с одной стороны, проявлением социальной инжене­рии, с другой - отдавали дань привычной общинности жизни российского крестьянства, консервируя архаичные формы его организации на новом, ином уровне.

    В Ставропольской губернии с января 1918 г. начали довольно активно организовываться коллективные хозяйства. Весной 1918 г. здесь действовали десять коммун. После получения от Наркомзема пятидесяти тысяч рублей для организации и развития коммун Ставропольский губком организовал к лету 1918г. коммуны в большинстве волостей губернии (18). Коммуны выполняли задачи не только хозяйственной единицы, но и политической. Они проводили воспитательную и культурно-просветительскую работу, решали вопросы выборов в местные органы вла­сти. Коммуны позволяли компенсировать нехватку людей, скота, техники. К тому же они упрощали изъятие готового продукта. В коммунах использова­лись принципы общинной взаимопомощи, но теперь при государственной поддержке. Ко всему прочему, коммуны формировали особый тип психоло­гии коллективизма, когда человек с общинным стереотипом адаптации не считает себя обладателем прав и обязанностей, а только представителем субъекта права - коллектива. К тому же коммуны объединяли, как правило, представителей бедных слоев и хозяйство носило, в значительной мере, натуральный характер. Поэтому оно не могло выступать в качестве образца мощных производительных сил и в структуре сельскохозяйственного произ­водства в регионе не заняло значительного места.

    К лету 1918 г. помещичье, удельное, монастырское, казенное, а неред­ко и единоличное зажиточных крестьян землевладение было ликвидировано. Но недостаток земель не был преодолен. К тому же потребительский харак­тер новых хозяйств не создавал условий для разрешения продовольственной проблемы, остро стоявшей в России со времен мировой войны. Обострив­шийся к весне 1918 г. кризис и неспособность власти найти экономические рычаги его предотвращения ставили под угрозу обеспечение армии и удер­жание власти большевиками.

    По свидетельству заместителя наркома продовольствия А. Свидерского в первые месяцы советской власти не было выработано «определенного пла­на продовольственной деятельности» (19). Государство, будучи собственником земли, лишь номинально было владельцем хлеба. Его хозяином оставалось крестьянство и государству нуж­но было формировать новый тип отношений с ним. Руководство Ставропольской губернии, достаточно организованной в хозяйственном отношении, еще в феврале 1918 г. заявило: «Существующая в стране гражданская война и недостаточно организованная власть народа за­ставляет нашу губернию выступить самостоятельно и самой обеспечить себе товары».Оно считало необходимым введение твердых цен, осуществление хлебной монополии, реквизицию товаров, переправляемых в другие регионы. Объективная потребность такой политики осознавалась на местах несколько раньше, чем к этому пришло руководство страны.

    Кроме того, основываясь на опыте дореволюционной кооперации Ставропольский Совнарком издал постановление, которое требовало в обес­печении граждан товарами использовать кооперацию и потребительские об­щества, изменив условия их деятельности, впредь до осуществления органи­зации в губернии общественных лавок. Это, как и многое другое в хозяйственной политике ставропольских властей, говорило о приоритете в их дея­тельности хозяйственных задач (20). Но быть автономными в системе экономических отношений было сложно. В марте 1918 г. председатель Совнаркома аграрной губернии А. По­номарев сообщил правительству о тяжелом положении со снабжением това­рами и о решении приступить к таковому при помощи обмена товаров на хлеб по твердым ценам с 11-ю промышленными губерниями (21).

    Учитывая важность южных сельскохозяйственных районов в системе продовольственной политики, власть предлагала разные формы её организа­ции. Примером может служить Договор Московской областной продовольст­венной комиссии и особо уполномоченных по продовольствию Туркестана и Закавказья. Население губернии, объединяемое Московским облпродкомом, вовлекалось «... для совместной работы» в одну общественную организацию в рамках государственного плана снабжения голодающего населения Турке­стана, Закавказья, Владикавказа, Астрахани, Царицына, Петровска, Дербента. Ставропольская губерния должна была сдать за июнь-июль 1918 г. 4 500 000 пудов хлебных излишков(22). Но с мая по сентябрь 1918г. главным образом из Ставропольской губернии было отправлено 2 874 723 пудов хлеба (23). В обмен на хлеб она должна была снабжаться предметами «широкой потребно­сти». Товары, получаемые губернией в обмен на продовольствие, должны были доставляться лишь в те села, которые выполняли не менее двух третей причитавшегося с них хлебного наряда (24).

    Закон о хлебной монополии давал право местным губпродкомам опре­делять норму оставления продовольствия на еду и посев. Ставропольский губисполком, предлагая в июне 1918 г. провести немедленный учет хлебных продуктов у жителей села и обязать сдать излишки, регламентировал нормы, предусмотренные для оставления хозяевам. Они устанавливались местными губернскими продовольственными комиссиями с учетом количества членов семьи, детей, нетрудоспособных, наемных работников, скота и пр. Этот учет осуществлялся крайне непоследовательно (25). Городским жителям Ставропольской губернии - рабочим и служащим отпускалось 1,25 пуда зерна на душу в месяц. Особо строгой была регламентация по скоту.

    В мае 1918 г. губернский комиссар продовольствия и торговли устано­вил твердые цены на хлебную продукцию и все предметы первой необходи­мости (26). Ставрополье отличалось организованным отношением к хлебной по­винности. Изъятие хлеба планировалось в соответствии с подробной инст­рукцией (в 16 страниц), где регламентировались учет и проверка хлебных за­пасов, заготовка и приемка зерна, провоз, цены, денежные операции и др. Допускалась контролируемая местными органами работа частных торговых фирм. Укрывающие хлебную продукцию объявлялись врагами народа. Сис­тема контроля за ними предполагала половину стоимости обнаруженного уп­лачивать тем, кто сообщал об укрывательстве (27). Подобного рода матери­альная заинтересованность срабатывала лучше классового инстинкта.

    Декрета «О земле» оказалось совершенно недостаточно для оконча­тельного укрепления большевиков в деревне. Необходимо было пролонгиро­вать реформаторский процесс, но противоречивость политики новой власти в деревне - между правами крестьян на землю и на продукцию, выработанную на этой земле, не могла долго удерживать крестьян на стороне советской вла­сти. Они «входили» в социализм сложно, в основном, под давлением совет­ской власти. А оно вызывало ответное сопротивление, т.к. не соответствова­ло вековым представлениям крестьян о социальной справедливости. В соче­тании с насильственно проводимой мобилизацией в Красную армию эти ме­ры привели к формированию мощных очагов крестьянской войны.

    Апогеем ужесточения политики в деревне стало учреждение продо­вольственной диктатуры, утвержденной рядом декретов и постановлений СНК и ВЦИК в мае - июне 1918 г. Она предполагала «...ужесточение хлеб­ной монополии, проведение хлебной разверстки и монополию на распреде­ление предметов первой необходимости с опорой на деревенскую бедноту» (28). Этими решениями большевики хотели усилить социальную базу рево­люции в деревне, подкрепив их изгнанием кулаков из советов.

    Чтобы заручиться поддержкой беднейшей части деревенского населе­ния, большевики усилили дискриминационные меры в деревне, хотя это бы­ло осложнено относительным «выравниванием» крестьянства в ходе распре­деления национализированных земель. В апреле 1918 г. на заседании ВЦИК Ленин говорил: «Будут оправданы все действия большевиков, вся их борьба, насилие против помещиков и капиталистов, экспроприации, насильственное подавление их сопротивления» (29). Однако на Ставрополье комбеды не ста­нут приоритетом политики большевиков в деревне. Здесь функционировали продотряды.

    На Ставрополье их организация проходила непросто. Продовольствен­ные органы создавать было не из кого. Местные соглашались на эту работу с неохотой - не так сильна была поляризация общества. Первоначально эту за­дачу на Ставрополье выполняли советы, позже продовольственный отдел. В его задачи входило снабжение продовольствием городского населения, час­тей Красной Армии и оказание содействия уполномоченным по продоволь­ствию центрального советского правительства.

    Продотряды были универсальной силой, которая решала возникающие проблемы с продовольствием, тягловой силой, обмундированием, ремонт­ным оборудованием. Кроме этого они следили за соблюдением хлебной мо­нополии, установлением твердых цен, учетом урожая и реквизициями хлеба. На них так же была возложена задача снабжения продовольствием Красной армии.

    9 ноября 1918г. Ставропольская губпродколлегия в целях активизации продовольственного дела приняла решение о создании в губернии комитетов бедноты, на которые возлагалась задача учета сельхозпродукции. В условиях возрастания антисоветских настроений они призваны были решать и полити­ческие задачи (30). Межведомственная комиссия по руководству комбедами подчеркивала характер комбедов как организации продовольственной. «Но истинное на­значение этой организации было чисто политическое: произвести классовое расслоение деревни, вызвать к активной политической жизни те слои, кото­рые способны были воспринять и проводить задания пролетарской социали­стической революции и могли бы повести за собой по этому пути среднее трудовое крестьянство, вырвав его из-под экономического и социального влияния кулаков и богатеев, засевших в деревенских Совдепах» (31).

    Двоевластие комбедов и советов отражало суть того противостояния, которое имело место в деревне и которое активно использовали большевики для утверждения своего влияния посредством классового принципа органи­зации власти, хотя функции их были различны - комбеды были продовольст­венными, учетно-распределительными органами, а советы - конституцион­ными органами власти.

    Вслед за решением об организации комбедов на Ставрополье в уезды и волости были направлены Уставы организации комитетов деревенской бед­ноты для руководства и неуклонного исполнения (32). В обширном количестве документов по периоду гражданской войны в регионе не удалось обнаружить системную или эпизодическую информацию о функционировании комитетов бедноты на территории Ставрополья. Упо­минается только Прасковейский комитет деревенской бедноты и то, в связи с упразднением в январе 1919 г. Обращения губернских властей для решения проблем хлебозаготовок строились без конкретного учета комбедов в губер­нии. Так в обращении ко всем волостным продовольственным коллегиям в начале ноября 1918 г. губернский продовольственный съезд предложил про­извести точный учет хлеба - муки и зерновых продуктов продовольственным сельским, поселковым, хуторским коллегиям, «а там где они есть - комите­там бедноты»(33). Отчеты поступали только от коллегий. Такая постановка вопроса подтверждает незначительную роль комитетов бедноты. Но даже при их незначительном количестве, будучи созданными в ноябре-декабре 1918 года, они не успели бы превратиться в серьезную политическую силу на Северном Кавказе — с начала 1919 г. он был занят войсками Добровольческой армии. Помимо этого время их создания в регионе не было выигрышным для большевиков, позиции которых значительно ослабли, сократилась социаль­ная база, поддерживающая их.

    Урожайное лето 1918 г. не принесло облегчение продовольственного вопроса в регионе и стране. Чем жестче становилась диктатура, тем сильнее сопротивление крестьянства. Комбеды не сумели решить продовольственную проблему и «приручить» крестьянина. В августе-сентябре 1918 г. значитель­ная часть населения страны выступала за отмену продовольственной дикта­туры. В итоге Второе Всероссийское совещание продработников в конце 1918г. предложило ликвидировать практику комбедов.

    Власть потерпела поражение, делая ставку на общественные организа­ции в лице комбедов. Они не справились со своей задачей, да и не могли. Ещё революционное настроение неимущей части крестьянства не позволяло полностью командовать им, а среднее и зажиточное подходило к ситуации с позиций его собственной целесообразности, не желая, да и не имея возмож­ности выполнять тяжелые повинности для власти, в которую ещё не успела поверить. Хлебозаготовительные планы не были выполнены, а это ломало задачу формирования Красной армии на Добровольской основе. Большевики оказались в сложной ситуации - прекратить продовольст­венную диктатуру означало оставить город и армию без продуктов, продол­жить - остаться без социальной опоры.

    Ликвидация комбедов не означала отступления большевиков от задач, поставленных ими в деревне. Продовольственный кризис надо было разре­шать, но уже другими методами. Низкий объем сельскохозяйственного про­изводства и связанная с этим сложность изъятия продуктов в размерах, отве­чающих интересам государства, вели к необходимости внеэкономического принуждения. До завоевания Северного Кавказа войсками белогвардейцев здесь про­должалась деятельность продотрядов, занимающихся разверсткой. «Разверт­ка, - по словам Ленина, - была наиболее доступной для недостаточно органи­зованного государства мерой, чтобы продержаться в неслыханно трудной войне против помещиков» (34).

    Предложенная Всероссийским совещанием продовольственных работ­ников разверстка, как способ заготовки хлеба, должна была вводиться не на договорной основе, а на обязательно-принудительной поставке крестьянами определенного наркомпродом количества хлеба. Введение продразверстки было сложной, но в условиях войны преемственной мерой. Она росла и вширь, и вглубь. И из временно необходимой она становилась носительницей новых принципов экономической политики.

    Политика продовольственных организации имела массу брешей, куда пробиралась инициатива заработать, купить или обменять. Сложность офи­циального обмена хлеба на товары первой необходимости и его неадекват­ность привели к усилению спекуляции и мешочничества. Последнее имело место в годы Первой мировой войны носило тогда более потребительский характер. В годы гражданской войны оно приобрело спекулятивный харак­тер, стало массовым всероссийским явлением с элементами организации и уголовщины.

    Отношение власти большевиков к этому явлению было неоднознач­ным. С одной стороны, она вела борьбу с мешочничеством, с другой - была вынуждена его признавать. Журнал Наркомпрода регулярно публиковал со­стояние цен свободного рынка потому, что до 60% продовольствия населе­ние получало посредством мешочничества(35).

    При этом постановление ВНИК от 9 мая 1918 г. объявило мешочников и крестьян, продающих излишки, врагами народа. С 6 августа 1918 г. декре­том СНК были созданы заградительно-реквизиционные отряды действующие на железнодорожных водных путях. Южные районы страны особо страдали от наплыва мешочников, по­этому здесь имело место достаточно много случаев местной инициативы в борьбе с этим явлением. Третий Ставропольский уездный крестьянский совет на сессии в марте-апреле 1918 г. рассмотрел вопрос о мешочничестве и спе­куляции и принял решение о применении строгих мер (36).

    На Ставрополье ярче, нежели в центральных районах была выражена аграрность экономики. Структура землевладения характеризовалась преоб­ладанием трудового надельного пользования казачьих войсковых общин, единоличного владения землей коренного крестьянства. Поэтому уравни­тельный передел земли трудового пользования и введение прямого прогрес­сивного налогообложения, предпринятого большевиками, усилили здесь со­словную рознь. Если это было приемлемо для общинника, то для ставрополь­ского крестьянства это был возврат в патриархальное прошлое.

    Но несмотря на то, что власть, форсировала организацию нового эко­номического уклада, связанного не столько с местной хозяйственной средой, сколько с удовлетворением стратегических потребностей государства, став­ропольское крестьянство не теряло известной доли рационализма и само­стоятельности. Здесь затягивались процессы ликвидации частного землевла­дения, элементов феодальных отношений. Невозможным оказался «механи­ческий» подход к наделению землей, это проблема нередко выливалась в по­литическую и психологическую. Власть большевиков не могла выступать здесь ярым антагонистом привычных черт крестьянского строя, его тради­ций, т. к. Ставропольская губерния обеспечивала сельскохозяйственной про­дукцией промышленные центры страны. Но общие тенденции аграрной по­литики большевиков с 1917 г. по начало 1919 г. усилили сословную и нацио­нальную рознь и борьбу, а так же привели к накоплению малоимущих хо­зяйств натурального типа.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   48.  49.  50.  51.  52.  53.  54.  55.  56.  57.  58. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.