Институализация монархической власти в допетровской России - Запад-Россия-Кавказ. Научно-теоретический альманах - Автор неизвестен - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.  35.  36.  37.  38. > 

    Институализация монархической власти в допетровской России

    Погожева О.В.

    Ставропольский государственный университет

    Для целостного восприятия особенностей монархической формы правления в Российской империи, включая юридические аспекты вопроса, целесообразно оговорить некоторые общие положения и факты, без учета которых целый ряд существенных аспектов историко-правового исследования института императорской власти может показаться недостаточно ясными.

    С исторической точки зрения будет, видимо, оправданным исследование процесса становления и развития института монархии в России, начиная с IX века, поскольку имела место династическая преемственность великокняжеской власти Древнерусского государства и царской власти московского периода отечественной истории. Но в аспекте интереса такой самостоятельной научной дисциплины как история государства и права на первый план выходят начала, позволяющие говорить о преимущественном единстве государственности и институтов государственной власти России московского и петербургского периода. На исходе позднего средневековья – в XV веке - закладываются основы того института монархии, который, модифицируясь, существовал вплоть до ХХ столетия. 

    Что же касается политического прошлого Древней Руси, то лишь для отдельных его этапов можно говорить о раннефеодальной монархии (княжения Владимира, Ярослава, Святополка, Мономаха, Мстислава). Форма эта неустойчива, и с ее распадом Русь представляла собой средневековую федерацию — союз князей, оформленный договорными отношениями на началах сюзеренитета-вассалитета. При князьях отдельных земель существовали боярские советы, или думы, которые выполняли важные властные функции. При феодальных республиках (Псков, Новгород) выборные князья вообще выполняют весьма ограниченные функции, по-преимуществу военного характера.

    Вместе с тем уже в эту эпоху становятся актуальны вопросы исторических перспектив, которые имеются для власти монарха, оправданности этой формы правления на Руси, природы и задач монархической власти. Эта проблематика отчетливо прослеживается в самом первом национальном памятнике политико-правовой, богословской и философско-политической мысли – в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Иллариона (1). В ней автор выдвигает идею свободы, которая спустя много столетий раскрыла себя как центральное понятие правовой теории. Согласно подходу, заявленному в XI в. русским мыслителем, свобода имеет духовное происхождение – она результат воздействия божественной благодати. Без подлинной свободы закон мертв. Однако человек нуждается и в законе, который готовит его к природе.

    Единство начал свободы и закона воплощает в себе деятельность разумного и богобоязненного монарха. Таким в описании Илариона стал князь Владимир. Владимир впервые сравнивается с императором Константином, что предвосхитило возникшую впоследствии концепцию «Москва – Третий Рим». Легитимность наследственной власти, независимость (суверенность), ответственность за вверенную ему землю – вот то, что отличает власть монарха. Власть монарха представляется сакральной не в качестве таковой, не сама по себе. Сакральное значение имеет закон как составляющая власти монарха и то, что в самом институте монарха заключен божественный промысел.

    В дальнейшем рассуждения о необходимости укрепления государственной власти монарха, о необходимости создания надежной системы государственного управления, о необходимости монарха вести диалог с обществом, с «землей», становятся темами таких вошедших в историю работ как «Поучение Владимира Мономаха», «Моление Даниила Заточника». В первой из них мы находим своеобразное сочетание моральной проблематики и требований к практической деятельности князя: верховное управление государством – это не чистая «прагматика», она заключает в себе глубокий нравственный смысл (2). «Моление Даниила Заточника» подчеркивает преимущества централизованной монархии перед всевластием боярской аристократии, что позволило некоторым исследователям рассматривать его труд как своего рода «памятник ранней дворянской публицистики» (3).

    В эпоху Московского царства спор о происхождении царской власти, ее божественном характере, о ее пределах в вопросах мирских и духовных проходит красной нитью через все дискуссии иосифлян и нестяжателей. Но особую известность приобрела, конечно же, концепция «Третьего Рима» псковского старца Филофея, ставшая своего рода официальной доктриной Московского царства. В своих посланиях великому князю московскому Василию III и царю Ивану IV он отвергает притязания Запада на незыблемость вселенской власти Рима, перешедшей от языческих императоров к католическому первосвященнику. Гибель Византийской империи объясняется им отступничеством греков, пытавшихся войти в унию с католиками ради спасения своего отечества от турецкой опасности. Так пали оба Рима, а их роль перешла к Московскому царству как оплоту православия и центру политической независимости. Соответственно, московский царь становится как бы преемником византийского (римского в терминологии того времени) императора, а через это – и преемником имперской государственности первого, «ветхого», Рима.

    Как нам представляется, за этими притязаниями на имперское наследие никак не могли скрываться претензии на территориальные владения первого и второго Рима. Впервые такой подход был озвучен только в XIX в. в геополитической программе Н.Я.Данилевского. У Филофея же речь идет о преемственности с имперским типом государственности, т.е. государственности, основанной на началах божественной благодати, не исключающей, а предполагающей закон и разумное управление4. Впервые идея такого рода государственности была осмыслена Августином в его знаменитом труде «О Граде Божием», в котором христианская римская государственность противопоставлялась языческой беззаконной деспотии  восточных царств. И в то же время она продолжает истинные традиции римской республиканской государственности и римского права, официальными покровителями которых провозглашали себя римские императоры эпохи принципата (5).

    У Филофея мы находим и обоснование идеи божественного происхождения власти великого князя, которое он аргументировал ссылками на изречение апостола Павла, утверждавшего, что «нет власти кроме как от Бога и кто противится власти, тот противится Богу». Развитые в письмах Ивана Грозного, эти идеи получили конкретное воплощение в обосновании концепции царской власти. Слова апостола, по его мнению, относятся к любой власти, даже добытой ценой крови и войны, тем в большей степени, считал Иван Грозный, они приложимы к власти законной, под которой он понимал власть, полученную по наследству (6).

    Важным историко-правовым документом эпохи Московского царства должно считаться «Сказание о князьях Владимирских», написанное в первой четверти XVI в (7). В нем развиваются две легенды, вошедшие в качестве важных составляющих в официальную идеологию российской монархии. В первой из них доказывается происхождение правящей династии Рюриковичей от римского императора Августа. Во второй – факт передачи царских регалий византийским императором Константином Мономахом своему внуку великому князю Владимиру.

    В этих политических и историософских документах эпохи обосновываются новые политические реалии и новое положение главы государства. Если в киевскую и владимирскую эпоху древнерусской истории в качестве носителя высшей государственной власти выступал род рюриковичей и великий князь был в первую очередь старшим в этом роде – символическим отцом всех рюриковичей, то великий князь и царь Московской Руси уже воспринимается как символический отец всех россиян. Родовое единство рюриковичей перестает восприниматься как политический факт и на смену прежнему лествичному праву приходит принцип потомственного наследования высшей власти монарха – от отца к сыну.

    Формирование централизованной монархии в качестве новой формы государственного правления было обусловлено, во-первых, общими закономерностями развития общества, характерными в Новое время не только для России, но и для Западной Европы. В этот период усложняется структура общества, развивается экономика, повышается степень внешнеполитической активности государств. Общественная потребность в централизованной и более четко организованной системе государственного управления резко возрастает. Во-вторых, оно было органично связано с возвышением Москвы и объединением вокруг нее земель Северо-Восточной Руси. В-третьих, новая форма государственности институционализировала процессы нового этногенеза, приведшего к формированию нового этноса, отличавшегося от этносов древнерусских княжеств стереотипами поведения, мировосприятия, менталитета, что не могло не сказаться и на динамике развития нового типа правовой культуры (8). В этот период на становление институтов государственной власти России и формирование правосознания населения и носителей высшей власти помимо влияния традиций византийской государственности  оказывает самое значительное воздействие  и традиция ордынская, наследниками которой также осознают себя великие московские князья.

    В XV в. основными носителями власти общегосударственного уровня становятся великий князь и боярская дума (9). Великий князь, позднее - царь, как и любой другой монарх в европейском централизованном государстве, совмещал в одном лице законодательную, исполнительную и судебную власть одновременно. Вплоть до эпохи Петра I власть монарха в России действовала на основе обычного права. При достаточно высоком уровне развития законодательства в эпоху московского царства и его кодификации при Алексее Михайловиче, норм, определявших принципы, а тем более как-то регламентировавших царскую власть, не существовало. Царь в буквальном смысле был «над законом». Власть московских царей во многом имела харизматический характер, но эта была скорее харизма царского имени, царского титула, а не харизма личности. Положение царя в государстве определялось не нормами закона, а обрядом и ритуалом. Последние, однако, входили вместе с системой писаных законов в единый культурно-правовой дискурс и составляли его неотъемлемый элемент.

    Важнейшим элементом этого дискурса властных отношений был обряд помазания и венчания на царство. Б.А.Успенский обращает внимание на включение их в литургический контекст, которое придает царской власти сакральный статус, особую харизму. Земной царь зримо сопоставляется с Царем Небесным – Христом (10). Думаем оправданным будет предположение о том, что в эпоху Московского царства именно ритуал, обряд и литургический дискурс были важнейшими элементами институционализации царской власти. Их явный приоритет перед писаными законами как важнейшими средствами институционализации власти в государстве эпохи Нового времени (особенно если речь идет о правовом государстве) был обусловлен самим характером монархической власти. Само право властного воздействия монарха выводится здесь не из системы социальных отношений, а непосредственно из божественной воли. Подобный подход диаметрально противоположен концепции общественного договора, выдвинутой в XVII в. (практически в ту же историческую эпоху) Гроцием, Гоббсом и Локком11. В контексте российской правовой культуры на ее раннем этапе монарх осознается в качестве института государственной власти, принципиально стоящего над обществом и в определенном смысле слова над правом. Но именно поэтому его воля может рассматриваться как источник права и высший регулятор правоотношений.

    Нужно отметить, что подобная трактовка монархической власти сохранялась на всем протяжении российской истории. Ее мы встречаем в начале ХХ века в работах дореволюционных правоведов. В частности, в нее вполне вписываются такие определения характера императорской власти. «Положение Монарха может быть определено не как положение главы какой-либо одной из трех властей, но как положение «Главы государства» (12). «По общему смыслу нашей конституции, по ее характеру, следует заключить, что все власти покоятся в особе Монарха и находят себе выражение в делегировании их известным учреждениям» (13).

    Весьма уместным будет привести и достаточно обширную цитату из книги В.В. Розанова, написанную в то же время, что и работы указанных выше юристов: «Мы избираем, даже с точки зрения «правовой», Его (монарха) еженедельно, и притом два раза: ведь вам безразлично, вы не можете придраться, в какой форме мы подаем голоса, на бумажках ли, поднимая руку, опуская ли голову. Когда священник на Великом входе за литургией произносит слова молитвы «о благочестивейшем самодержавнейшем Государе…», ни я, ни еще 80 – 90 миллионов кровных со мной, мы не выбегаем из церкви, тряся головой, ругаясь и плюясь, а склоняем головы, то есть как за такого, самодержавного, молимся за него; и накануне, за всенощной, когда священник с диаконом обходят церковь и кадят Богу, а клир призывает народ: «благословите имя Господне, благословите рабы Его…» – мы все становимся на колена и также не кричим, не протестуем, но признаем это и все, что из этого следует» (14). Розанов, таким образом,  ведет речь о сохранении и в ХХ веке высшей значимости литургического дискурса в системе обоснования власти монарха. Соучастие подданных в  литургическом действии воспринимается как реальный аналог демократической процедуры выборов и ее альтернатива в системе средств институционализации полусакральной власти монарха в России.

    Думается, что такой постановкой вопроса дореволюционными правоведами, социологами, философами вообще задается очень интересный и новый аспект для историко-правовых исследований. «Поведение человека как исторического субъекта в значительной степени определяется культурно-историческими представлениями, унаследованными им от предшествующих поколений. В свою очередь, эти представления определяются корпусом текстов – в широком семиотическом смысле, - бытующих во времени и пространстве, т.е. переходящих от поколения к поколению или заимствуемых из одной культурной традиции в другую. Под «текстами» понимаются как тексты в собственно лингвистическом смысле (письменные или устные, вербализованные или же поддающиеся вербализации), так и разного рода обряды, поверья, ассоциации и т.п.» (15). При таком подходе в число текстов, определяемых как историко-правовые памятники, должны быть отнесены не только писаные законы, указы, манифесты и т.п., но и вербализуемый дискурс обрядов и ритуалов. Особенно это важно для правовых систем, в которых важный удельный вес занимают нормы обычного права, как это, фактически, имело место в Московском царстве. Думаем, что в этом аспекте семантика религиозных обрядов и таинств, придающих власти сакральный статус, а во многом и конституирующих саму эту власть еще ждет своего историко-правового исследования.

    Хотя власть царя  признавалась божественной, что должна была зрительно подтверждать литургическая практика, это не противоречило тому, что  в рассматриваемый период на Руси существовало такое коллегиальное учреждение, как Боярская дума. По меткому выражению М.Ф. Владимирского-Буданова, Дума была вспомогательным учреждением при самодержавной власти (16). Боярская Дума была органом, не самостоятельным по отношению к царской власти. В силу этого права Думы не определялись каким-либо писаным правовым актом, а регламентировались, как и власть царя, нормами обычая. Однако в Судебниках 1497 и 1550 гг., а также в тексте Соборного уложения 1649 г. можно найти нормы, позволяющие судить об объеме полномочий Думы и ее месте в системе органов государственной власти Русского централизованного государства.

    Интересно, что в Судебнике 1550 г. впервые оговаривается участие Боярской думы в законодательном процессе: «А которые дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех бояр приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывати» (ст. 98) (17). Историки неоднозначно трактуют содержание этой нормы. В частности, В.И.Сергеевич полагал, что она ограничивала власть царя, и считал ее явлением исключительным, обусловленным деятельностью Избранной рады. Однако по его мнению, это ограничение никогда не было реализовано (18). М.Ф. Владимирский-Буданов, ссылаясь на массовые репрессии Ивана Грозного в годы опричнины и до нее, утверждал, что царь «не церемонился бы уничтожить такой вопиющий акт их (Избранной рады) посягательства на царскую власть» (19). С нашей точки зрения, в данном случае можно говорить о дуализме законодательной власти: обсуждение закона проходило в Думе, а его действие санкционировалось царем, после чего приняты таким образом акт рассылался по приказам и региональным должностным лицам, заносился в указанные книги приказов, образуя дополнение к Судебнику. Правда, ряд советских исследователей не разделяли эту позицию, в качестве аргумента в пользу отрицания дуализма законодательных органов Русского государства приводя примеры издания царем указов без совета с боярами (20) и на основании этого делая вывод о формировании на Руси абсолютной монархии и формальной роли Боярской думы в законодательном процессе. Думается, что подобный вывод является отражением необъективного подхода к оценке политического режима дореволюционной России, характерного для предшествующего периода развития отечественной исторической науки. Более объективная версия, касающаяся издания царем указов без совета с Боярской думой принадлежит, как нам кажется М.Ф. Владимирскому-Буданову. Он считал, что «царские указы без боярских приговоров объясняются или незначительностью разрешаемых вопросов, не требовавших коллегиального решения, или поспешностью дела» (21).

    В XVI – XVII веках Дума была тем институтом, через позиционирование к которому институционализировалась власть монарха. Другим институтом такого рода были Земские Соборы, отчасти выражавшие, отчасти символизировавшие в зависимости от политической ситуации волю «земли» - гражданского общества, если допустима такая терминологическая натяжка. Слов «земский» в XVI в. значит «государственный». Отсюда «дела земские» — общегосударственные дела: царь Иван IV послал в Ливонию бояр и воевод и «велел дело свое земское... делати» (22).

    Непосредственной целью созыва Иваном Грозным 27 февраля 1549 г. первого Земского собора было ослабление власти бояр и усиление власти великого князя. В формально-правовом смысле Собор преследовал цель «общественного примирения» в условиях нестабильности, вызванной боярской смутой. Итогом работы первого Земского собора стало предварительное одобрение содержания Судебника 1550 г. Поскольку состав Земских соборов был весьма неопределенным, а полномочия, как и полномочия Боярской думы, непосредственно определялись царем, невозможно абсолютно уверенно перечислить все представительные соборы, подпадающие под этот ранг.

    В истории российского государства, видимо, наибольшее значение имел собор 1613 г., на котором был выдвинут на царство Михаил Романов и положено начало новой царской династии. Дореволюционный историк российского государства С.Г.Пушкарев, подчеркивает, что в эпоху смутного времени, когда с пресечением династии «природных царей», харизма царской власти была значительно ослаблена, именно земские соборы сыграли главную роль в сохранении монархии как института государственной власти. Если институциональная природа монархии позиционировалась через отношение к институту земского собора, то при ослаблении властных полномочий самих царей и в периоды междуцарствий усиление общественной роли соборов позволило сохранить целостность всей системы монархического управления, а в дальнейшем и восстановить институт царского самодержавия в полном объеме: «Новый царь (Михаил Романов) удержался на престоле только благодаря поддержке Земских соборов, которые в течение первых десяти лет его царствования заседали почти непрерывно» (23).

    К началу XVIII в. давние традиции ордынской и византийской государственности, богатый опыт московского единодержавия выкристаллизовались в формы петровского абсолютизма (24). В установлении абсолютной монархии исторические тенденции развития царской власти получили свое логическое завершение. Правовое оформление и институционализированные формы абсолютистская монархия получает в период царствования Петра I.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.  35.  36.  37.  38. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.