Власть и церковь на Ставрополье (сер.40-х-нач. 50-х гг.) - Запад-Россия-Кавказ. Научно-теоретический альманах - Автор неизвестен - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31. > 

    Власть и церковь на Ставрополье (сер.40-х-нач. 50-х гг.)

    Макарова Е.А.

    Ставропольский государственный университет

    По сравнению с предыдущими годами послевоенные 13 лет официально разрешенной деятельности Русской православной церкви стали временем, когда оказалось возможным возрождение многих традиционных ее институтов. Но частичная легализация данной общественной структуры вовсе не означала ослабления государственного контроля над ней.

    Посредником в отношениях власти и верующей массы стал созданный в 1943 году при Совете Министров СССР Совет по делам Русской православной церкви. Призванный осуществлять надзор за религиозными настроениями он в своей работе должен был опираться на уполномоченных в республиках, областях, краях. В функции последних входила регистрация религиозных общин, рассмотрение жалоб верующих, контроль за соблюдением религиозного законодательства.

    Одним из первых мероприятий ставропольского уполномоченного стало рассмотрение ходатайств верующих об открытии церквей, а затем регистрация созданных православных общин.

    До начала войны в Ставропольском крае числилось 14 действующих храмов (1). С августа 1942 года по январь 1943 года, - т.е. с момента оккупации и до освобождения Ставрополья, немецкой администрацией было открыто 126 церквей. В связи с этим уполномоченный докладывал в Совет, что «один из существенных и затруднительных вопросов в моей работе является [вопрос] открытия новых церквей. По моему убеждению, больше открывать нельзя. Эту точку зрения поддерживают руководители и Крайкома ВКП (б) и Крайисполкома»…(2).

    Ходатаи приносили прошения верующих об открытии молитвенных домов в надежде на возвращение принадлежавших им в прошлом зданий. Но, следуя однажды принятому  принципу «не открывать более церквей на Ставрополье», все подаваемые заявления отклонялись (3). Власть вовсе не собиралась отказываться ни от основных положений своей идеологии, где не было места какому-либо инакомыслию, ни от своей монополии на управление умонастроениями людей.

    Ограничение сферы воздействия священнослужителей, проявившееся именно таким образом на Ставрополье в 1945 - начале 1946гг., по стране в целом началось несколько позже. Государство обязалось не допустить того, чтобы область личной веры стала легальным убежищем от всепроникающей официальной идеологии, в очередной раз подтверждая декларативность своих правовых постулатов. Результаты данной политики в крае стали очевидными уже в июле 1946.

    Из Ставрополя в Совет докладывали о понимании людьми того, «что стремления к открытию церквей  не замечается», и что верующие «согласились на то, что достаточно будет одного обслуживания священника по необходимым требам» (4).

    Таким образом, если война и стимулировала самостоятельные поиски ответов на уже разъясненные официальные вопросы, все же правительственная версия последних препятствий не встречала. Для того чтобы выжить, люди осознанно или неосознанно гнали от себя крамольные мысли, предпочитали не перегружать сознание и совесть раздумьями  о многочисленных нестыковках государственной идеологии и реальной жизни. Кто вырывался из этого состояния, все равно опасались высказываться вслух.

    Похоже, война у многих не до конца заслонила память о предвоенных годах насилия, надломленный которыми человек послевоенного времени воспринял противоестественную среду обитания как норму. И ограничился всего лишь приходом священника на дом.

    Впрочем, так было не всегда и не везде. Иногда верующие, «не считаясь ни с чем, даже в ущерб своего материального быта, помогают церкви, например, в ст. Зеленчукской строиться церковь. Там дважды собирали деньги по приходу, но все не хватает сил достроить. Священник объявил сбор лесом. Понесли каждый по палке, а один участник Отечественный войны, которому государство отпустило деньги и лес на строительство дома, отдал весь полученный лес на строительство церкви» (5).

    Одна из основных функций религии – компенсаторная. Трактовка ее содержания как награды небесной за земные страдания слишком сужает сферу  ее действия. Не менее значима другая составляющая – способ снятия ежедневных стрессов, сохранения покоя в душе и мыслях через «покорение своего духа». Религия способствовала психологической адаптации к послевоенным реалиям.

    В своем «бытовом» христианстве многие искали облегчения от того труда, который пришлось нести в военные годы. В большинстве это были женщины и дети. «У нас наболело сердце в эту войну, мы идем в церкву помолиться», - писала патриарху школьница с. Московского в 1945 году. «Я хожу в церковь, чтобы помолиться Богу за себя, за папу и за брата, они сейчас на войне» (6).

    Победа усилила религиозные настроения. «На Пасху наблюдалось большое присутствие народа в Церкви (г. Ставрополя). Здесь были все от детей до стариков. Перед Пасхой исповедовались около 100 студентов педагогического и зоотехнического институтов»… (7). Логично предположить, что отношение к религии не дифференцировалось размерами населения краевого центра, и с известными оговорками экстраполировать на другие города в крае. Религиозность стала массовым явлением, достаточно равномерно охватившим все слои населения. «В городе наблюдается крещение детей рабочих, служащих, интеллигенции, военных из частей военного круга» (8).

    К концу 1946 года ставропольский уполномоченный отмечал большое влияние Церкви в крае, параллельно указывая на неравномерность посещения храмов. Отмечая переполненные молитвенные дома в дни больших религиозных праздников, он особо подчеркивает, что «в обычные дни… тянуться одни глубокие старухи и старики. Так, в городе и деревне одинаково» (9). С момента окончания войны, которая, по мнению власти, «психологически воздействовала на умы людей, возрождая повышенную мистику», изменилось многое. «Тот, кто дождался сына, мужа, брата, теперь не считает нужным прибегать к милости Бога»,  а кто не дождался, то он понял, что никакой милостью погибших не поднять»… (10).

    Уполномоченный довольно точно заметил, что процесс резкого возрастания религиозности наблюдается, как правило, в кризисный период, когда возникают надежды на быстрое и легкое решение социальных, личностных проблем. Но исторический опыт показывает, что обычно масса верующих в Бога не соблюдает традиционных требований церковной дисциплины, их поведение религиозно не институализировано. Не столь активное посещение храма может быть отнесено к числу специфических особенностей православных. Возможно, это объясняется тем, что в их общинах социальный контроль за поведением верующих осуществляется слабее, чем в иных конфессиях, а  жизнь – менее регламентирована. Трудно игнорировать здесь и влияние поведенческого стереотипа повседневной жизни тогдашнего советского человека. Его религиозность была еще «аморфной» – возвращение к вере происходило в ситуации,  когда выросшее поколение в большинстве своем не имело никаких связей с институтом Церкви, и даже посещение храмов не включало человека в реальную церковную жизнь. Поэтому та «новая» религиозность реализовывалась не в форме возвращения к ортодоксии, а, скорее, в форме спонтанных духовных поисков личности в этой сфере. Таким образом, вера здесь «сдвигалась» и снижалась до уровня безотчетных чувств и  благочестивых настроений.

    Особое беспокойство у власти вызывало то, что церковь могла стать основополагающей ценностью и для государственных служащих. «Участились случаи, когда церковники для исходатайствования своих дел привлекают советских служащих и интеллигентов» (11). Разбираться с такими просителями начнут несколько позже.

    Всплеск религиозности во время войны и в послевоенные годы означал не только оживление церковной жизни, - вместе с ней произошло возрождение суеверий и мистицизма. Среди народа распространялись т.н. «святые письма», разного рода «пророчества». «Сейчас участилось распространение листовок, рассчитанных на психологическое воздействие. В этих листовках одно и тоже. Содержание провокационного варьируется в разных видах», (12) - говорились в одном из донесений  Совету из края. «В г. Ставрополе мракобесы распространяли слух, что 15 июля разразится страшная гроза, пойдет ливень, зальет все горы и поля. Это распространялось в письменной форме, чтобы граждане молились и просили помиловать их» (13).

    Военные и послевоенные годы породили  не только всплеск религиозности, но и своеобразную моду на религию. Это часто сопровождалось нездоровым мистическим ажиотажем, что наблюдалось в 1946-1947 гг. на Ставрополье. Многие неофиты не представляли себе серьезности шага, не становились церковными людьми,  искренне полагая, что вера и суеверие ничуть не разнятся. Виноват религиозный вакуум, образовавшийся в результате гонений 30-х гг., приведший к альтернативе, выразившийся в  возврате к примитивным формам религии, в т.ч. суеверию.

    Особый прецедент вызывался т.н. «обновлением» икон, вокруг которых было много разговоров среди населения. В беседах с правящим Архиереем уполномоченный возмущался, говорил о нарушении советского законодательства, но, тем не менее, в докладе Совету был вынужден констатировать, что «архиепископ этими известиями не  взволнован, тогда как эти факты являются преступлением» (14).

    В годы засухи на Ставрополье религия и вера обрели особое значение, символизировавшее возврат к традиции. По просьбе крестьян организовывались молебны о дожде, зачастую вовсе не санкционированные властью (15). Но в отдельных случаях местные властные органы мероприятия такого рода одобряли, даже сами иногда в них участвовали, как это было, например, в колхозе «Пролетарий» Дмитриевского района, когда священник на сельской площади служил молебен по поводу  падежа скота (16).

                Лояльность подобного рода иногда давала повод для жалоб на не в меру «неповоротливые» государственные учреждения. Подобный казус возник в ст. Ново-Георгиевской Невинномысского района, когда местный священник жаловался в Совет по делам РПЦ на «сельсовет, который не помог ему собрать всех жителей для массового молебна» (17). Пристальное внимание и озабоченность со стороны ЦК ВКП(б) вызывали случаи, когда местное руководство (партийное и советское) использовало священников для проведения различных хозяйственных и политических кампаний – организаций митингов, работы, хлебозаготовок.

                Такие факты имели место в Дмитриевском, Петровском, Спицевском районах. В колхозе Базовая Балка председатель, безуспешно пытавшийся собрать митинг, вынужден был обратиться за помощью к священнику, а тот, в свою очередь, и организовал 100 % явку на мероприятие (18).

                Таким образом, вполне понятной становится указанная озабоченность властных структур – возникал вопрос о степени влияния вполне конкретных идеологических конструкций системы. Люди гораздо охотнее откликались на призывы священнослужителя, чем облеченного властью секретаря райкома. Стандартизируемая модель поведения, желаемый образ мыслей советского человека - оптимизм, готовность откликнуться на призыв партии (и т.п.) обнаруживая свою несостоятельность.

    Поворот в государственной политике по отношению к церкви для многих местных руководителей и простых коммунистов был несколько неожиданным, и поэтому не все  смогли в свое время правильно оценить ситуацию. Уполномоченный в очередном сообщении в Москву подчеркивал, что «отдельные руководители Советов и колхозов допускают грубости и нетактичность» по отношению к священнослужителям (19). В соответствии с действительной политикой государства цинично и без демагогии высказывался председатель Спицевского сельского совета: «… Эта дурочка скоро вам отойдет. Боролись с вами, и будем бороться. Если вы думаете, что церковь вам разрешили открыть навсегда, то это временное явление. Это на известный период. Эта лавочка вам отойдет.  Маркс, Энгельс, Ленин писал, что религия опиум, дурман. Вот так и знай, Белик (священник – авт.), что так и будет.» (20). Более радикально выражался некий партработник Георгиевского сельского совета .: «Какой дурак разрешил вам молиться… Верующие не являются гражданами республики и лишены всяких прав»…(21). Подобные выпады против церкви квалифицировались органами партийной пропаганды как «булавочные уколы», но наряду с другими фактами вмешательства местных властей в процесс отправления религиозных служб или произвола в отношение  верующих, считались «ненужными» и «несвоевременными» (22)

    Государство стремилось  своей нов.ой политикой в отношении к церкви доказать, что оно веротерпимо. Однако, «веротерпимость» эта проявилась в тот момент, когда Церковь как институт была полностью подавлена и безгласна.

    Верный церкви мирянин волей неволей был вовлечен в экономическую, политическую, культурную жизнь; он любил свой народ, свою родину. Он мог столкнуться с выбором: что важнее – правда веры или, скажем, правда государства? Примерно перед такой дилеммой оказался молодой человек из ст. Суворовской, который писал архиепископу письмо следующего содержания.

    «Преосвещянный архипастырь Антоний, я, ваш пасомый сын, прошу вашего наставления, разъяснения и утешения духовного, так как я нахожусь в заблуждении на двух путях. Не знаю, какого держаться. Как апостол говорит: «Всякая власть от Бога, и должны повиноваться ей», а заповедь говорит: Шесть дней делай, а седьмой день посвяти Господу  Богу твоему и церковь призывали праздновать воскресенье. Но как? Я работаю на государственном производстве, где руководство власти дает приказ работать в воскресенье и в праздники» (23).

    Могло ли быть нечто страшнее для истинно верующего мирянина в то время? Восстание против власти оказывалось бунтом безбожия. Это вносило оттенок мучительной раздвоенности в сознание верующего, и без того введенного в искушение самим фактом противостояния светской и духовной властей.

                Православие и государственность пребывали в различных плоскостях понятий. Служить СССР еще не означало служить вере. И наоборот. Возможно, поэтому архиепископ оставил письмо без ответа.

                Повышенное внимание различных идеологических инстанций и принадлежащих им органов – от партии и комсомола до школьной администрации - привлекала к себе молодежь. Ставропольский уполномоченный отмечал, что «наблюдается влияние церкви даже на несовершеннолетних… Большое количество детей, в особенности школьников, посещают храм. Также во многих школах обнаружены крестики у учеников» (24). За ношение нательных крестиков могли снизить оценку успеваемости. Часто учителями практиковалось насильственное лишение учеников данного христианского атрибута веры (25). Когда священник г. Георгиевска на молебне перед началом нового учебного года (1948-1949) напутствовал родителей: «следите, чтобы дети ходили с крестиками. Помните, что в школе их будут учить безбожию, ваша ответственность как родителей, держать своих детей в вере и послушании» (26), то это было расценено партийными органами как «вмешательство в идеологию» (27). В Спицевском районе председатель сельского совета в связи с этим даже пытался регламентировать временной распорядок церковный службы в с. Бешпагир, приказывая священнику, чтобы «во время богослужения ни одного ученика не было» (28).

    Так, в послевоенном Советском Союзе, несмотря на легализацию церкви как общественного института, атеизм охранялся государством как обязательная официальная идеология. Учреждения образования превратились в идеологические формы государства. Послевоенная советская школа игнорировала культурные традиции и подменила их надуманными атеистическими построениями. Отделение школы от Церкви лишило человека права быть христианином.

    Свобода совести не только провозглашалась, но и бдительно охранялась. «В Спицевском районе двадцатилетняя преподавательница математики, недавно окончившая институт, окрестилась. Она  Районо снята с работы»…(29). Такие случаи не были редкостью. Комсомольцу, коммунисту запрещалось участвовать в церковных таинствах. Преступившие же запрет расставались с партийным или комсомольским билетом (30).

    Ставрополь попал в число одного из десяти городов, где было разрешено открыть духовное училище. В 1946 г. Ставропольская духовная семинария объявила первый, после десятилетий запрета, набор слушателей. Подавшие заявления были людьми, весьма разнящимися по возрастному составу, социальному происхождению и образованию. Всех абитуриентов объединяла крепость веры и желание искренне послужить Церкви (31).

    С огорчением уполномоченный констатировал, что «горькое впечатления производят заявления молодежи, однако в них не содержится столько заверений, преданности и фанатичной приверженности Церкви, как в заявлениях старого поколения» (32).

    Проанализировав ситуацию на месте, уполномоченный слал в Москву аналитические размышления о причинах религиозности молодежи.

    «Нет сомнения, что социальная среда, воспитание и влияние семьи определили для многих путь, ведущий к церковной деятельности» (33). Он точно заметил, что религиозность приобретается путем свободного сознательного выбора или наследуется: в последнем случае выбор оказывается неосознанным, но он ничем не хуже сознательного. Все дело в том, насколько строго и энергично индивид придерживался выбора.

    «В процессе учебы становится ясным, что архиепископ и ректор прилагают все усилия к тому, чтобы изолировать учащихся от мира, воспитывать их в сугубо церковной догматике. Кроме церковных книг, слушатели ничего не читают… Даже радио не хотят поставить в общежитии… Применяя такие методы воспитания, духовная семинария готовит заведомых фанатиков» (34), - докладывалось в Совет из Ставрополя.

    Функционирование богословских курсов в Ставрополе позволило многим преподавателям читать проповеди не только с кафедры, но и с амвона. В такие дни храмы были переполнены. Данное обстоятельство заставило 19 апреля 1948 Крайисполком передать уполномоченному по делам религии указание по поводу недопущения «выступления преподавателей Духовной семинарии в церквах с проповедями» (35).

    Несколько ранее из Москвы в Ставрополь пришло разъяснение от председателя Совета по делам РПЦ Карпова, в котором предписывалось «программы, копии стенограмм лекций по тем предметам, которые представляют для нас наибольший интерес, предоставлять в Совет» (36). Особую озабоченность вызывал, как оказалось, предмет истории Церкви. Привыкшие работать без видимых оппонентов, советские идеологические работники опасались не выдержать конкуренции.

    По-настоящему оппозиционными, вполне осознанными, можно назвать действия архиепископа Антония, направленные против «политики сдерживания», проводимой государством по отношению к Церкви. «Антоний теперь почти не идет на  мероприятия, чтобы путем передвижки открывать новые молитвенные дома…Он, несмотря на неоднократные предупреждения, посылает священников в села, где нет общин, с заданием открыть общины»,- писал уполномоченный в отчете. В начале 1946 г. он сообщал Совету, что «тенденция Антония импортировать в край темных личностей в духовном сане до сих пор не прекращается» (37). Под темными личностями в данном случае чиновники подразумевали вызволенных из лагерей священников и монахов.

    «Вообще епархиальная резиденция Антония является средоточием монахов-мракобесов. Многие священники старого патриаршего постановления ведут себя нелояльно… Антоний отдает предпочтение репрессированному духовенству… Архиерейская церковь имеет штат из четырех священников и  почти все они  репрессированные во главе с настоятелем… Там то выступают с проповедями, касаясь политики, то устраивают мракобесию…» (38). Уполномоченный признавался еще в 1946 г, что «Совет не дает по-настоящему развернуться Антонию в пополнении его епархии монахами и прочим духовным сбродом» (39). Таким образом, легализация церкви как общественного института еще не говорила о том, что советское государство перестало быть атеистическим. Словесные эпитеты документа наглядно подтверждают данный тезис.

    Сдерживая устремления архиепископа Антония (Романовского), Совет согласовывал с МГБ акции, направленные на блокировку деятельности наиболее активной и религиозной части духовенства. Так, по «политическим соображениям» было отказано в прописке свящ. Свавицкому из г. Минводы, поражены в правах священники Самойленко и Прокопович (40). Довольно велика была пропасть между властью и церковью, чтобы надеяться на гармонизацию их интересов при декларируемом отделении последней от государства. Способность же к нравственному сопротивлению, питаемая верой, была всегда и сохранялась при любых условиях.

    Уполномоченный властью информатор доносил Совету, что «имеются случаи враждебных политических выпадов в проповедях и в частных заявлениях священников. Например, в Крестовоздвиженской церкви г.Ставрополя священник Прага выступил с проповедью по поводу денежной реформы и «при большом стечении народа в церкви нарисовал это государственное мероприятие, как человеческую скорбь и страдание… Священник с. Донского вел такой разговор, что гражданская власть нам ни к чему»… (41). Священника Прагу арестовали и привлекли к ответственности по ст. 58.10 и 58.21 (42). Это – март 1948г. Таким образом, говорить о каком-либо резком изменении курса в политике государства к Церкви в годы войны и после его окончания не приходится. С момента своего создания Совет по делам Православной церкви был призван контролировать умонастроения, поведение священнослужителей и массы верующих. Как только нужда в мобилизационный силе церкви отпала, стало  очевидно: кроме собственно церковной службы и исполнения некоторых треб любая деятельность православных приходов, безусловно, запрещалась. За умы и сердца людей, считавших себя верующими, государство вновь развернуло борьбу.

    Осенью 1948г. в «Ставропольской правде» прошло несколько публикаций  на антирелигиозную тему. В связи с этим уполномоченный докладывал: «Ощутимую реакцию в среду духовенства внесли выступления краевой газеты и особенно статья под названием «За активную, боевую, антирелигиозную пропаганду». Некоторые из духовенства, посетившие меня, осторожно, с опаской высказывали свою точку зрения по поводу выступлений печати... На местах резко изменилось отношение к духовенству. Священник Богданов заявил, что «раз печать выступила, значит, все» (43).

    Анализ настроений священнослужителей и верующих показывает, что паства и их наставники отнюдь не питали иллюзий относительно правительственной политики применительно к религии. Мало кто сомневался, что речь идет о новом повороте в отношении к Церкви, принципиально никак не отделенной от государства, а тем более от общества. В высказываниях православных сквозил не только страх, но и ощущение безысходности.

    В начале 1949 г. в целом по стране были запрещены все  крестные ходы, водосвятия на источниках, служба вне храмов. Запреты распространялись и на Ставропольский край. В связи с этим община верующих с. Дмитриевского писала уполномоченному, что «люди издавна привыкли провожать своих близких до кладбища и освящать воду на реке» (44).

    Христиане просили разрешить им крестные ходы. Попробовавший было проигнорировать решение государства священник с. Рождественского, который «свершил молебен у водного источника», был снят с регистрации (45).

    Сокращение сферы влияния Церкви наблюдалось  и в тенденции ограничения регистрации храмов и молитвенных домов. Так, с 1944 по 1947 гг. в краевой Совет по делам РПЦ было подано 84 заявления. Ни одно ходатайство удовлетворено не было (46). Механизм отказа был таким, что если на месте партийные органы все же не находили препятствий к организации православной общины, то такое заявление передавалось архиепископу и тот, под давлением уполномоченного, отклонял ходатайство. Таким образом, отказу придавался вид законности (47). Сам уполномоченный признавался, что «если бы я не тормозил церковные мероприятия» Антония, у нас на Ставрополье за четвертый год моего пребывания на посту уполномоченного было бы не менее 400 церквей» (48).

    В 1952 г. давая характеристику периоду 1945-50 гг, уполномоченный отмечал, что эти годы отличались массовым религиозным движением. «Религиозный фанатизм, разожженный обстоятельствами войны, переживаниями людей, еще долго оставался и толкал отсталую часть населения на устройство и укрепление Церкви… Из года в год религиозное движение спадало»… (49).

    Уполномоченный говорил здесь о деструкции религиозной организации, процессе закономерном, характеризующемся снижением уровня влияния церковной общины на своих членов в вопросах вероисповедания и специально-религиозной идеологии, постепенном распаде социального ядра организации, превращении последней в рыхлое аморфное образование и, в конечном итоге, - возможной самоликвидации. В общем, всем том, о чем из Ставрополя в Москву писалось в 1951 г. «Почти систематическое отсутствие священников или частая смена их, непостоянство в составе руководящих органов - церковных советов, ничтожные сборы средств на церковные нужды, почти безразличное отношение верующих к состоянию и положению в церкви» (50).  Процесс этот никогда не бывал одномоментным.

    Еще в 1945г. архиепископ жаловался уполномоченному на резкое снижение посещаемости храмов в связи с окончанием войны (51). Немалую роль в снижении активности верующих играла политика государства, как в идеологической, так и социальной сфере. В 1947г. наблюдалось катастрофическое снижение доходности ставропольских церквей. Многие церковнослужители связывали этот факт с денежной реформой. «О снижении доходности церквей после реформы – общий вой  духовенства», - отмечал уполномоченный (52). Неблагоприятная ситуация на местах открылась архиепископу в поездке по сельским приходам осенью 1952г. «Только в одном г. Георгиевске заметно пульсирует церковная жизнь. В остальных селах запустение, убогость»…(53). Для решения возникших проблем архиепископ Ставропольский вынужден был планировать радикальные мероприятия, «ранее считавшиеся для него неприемлемыми» (54).

    Само священство отталкивало прихожан от храма. «Внутренние церковные неурядицы глубоко разочаровывают… верующих, которые «ищут истинных священников и не находят» (55), – докладывалось Совету. С упоением отмечал уполномоченный, что моральное разложение священников «благотворно влияет на христиан». Так, в с. Московском «один старик заявил: «Перестал я верить в эту веру. Там хапают и хапают, аж тошно становиться смотреть» (56). Примеров подобного рода было множество. Почти все священство питало пристрастие к «зеленому змию», за что часто архиереем перемещалось из прихода в приход или же просто изгонялось общиной. Антоний, впрочем, и сам, не отличавшийся благонравным поведением и благодушием, снискавший себе славу самодура (57), пытался бороться с подобного рода явлениями в среде священнослужителей. Но даже письмо  с упоминанием Апостольских правил, строгие указания благочинным по поводу этики к морали делу помогали мало (58). Хотя и не везде авторитет служителей культа падал. Данные обстоятельства не могли не стать причиной индифферентного отношения людей к церкви, как это было в с. Рагули (60).

    К началу 1953г. в крае осталось 130 храмов (61). Тем не менее, Церкви удалось в значительной степени сохранить свои позиции. Уполномоченный сообщал о приходе в с. Донская Балка, что «туда идут из окружающих сел… В храм ходят жены председателей колхозов, бригадиров и даже жены коммунистов» (62). Борьба за мировоззренческие ориентиры между Церковью и государством продолжалось.

    Таким образом, легализация Церкви как общественного института в годы войны не могла быть опасной и практически ничего не меняла – она была под бдительным контролем партийных и государственных органов. Это отчетливо прослеживается на материалах фонда уполномоченного Совета по делам РПЦ в г. Ставрополе.

    Декларируемое отделение Церкви от государства еще не означало ее отделение от общества. Более древний институт, чем какие-либо политические движения, она своими доктринальными установками уже автоматически представляла угрозу видимому идеологическому «единству» в государстве.

    Церковь стала камнем преткновения, который не позволял полностью подчинить системе сознание индивида, что уже подразумевало инакомыслие по отношению к идеологии личной власти.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.