О некоторых шотландско-северокавказских историко-культурных параллелях - Запад-Россия-Кавказ. Научно-теоретический альманах - Автор неизвестен - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23. > 

    О некоторых шотландско-северокавказских историко-культурных параллелях

    Дударев С.Л.

    Армавирский государственный педагогический институт

    Данная работа является откликом на интересную, оригинальную работу В.Ю. Апрыщенко (кафедра истории древнего мира и средних веков Ростовского государственного университета), успешно защищенную в 2002 г. в качестве кандидатской диссертации в г. Ростове-на-Дону (1). В ней сделана удачная попытка исследовать целый ряд аспектов, недостаточно, и даже мало изученных как в зарубежной, так и отечественной историографии. Диссертация выполнена на оригинальных источниках, которые автор самостоятельно изучил в архивах Шотландии. Тема имеет немаловажное значение  для разработки таких  крупных проблем исторической науки как: проблема неравномерности исторического развития народов мира, взаимоотношений  цивилизаций с их периферией, т.н. «»горской цивилизации» и ее конкретных проявлений и т.д.

    Пожалуй, самым важным достижением автора является исследование процесса феодализации «сверху», проводимого в Хайленде (горной Шотландии) шотландской короной в начальный период раннего нового времени. При этом В.Ю. Апрыщенко обозначил ту реальную основу, на которую насаждались феодальные порядки – т.н. «вождество»(chiefdom, по Э. Сервису), которое, как носитель военно-аристократического уклада, было исторически предшественником раннего феодализма, следовательно, имело шансы стать базой для дальнейшей феодализации. Тем не менее, как показали изыскания автора диссертации, феодализм так и  «не сложился в Хайленде в качестве целостной системы отношений, поскольку на пути этого процесса лежали традиционные родовые нормы» (с.16). Этот исторический «эксперимент» на шотландском материале лишний раз показывает, что для перерождения «вождества» в феодальное общество было недостаточно одной лишь практики королевских пожалований, которую королевская власть использовала в качестве основного рычага феодализации. Необходимы были и иные условия и методы расшатывания родовых устоев, которыми корона, по-видимому, не располагала, или не считала возможным их использовать. Важным рычагом размывания дофеодальных устоев в Хайленде могли бы быть товарно-денежные отношения. Однако проводимые ранее исследования свидетельствуют о том, что в XVI-XVII вв. единый внутренний рынок в Шотландии так и не сформировался. Шотландское дворянство не превращалось в землевладельцев-предпринимателей типа английских джентри, предпочитая вести традиционно-феодальный способ хозяйства. Корона проводила довольно жесткую налоговую политику, что вкупе с политическими потрясениями XVII в. вызывало отток экономически активных элементов (торговцев) на континент, куда в качестве наемников устремлялась и немалая часть дворян, лишенная необходимых ей средств существования на родине в связи с правом майората (2, c.15-16).

    Автор, ставя цель исследования, хотел определить и внешние факторы, влиявшие на функционирование клановой системы. Такая постановка, безусловно, обоснованна, тем более, что Шотландия, в том числе, разумеется, и горная, была в исследуемое время совсем близко  от тогдашней  торгово-промышленной сердцевины Европы: Англии, Голландии, Франции, где  развивался ранний капитализм (3, c.13; 4,c.88-94). Как этот фактор повлиял – прямо или опосредованно  - на Хайленд? Оказала ли какое-то воздействие на него Реформация,  тем более, что с ее победой в Шотландии в 1560 г. , ростом городов и ярмарочных центров, развитием товарно-денежных отношений начало происходить постепенное изменение структуры всего общества, в котором на феодальном фоне стали проявляться черты капиталистического развития (2, c.16). ? Эти (и другие) вопросы, на которые у автора пока нет ответа, показывают, что обозначенное  стремление, как и ряд других заявок, прозвучавших в работе, скорее, пока направлено на перспективу, что, впрочем, говорит о больших возможностях дальнейшего роста молодого исследователя.

    Особое значение представляет собой попытка автора найти место горной Шотландии в ряду горских сообществ, в том числе, и прежде всего, среди тех из них, которые находились на Кавказе. В этом отношении В.Ю. Апрыщенко нащупывает первые подходы к такому сравнительному анализу и находится на верном пути. Но его заявление на с.13, что «проведено комплексное сравнение Горной Шотландии и общественной системы горного Кавказа, при этом были выявлены как общие, так и различные черты и сделана попытка их объяснения», звучит, мягко говоря, излишне категорично, во всяком случае, в свете информации, изложенной в автореферате. Трудно судить по автореферату и о том, насколько автор ориентируется в проблеме «кавказского горского феодализма», имеющей обширную историографию, которая обозначена одним лишь М.М. Ковалевским (5). Исследуя политику короны в отношении Хайленда, автор показал такие ее стороны, которые позволяют, на наш взгляд, провести определенные параллели между этой политикой и политикой российских властей на Северном Кавказе в первой половине – середине XIX в., что имеет выдающийся интерес для изучения типологии взаимоотношений развитых классовых обществ с цивилизационной переферией.

    В самом деле, политика шотландских монархов, направленная на включение горных районов в механизм функционирования государственной системы, включала в себя такие действия, как разрушение традиционной структуры управления, решительно производившееся в 1493-1567 гг. Примечательно и то, что правительство стремилось сформировать из представителей клановой элиты класс землевладельцев и воспитать в них ответственность перед монархией (с.18). Причем только им корона разрешает владеть оружием и военным снаряжением. Итогом такой политики стало разделение хайлендерских кланов на две большие группы, лояльные правительству, и противостоящие ему. Вследствие этого произошла резкая эскалация напряженности в Горной Шотландии, что привело к общему конфликту в этом районе. Конфликт сопровождался усилением военной активности горцев на северных границах королевства, которая получила весьма симптоматичное название «The Age of Forays» («Эпоха набегов»). В то же время, после 1603 г., вслед за унией корон хайлендерская политика шотландской монархии стала более осторожной и продуманной, учитывавшей местный образ жизни, хозяйственный уклад, обычаи и т.п.

    Указанные черты имеют определенные сходства с теми событиями, которые происходили на Северном Кавказе в эпоху «Кавказской войны». Не ставя перед собой задачу детального рассмотрения всего комплекса причин, породивших этот конфликт (что нереально для небольшой статьи) отметим следующее. Прежде всего, самодержавные власти, создавая себе социальную опору, поддерживали эксплуататорские интересы местных феодалов, охраняли их привилегии, предоставляли жалованье, пенсии и т.п., способствуя укреплению феодальных отношений (6, с.136-137). В свою очередь это вело к росту самоуправства и тирании владетелей, нарушавших местные традиции, в системе которых феодалы (сформировавшиеся на базе общинно-родовой знати), входившие в структуру общины, должны были считаться с существовавшими патриархальными порядками (что впрочем, не мешало, а даже, наоборот, помогало феодалам маскировать эксплуатацию масс и захват общинных земель) (7, c.79-80). В то же время, «часть феодалов  была озлоблена резким и повелительным обращением с ними кавказской администрации» (по-видимому, о подобных случаях сообщал  в своей депеше французский консул в Тифлисе, виконт Г. де Кастильон в мае 1844 г.) (28, с.61). К тому же, ряд достаточно влиятельных горских предводителей (т.н. «богатеев» узденей – представителей господствующей верхушки союзов сельских общин) не пользовался вниманием  самодержавной администрации, которая не вполне понимала их своеобразный статус в специфической местной среде с ее низким уровнем феодализации, и не предоставила им привилегий (6, c.139). Оттолкнув их, власти сделали большую ошибку, способствуя, тем самым, вступлению этих лидеров на путь конфронтации с Россией и переходу в стан ее противников. С другой стороны, имел место произвол представителей кавказской администрации, ее невнимание к обычаям, нравам и традициям горцев. Очень ярко эту ситуацию охарактеризовал замечательный сын осетинского народа, поэт К.Л. Хетагуров: «Режим, установившийся на Северном Кавказе после его покорения, с первых же шагов пошел совершенно вразрез с духовно-социальным строем туземцев, во всех его разнообразных проявлениях… Новые властители Северного Кавказа, к сожалению, не вполне поняли правовые и бытовые особенности завоеванных племен и решили сразу применить к ним такие государственные нормы, к восприятию которых они решительно не были подготовлены предшествовавшей своей историей. На независимого, свободолюбивого, храброго и воинственного туземца решили без всякой подготовки наложить бремя, о котором он ранее не имел ни малейшего понятия» (9, c.230). Подогревали ситуацию и такие шаги кавказского командования, как, например, требование ген. Пулло сдачи оружия жителями мирных аулов (что было практически невыполнимо) и т.п. Вкупе с  наступательной, агрессивной  пропагандой мюридизма – реакционного и фанатичного течения в исламе (специального идеологического фактора, который нуждается в отдельном рассмотрении) это вело к вооруженному сопротивлению горцев (10, c.15-20). Среди них возникло два лагеря. «Целые слои и группы горского населения, в особенности связанные с феодальными династиями или с Россией, отказывали движению (движению горцев под руководством имамов – С.Д.) в поддержке, помогали царским войскам»(8, c.16). Это были «мирные» горцы. В оппозиции же были «немирные», т.е. те, кто встал на путь сопротивления административно-самодержавному подчинению горского населения. «В первой половине XIX в. на Северном Кавказе происходила своеобразная гражданская война» (8, c.16).  Характерной чертой тех событий были набеги горцев на российские поселения, города и казачьи станицы. Проф. М.М. Блиев еще в 1983 г. характеризовал их как систему экспансии, как форму экономики, которая характерна для обществ с «военно-демократическим» устройством, развив эту идею в своих последующих работах, в том числе, в соавторстве с В.В. Дегоевым, за что подвергся ожесточенной критике со стороны целого ряда национальных историков, сначала на страницах журнала «История СССР», но особенно и прежде всего на известной Махачкалинской конференции 1989 г. (11). Мы, вслед за В.Б. Виноградовым и С.Ц. Умаровым (10, c.19) в свое время отвергли самодовлеющее значение этой экспансии, как главного фактора «Кавказской войны» (12, c.142). Тем не менее, нельзя не видеть, что это явление, которое М.М. Блиев возводит еще к XVII в.(11, c.61), и являвшееся изначально порождением все того же «военно-аристократического» уклада (13, c.14; 14, с.26) (как и у «хайлендеров»), несправедливо заниженного этим автором до «военной демократии», стало переживать свой подъем в тот период, когда на Северном Кавказе сформировалась система русских укреплений, поселений и казачьих станиц. Оно превратилось в своего рода «необъявленную войну» со стороны горцев (весьма примечательно, что это признается совершенно нейтральными историками, никак не связанными с полемикой 1980-х гг. по этому вопросу) (15, с.99, 108). Сущность системы набегов (тесно связанная с широко поставленной  работорговлей, продажей пленных, справедливо именуемой А.И. Робакидзе «национальной индустрией и «национальным бедствием»)(13, c.15), рассматривается различными авторами неодинаково – от, как уже говорилось, оценок как формы экономической деятельности, а также враждебности по отношению к России, проявления сопротивления самодержавному натиску, и «богоугодного дела» в рамках мюридистского религиозного мировоззрения, до выражения удальства, геройства, своеобразного горского «рыцарства» (тем более, что социальной опорой наездничества, по мнению ряда авторов, была горская  феодальная верхушка) (16).

    Еще одной чертой, которая позволяет провести параллель между Шотландией и Кавказом эпохи «Кавказской войны» является верное заключение В.Ю. Апрыщенко о том, что контакты между центром Шотландии и Хайлендом «разрушали традиционную социокультурную целостность горского общества, способствовали, с одной стороны, резкому всплеску активности, в том числе и военной и эскалации напряженности в горных регионах, что являлось показателем стремления законсервировать и сохранить традиционную культуру и самоидентификацию, а с другой – вели к ускорению темпов общественного развития и, хотя и путем искусственного наложения, зарождению принципиально новых для горского социального организма феодальных общественных отношений» (с.22). В этом смысле реакция части горского северокавказского общества была сродни реакции их шотландских собратьев, а мюридизм был идеологической оболочкой для «идеализации рутинных по существу общественных отношений, традиционных институтов, образа жизни»(А.Д. Яндаров) Цит. по: (10, с.21). В то же время,  вторжение феодальных норм и порядков в жизнь горцев, во многом присоединившихся к движению Шамиля по антифеодальным мотивам, оказалось неизбежным. И «виноваты» в этом оказались вовсе не самодержавная Россия и ее феодальные союзники на Северном Кавказе. В ходе развертывания народно-освободительного движения сложилось «единое государство в горах Северо-Восточного Кавказа, теократическое по форме и феодальное по социальной сущности» – имамат 6, (с.152-156; 17, c.19), которое постепенно превратилось, как и следовало ожидать, в эксплуататора, несмотря на борьбу Шамиля с ханами и беками. Власть имама стала наследственной (19, с.337-340, 353). В «имамате Шамиля шел процесс земельного обогащения руководящей верхушки, прежде всего наибов» (18, c.84), «правящая верхушка имамата обогащалась за счет ограбления народных масс» (6, c.158). Шамиль ничего не смог сделать с растущим своекорыстием наибов и прочих своих ближайших сподвижников, хотя и пытался с ним бороться (19, c.337, 360-366). В имамате складывались достаточно крупные состояния. Например, наследство, оставленное видным лидером движения в Чечне, Шуаиб-муллой, состояло из 4 тыс. баранов, 500 штук рогатого скота, 60 буйволов, 30 тыс. серебряных монет и т.д. (19, с.361). К концу 1850-х гг. горцы, устав к тому же от тягот войны, все активнее выступали против нового феодального угнетения (Н.И. Покровский, Ш.Ш. Мансуров, Г.А. Гаджиев и др.) (19, c.472-476; 20, с.84; 21, с.165). Весьма важно заметить, что новые «феодальные кадры», которые выросли в имамате, после завершения военных действий были взяты «под крыло»самодержавной администрацией (приказ от 15 мая 1859 г.) (19, c.399). Симптоматична и судьба руководителя движения, имама Шамиля. Если его предшественника, шейха Мансура (чеченца Ушурму) в конце XVIII в. буквально сгноили в казематах Шлиссельбурга (22, с.5), то Шамиль был отправлен в почетную ссылку в Калугу вместе с семьей и прислугой (всего 22 чел.), где жил как князь. На содержание этого «Кавказа в Калуге» царь ежегодно отпускал по 20 тыс. руб. серебром. Кроме того, пенсия Шамиля составляла ежегодно 10-15 тыс. рублей (23, с.73). Бывший имам был обласкан и двором и местным провинциальным обществом вниманием, неслыханным для вождя народно-освободительного движения (24).

    Таким образом, тезисно приведенные выше параллели позволяют ставить вопрос о том, что во взаимодействии классовых обществ и их горной периферии есть определенные общие закономерности. И понять это помогают наблюдения В.Ю. Апрыщенко, представляющие собой незаурядный исследовательский интерес. Они дают почву для  интересных  сравнений,  за что мы должны быть благодарны автору.

    Наконец, в работе В.Ю. Апрыщенко затронута категория, вводимая в научный оборот рядом современных исследователей и звучащая как «горская цивилизация» (среди них и В.В. Черноус, пользующийся понятием «кавказская горская цивилизация») (25,c.34). Под ней подразумевается «совокупность расположенных в разных частях земного шара горских сообществ, население которых проживает в сходных природно-экономических условиях, способствующих развитию многоукладной экономики, и в рамках которых (сообществ) существует четкая самоидентификация, основанная на осознании собственного жизненного уклада, мировоззренческих ценностей, культуры и т.д» (с.22). Стремление именовать данную совокупность «цивилизацией» возвращает нас к дискуссии по поводу  проблемы соотношения понятий «цивилизация» и «культура». Не затрагивая подробно сейчас этот вопрос, укажем, что отмечавшиеся еще ранее противоречия в понимании той и другой дефиниции (26, c.92), кажутся нам искусственными. Мы хотели бы предложить свое определение цивилизации, которое, возможно, сняло бы имеющиеся расхождения.  Цивилизацию можно понимать, как такую стадию развития культуры, когда для организации ее функционирования необходимы соответствующие социально-экономические, политические и организационно-технические предпосылки (государство, города, письменность и т.п.). Особо подчеркнем, что структурообразующим понятием в дефиниции «цивилизация» является термин «civilis»(лат. гражданский, общественный, государственый).  Иначе говоря, "цивилизация"  - это такое состояние развития культуры того или иного общества, когда она не может функционировать без поддержки государственных структур. Не нужды доказывать, что далеко не все горские сообщества достигли уровня государственности, в том числе шотландский Хайленд и его северокавказские аналоги. Полагаем, что  дефиниция  "горская цивилизация" в свете сказанного должна употребляться условно.

    Разумеется, было не вполне корректно требовать от молодого ученого слишком многого. Тема, за изучение которой он взялся, достаточно многогранна, и ее невозможно полностью решить в одной кандидатской диссертации. По сути дела, В.Ю. Апрыщенко пока приступил к осмыслению и первичному исследованию феномена клановой системы, у которого как у научной темы  (а у автора – как у исследователя) впереди – большое будущее. То, что проделано автором в диссертации, касается, в большей степени, даже не самой клановой системы, как таковой, а изучения условий и факторов, которые влияли на ее развитие.

    Подводя итоги, необходимо констатировать, что работа В.Ю. Апрыщенко производит самое благоприятное впечатление. Он показал себя, как думающий исследователь,  прекрасно знающий материал и хорошо владеющий им, умеющий видеть картину в целом и определять перспективы, главные направления дальнейшей работы, в чем видятся и заслуги его научных руководителей -  проф. В.Е. Максименко и доц. Г.Ю. Магакова.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.