Географическая среда в истории средневекового Северного Кавказа - Запад-Россия-Кавказ. Научно-теоретический альманах - Автор неизвестен - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21. > 

    Географическая среда в истории средневекового Северного Кавказа

    Гутнов Ф.Х.

    Северо-Осетинский институт социальных  и    гуманитарных исследований

    Гипотеза рефугиума /убежища в горах или отступления в горы/ разнообразие горских народов считает следствием расчлененной и фрагментарной структуры гор, где каждая долина или бассейн реки могут формировать свой собственный особый мир. Другое широко распространенное мнение интерпретирует разнообразие культур горских народов как следствие долго продолжавшегося уединения и изоляции горских обществ, что было вызвано и усилено ограниченной доступностью (1). В этой связи становится понятным почему общественный строй народов Кавказа во все времена поражал исследователей разнообразием форм. Как отмечал Г.Ф. Чурсин, здесь “можно наблюдать самые разнообразные формы хозяйственного быта и материальной культуры, разнообразные типы социального строя и  общественных взаимоотношений...Разнообразие форм быта и культуры кавказских народов имеет свои корни частью в особенностях исторического прошлого, частью в своеобразии условий природы, служившей материальной базой, на которой слагались хозяйство и быт местных народов” (2).

    Для процесса социальной стратификации горцев всего мира в целом характерен ряд особенностей. Во-первых, в горах процесс становления классовых категорий оказался несравненно более длительным, чем на равнине: развитие шло не по линии генезиса крупных региональных и этнических объединений государственного типа, а по линии локальной сегментации общества. Социальная организация горских народов включала сумму автономных децентрализованных общин, которые лишь в отдельных случаях объединялись под общей политической властью. Вторая особенность - не универсальный характер социальной стратификации: не у всех горских народов спонтанное развитие привело к выделению привилегированных социальных групп. Нередко социальное равенство в пределах общины не было нарушено вплоть до прекращения изоляции горных районов. Наконец, третья особенность - разновременность процесса классообразования у разных этносов, что проявлялось даже в пределах ограниченного региона (3).

    Процесс социальной эволюции зависел от многих факторов; к таковым можно отнести  идеологию, экономику, численность населения /в соотношении с размером производимой в том или ином социуме продуктов питания/, географический фактор, социально-политическое влияние внешней среды  и т.д. (4).

    Отечественные и зарубежные исследователи не раз обращали внимание на необходимость определения роли экономики в процессе формирования ранних государств. Один из последних примеров - статья Ч. Спенсера посвященная “формированию моделей древних ранних государств, специфических черт политико-экономического аспекта этого процесса” (5).

    В советской историографии роль экономики, как фактора, влияющего на социальные процессы, нередко переоценивалась. Конечно, изменения в производстве отражались на докапиталистических обществах. Однако изменения, связанные даже с таким важным нововведением в производстве, как начало железного века, не были единственно решающими в определении характера и направлении социальной эволюции (6).

    Одним из факторов, обусловивших разницу в темпах общественного развития, асинхронность социальных процессов, являлись природно-климатические различия. Прежде, чем коснуться различий в природно-климатических условиях гор и равнины, отметим, что до сих пор, как это ни парадоксально, общепринятого определения понятий горы и горные районы нет. Существует лишь ряд критериев, отличающих “горную” территорию от “не горной”: абсолютная высота над уровнем моря; уклон склонов; вертикальная поясность растительности и ландшафтов; изменчивость, контрастность и суровость климатических условий; повышенный риск природных и стихийных явлений; и  т.д. Если использовать расширенное толкование, под которое попадают горы средней высоты, то тогда горцами в настоящее время можно считать около 10% населения Земли (7).

    Сторонники теории “убежища” считают, что горы /в сравнении с равниной/ обычно имеют менее благоприятные условия для сельскохозяйственных занятий, поэтому менее подходящи для расселения человека. Считается, что это обусловлено наличием суровых условий - низкой температурой, дефицитом обрабатываемых земель, неудобными транспортными коммуникациями и т.д. Однако, если горы действительно так неблагоприятны, то они теоретически должны были превратиться в заброшенные экозоны. Следовательно, во всех случаях, когда в горах обнаруживается значительное оседлое население, это может рассматриваться как результат каких-то войн, действий центрального правительства или независящих от человека обстоятельств. Но почему тогда так много конфликтов в неблагоприятных для жизнедеятельности человека местах?

    Возможно, горы действительно принадлежат к беднейшим регионам мира. Но и на равнинах также есть исключительно бедные районы. С другой стороны, хотя некоторые горы довольно пустынны, особенно там, где скудные осадки и отсутствие лугов не позволяют прокормиться даже пастбищным животным, есть также и относительно богатые горные территории. Последние исторически были и сейчас остаются плотно заселенными благодаря их  сельскохозяйственным и лесным ресурсам, а не потому, что население было силой вытеснено с равнины (8).

    Традиционная система хозяйства практически у всех горцев мира была нацелена на использование естественных пастбищ в различных высотных поясах: сезонным выпасом отар овец вне зон поселения людей. Земледелие в структуре хозяйства горных территорий занимало второе место после скотоводства. Однако система высокогорного сельского хозяйства  никогда не могла дать требуемых излишков на черный день. Поэтому годы неурожаев /независимо от причин/ весьма существенно затрудняли и без того сложную жизнь горцев и ставили их  буквально на грань жизни и смерти. В “старые времена” грабеж торговых караванов, военная служба и набеги на равнинных соседей служили своеобразной компенсацией локального дефицита продовольствия. Такой подход к увеличению дохода домашнего хозяйства путем добывания необходимых продуктов из внешних источников практиковался во многих удаленных районах. Устное народное творчество дает немало примеров на эту тему (9).

    Вместе с тем, естественная окружающая среда до сих пор “остается одним из наиболее важных факторов, определяющих культуру жизни в горах” (10). Различия естественного плодородия почвы на равнине и в горах /а также в самой горной зоне/ оказали существенное влияние на общественный быт народов Северного Кавказа. По мнению А.Р. Магомедова (11), изучение истории Кавказа следует начинать с характеристики физико-географических особенностей региона, предопределивших позднее специфические черты жизни его населения. Однако, отмечал В.Г. Котович (12), недооценка естественно-географических условий в становлении производящего хозяйства у горцев все более отчетливо выступает в последнее время. Между тем, земля является важнейшим фактором производительной силы труда, и, как писал К. Маркс, “если мы отвлечемся от большего или меньшего развития общественного производства, то производительность труда окажется связанной с естественными условиями” (13).

    С.М. Броневский в начале XIX в.,  говоря о специфике климатических условий региона в целом, отмечал, что Северный Кавказ совершенно закрыт “от благоприятных полуденных ветров” и подвержен “всей суровости северных ветров, преходящих беспрепятственно чрез обширные степи, от коих, как известно, стужа ветров умножается”. По этой причине “климат сей части, хотя она лежит в умеренной полосе, вообще суров, за исключением некоторых заслонов от севера. Теплейшие страны находятся в понизовьях Терека и Кубани...” (14).

    Развитие хозяйства народов Северного Кавказа определялось, прежде всего, вертикальной зональностью. Каждая зона обладала особыми климатическими и почвенными условиями (15). Так, в Дагестане приморские районы - преимущественно плодородные земли. Предгорье /хребты высотой 500-600 м/ характеризуются лесами, богатой растительностью, плодородными долинами и котловинами. Горный или внутренний Дагестан - зона непрерывных гребней свыше 2000 м.  По определению дореволюционных наблюдателей, “нет горной страны угрюмее, суровее и бесплоднее внутреннего Дагестана”.  Действительно, горные районы бедны растительностью. В то же время долины рек, плато (Хунзахское, Гунибское и др.) и некоторые склоны пригодны для земледелия и садоводства, имеются сенокосные угодья. Высокогорный Дагестан отличается холодным, влажным климатом. Земля практически непригодна для сельскохозяйственного использования (16).

    Аналогичная картина наблюдалась во многих ущельях Северного Кавказа. Н.Ф. Грабовский  писал по этому поводу: “Земля горцев, за редкими лишь исключениями, состоит из крутых покатостей, зачастую не дающих ровно и никакой растительности... Вблизи жилищ встречаются искусственно устроенные террасы для посева хлебов. Нужно видеть эти террасы, чтобы судить о громадности труда, потребовавшегося на устройство их...” (Бларамберг 1992, с. 9-10) (17).

    По сути ту же оценку географической среды Кистинского  общества дал А. Зиссерман: “Я не видел ничего мрачнее... Главная причина бедности людей - совершенное отсутствие удобных земель для хлебопашества и пастьбы скота. Все ущелье - ряд голых скал” (18). “Самый же крайний недостаток хлеба чувствуется у цоринцев”. Удобной для посева зерновых земли крайне мало. “и местные жители не оставляют ее без посевов; но ежегодно бывающие там периодические сильные бури и град, по словам туземцев, доходящий величиною с голубиного яйца, истребляют совершенно посеянный хлеб” (19).

    Штедер во время своей поездки по ущельям Осетии в 1781 г. отметил локальные особенности природных условий в различных ущельях. Кобанцы, по его свидетельству, живут в местности, где заканчиваются лесистые предгорья, “долины узки, но плодородны, сильно заселены”.  Куртатинцы по Фиагдону составляли “округ один из наиболее обширных, многолюдных и плодородных... земледелие вполне  обеспечивает жителей. Долина тянется к юго-западу на протяжении 8 верст”. У истоков р. Урсдон Штедер отметил “два наиболее значительных селения Кубати”. Местное население разводило “бобы, турецкий маис, редьку, огурцы и большое количество обыкновенного зеленого табака; всем этим они торгуют с Моздоком. Они хорошо обрабатывают поля... У них имеются большие стада, в сравнении с другими горцами они зажиточны, в чем им помогли плодородная почва и хорошее местоположение” (20).

    Конечно, не по всей Осетии природные условия были столь благоприятными. По мнению наблюдателей первой трети XIX в., в осетинских обществах обработка земли “очень незначительна; поскольку она имеет место лишь в небольшом числе мест, где среди скал есть немного пригодной для земледелия... земли... Поля почти всегда расположены на очень отвесных склонах, что делает пахоту очень трудной” (21).

    Пашни горной Осетии делились на две категории: “внутреннюю” и “внешнюю” землю. Первые находились на дне ущелий, имели ровную поверхность и относительно глубокий слой плодородной почвы. Такие участки составляли 10% от общего числа пашни. Вторые /90%/ располагались на склонах гор с уклоном 45-70 градусов (22).

    Для Северного Кавказа помимо вертикальной характерна и горизонтальная зональность. А. Есиев обратил внимание на то, что через всю Осетию проходят две природные полосы: “Белых” и “Черных” гор. Сравнивая природу данных зон, он заметил разницу. В первой - горы “изобилуют лесом и роскошными пастбищами и сенокосами”, во второй - “черны, голы и суровы” (23). 

    В одном из документов середины XIX в., посвященном описанию Военно-Осетинской дороги, довольно подробно охарактеризованы природно-климатические особенности Алагирского общества. “Равнина почти без леса, покрыта лугами и пашнями; ... Ущелье р. Мамисона... занято или пашнями, которые расстилаются преимущественно на довольно широком дне ущелья, или горными лугами, ... Ущелье Ардона отличается более диким своим характером ... Касариком имеет вид узкой трещины, с отвесными стенами, сплошь покрытыми обломками скал...” (24).

    В.Ф. Миллер во время своего путешествия по ущельям Осетии в 1880 г. четко проследил границу “Белых” и “Черных” гор в Уалладжире - она проходила чуть выше Алагира. “Черные” горы - “полоса скалистых, лишенных растительности гор”. От впадения в р. Ардон р. Садон “снова начинается растительность; местность оживляется, по берегам растут сосны, березы, клены”. В Дигории также отмечены различные природные зоны. Начало спуска в долину Сонгутидон - “роскошные альпийские луга”, а ближе к аулу Камунта они “опять сменились мало по малу бесплодными утесами, подножие которых покрыто скудною, пожелтевшей травой. Кругом ни кустика, ни  дерева, всюду - груды камней и мелкий щебень”. Полная противоположность - долина Уруха: “Вы опять вступаете в царство свежей и богатой растительности” (25).

    Ту же картину наблюдал в Куртатинском обществе английский путешественник Д.Ф. Бэдли: “В Тменикау можно ясно увидеть линию, о которой я уже говорил, между так называемыми Черными и  Белыми горами. Она проходит на запад к склону между Уналом и Мамисонской дорогой” (26). В горах Тагаурского общества между Чми и Санибой “везде роскошные луга, цветы и душистые травы” (27).

    Следует учитывать и различия в развитии почвенного покрова. В частности, территория горной Осетии подразделяется на пять почвенно-геоморфологических районов: 1) высокогорный Туалгом, 2) горные цепи Центрального кристаллического пояса, 3) продольная межгорная депрессия, 4) куэстовые гряды Скалистого хребта, 5) низкие горы. Перечисленные районы отличаются почвообразующей породой (29). Как видно, объект применения человеческих усилий - земля в средневековых обществах Осетии различалась по качеству и количеству. Аналогичное положение имело место на всем Северном Кавказе (29).

    Различия природного плодородия почвы означают, что на производство единицы продукции в одном месте региона понадобится больше /или меньше/ времени и физической энергии, нежели в другом. При одинаковой мере труда на равнине сельскохозяйственной продукции производилось больше, чем в полосе “Белых” гор и намного больше, чем в “Черных”. Размер прибавочного продукта на равнине, естественно, превышал прибавочный продукт горной зоны. Говоря о “Черных” горах, речь скорее нужно вести лишь об избыточном продукте. Последний отличался нерегулярностью, большей зависимостью от экологической обстановки, нежели от уровня технологического развития. Напротив, регулярный прибавочный продукт, обладая способностью к перераспределению, создавал потенциальные возможности классообразования (30).

    Н.И. Вавилов Кавказ относил к числу древнейших землевладельческих очагов. По убеждению ученого, в прошлом земледелие максимальное развитие получило не в наиболее легких для освоения районах, а наоборот, в суровых условиях горной зоны, в пустынях Египта, Месопотамии и т.д. (31). Мнение Н.И. Вавилова о кавказском центре происхождения культурных растений вызвало споры среди специалистов. Одни исследователи /Н.Г. Нариманов, М.Г. Гаджиев, В.Г. Котович, О.М. Джапаридзе и др./ предпосылки перехода к производящему хозяйству обнаруживают еще в мезолите, другие  /В.М. Масон, С.А. Семенов, Г.Н. Лисицына/ считают этот период довольно поздним. Археологические находки  подтвердили правоту Н.И. Вавилова (32).

    По мнению ряда археологов, определенные изменения в земледелии рассматриваемого  региона произошли в кобанский период: на смену деревянному серпу с кремневыми вкладышами пришел бронзовый серп (33). Возникновение металлических орудий для сбора урожая, указывающих на большой скачок в земледельческой технике, Е.И. Крупновым связывалось с переходом от мотыжного земледелия к плужному, во всяком случае в предгорьях и на равнине. Об этом же, как считал ученый, свидетельствуют широкий ассортимент глиняной посуды скифского времени, зернотерок и даже первых небольших жерновов, наличие хозяйственных ям. В горной зоне земледелие оставалось более примитивным, нежели на равнине, и являлось, очевидно, мотыжным. В середине I тысячелетия до н.э., по предположению Е.И. Крупнова, в предгорье появилось примитивное легкое пахотное орудие (34), прообраз позднейшего рала, характеризуемого многими локальными и этническими особенностями. Правда, это орудие даже в средние века распространилось не по всему региону и не могло вытеснить мотыгу. Последняя у разных народов также имела специфические черты. Применившаяся в средневековой Дигории киркообразная мотыга с острым и плоским концом была присуща только данной этнической группе (35). На Центральном и Северо-Западном Кавказе в могильниках VIII-IX вв. и более поздних обнаружены тесла-мотыжки. Крупные орудия подобного типа могли использоваться для обработки земли (36).

    К рубежу I-II тысячелетий н.э. разница в технологии и наборе орудий труда между равниной и горами стала еще более зримой. В равнинной зоне Северного Кавказа, как и в Европе, наибольшие изменения наблюдались в орудиях пахоты, главным образом в сторону расширения их функций. Эволюция шла от рала к плугу. Например, у древнегерманских племен использование плуга требовало упряжки от двух до четырех пар волов. Плуг стал наиболее эффективным орудием хлебопашества на освоенных /расчищенных/ землях, “обработка которых  проводилась исключительно силами больших семей” (37). На севере Европы во второй половине I-го тысячелетия н.э. развитие экономики также связано с использованием эффективных орудий труда и новых сельскохозяйственных культур. Так, в климатических условиях Балтики рожь оказалась продуктивнее пшеницы. Распространение ржи в качестве основной сельскохозяйственной культуры привело к стабилизации и росту урожаев зерновых. Этому же способствовало распространение железных сельскохозяйственных орудий после увеличения добычи железа из болотной руды, имевшейся во всех странах Балтики (38).

    В ходе археологических раскопок в равнинных местностях Северного Кавказа найден сельскохозяйственный инвентарь: лемеха плугов, чересло, сошники, серпы, коса и т.д. (39). На Северо-западном Кавказе в культурном слое X-XIII вв. найдены небольшой серп и плужный нож-чересло. Последний представляет собой массивный железный нож длиной 45 см с четырехгранной в сечении толстой /I,9 см/ тыльной стороной. Наибольшая ширина лезвия - 5,5 см. Чересло, прикрепляемое вертикально к дышлу плуга, нарезало пласт почвы, который переворачивался идущим сзади лемехом. Чересло - принадлежность усовершенствованного плуга, поэтому его находка свидетельствует о весьма высоком техническом уровне плужного земледелия (40).

    В 20-30-х гг. ХХ столетия на территории Кабардино-Балкарии обнаружено несколько железных лемехов. Длина одного из них составляла 0,6 м, вес - 8 кг 615 г. По мнению специалистов, подобный тип орудия абсолютно непригоден для горного земледелия. Он применялся на равнине при пахоте на волах или буйволах. В плуг с таким лемехом впрягалось 8-I2 пар волов. В процессе работы данное пахотное орудие отрезало и переворачивало пласт  размером 60-80 см, что по сравнению с ралом обеспечивало очень высокую производительность труда (41). Археологи относят данные находки к XI-XII вв. Анализ этнографических данных привел Б.А. Калоева к заключению о наибольшем распространении на равнине тяжелого адыгского плуга, возникшего еще в предмонгольскую эпоху (42).

    Наряду с тяжелыми плугами в Х-ХII вв. существовали и более примитивные виды пахотных орудий. Например, деревянное рало - орудие очень легкое, рассчитанное на одну-две пары волов. Производительность рала была сравнительно невысокой: в горных условиях вспахивали не более полдесятины за день (43). Долгое время это  сельскохозяйственное орудие в кавказоведческой литературе именовали сохой. Б.А. Калоев  более правильным  считает название “рало” (44). Хотя оба термина могут обозначать одно и тоже орудие. В этой связи медиевисты отмечают, что латинское aratrum  нередко неточно переводится как “небольшой плуг”, “бесколесный плуг” и т.д. Aratrum “лучше и точнее переводить общеславянским термином ‘рало’ /орати - пахать, оратай - пахарь/, который лучше всего передает значение этой древнейшей формы орудия конной и воловьей тяги, одним из видов которого является русская соха”. В отличие от асимметричного плуга существенные элементы рала расположены симметрично. В результате ось тяги и ось сопротивления совпадают с грядилем, приходящимся на середину орудия (45). На Кавказе рало, как правило, применялось в горных долинах, реже - на террасных участках. Говоря о последних, необходимо отметить, что развитие террасной системы земледелия явилось крупным агротехническим достижением горцев. Террасирование не только препятствовало эрозии почв, но и способствовало их обновлению за счет элементов лиманности и намывов почв во время дождей и ирригации. Террасные поля существовали на всем Северном Кавказе, но распространенные в Дагестане и Чечено-Ингушетии имели одну особенность: высота межевых откосов составляла I-2 м. На горных террасах, каменистых и подсечных участках обычно применялась мотыга (46).

    На примере пахотных орудий видна существенная разница между равниной и горами в наборе орудий и технологии. Тяжелые плуги обеспечивали несравненно более высокую производительность труда, нежели легкие, малопродуктивные рала, которые к тому же использовались преимущественно в полосе “Белых” гор; в “Черных” горах главным орудием долгое время оставалась мотыга.

    Касаясь вопросов хозяйства, следует отметить еще один момент, несущий определенную социальную нагрузку. На Кавказе и Востоке, в отличие от Европы, в качестве тягловой силы использовались волы, а при мотыжной обработке почвы - сам человек. Между тем, в Европе переход к технике развитого феодализма был связан с заменой волов лошадьми. Смена тягловой силы повлекла за собой не только более производительную технику, но и потребовала увеличения посевов зерновых. Если кормом для волов служила естественная растительность, то лошадь нуждалась в фуражном зерне, т.е. продукте питания самого человека. Это привело к необходимости перераспределения зернового фонда - совокупности прибавочного и необходимого продукта. Различия природных условий Европы, Кавказа и Востока делают трудно сопоставимыми агрокультуры этих регионов. “Но одно преимущество первой несомненно - европейское сельское хозяйство выходило к порогу нового времени с менявшимися орудиями, приемами агротехники и иным рабочим скотом” (47). Использование упряжной лошади имело особое значение для развития пашенного земледелия, т.к. тягловая скорость лошади, согласно расчетам И. Хермана, примерно вдвое выше, чем у быка или вола. Использование тягловой лошади привело к совершенствованию орудий труда. В частности, в восточнославянских, в финских и балтских областях с распространением упряжной лошади вошла в употребление соха с железным сошником, позволившая распахивать тяжелые почвы (48).

    Интересно, что в средневековой Европе смена тягловой силы вызвала множество споров. Не случайно лошадь не смогла полностью заменить вола даже в рамках одной страны. Если в северной Франции произошла почти полная замена  волов лошадьми, запад, центр и юг Франции знают только волов. Лошади упоминаются в разного рода документах юго-западной Германии. В Италии волы употреблялись еще в XV в., в Испании - распространился мул, в Англии волы, последовательно защищаемые агрономами, использовались наравне с лошадьми. Английские агрономы XIII в. детально обсуждали вопрос о выгодности той и другой тягловой силы. Лошадь потребляла много овса, ее надо было подковывать: вол же не нуждался в этом. По подсчетам авторов XIII столетия, лошадь обходилась хозяевам в 3-4 раза дороже вола. К тому же вол более терпелив и вынослив, если он не стар, его можно продать на мясо, тогда как у лошади ценна только шкура. Французские агрономы, напротив, предпочитали лошадь, подчеркивая большое значение скоростной выносливости лошади, которая выполняла за день столько же работы, сколько 3-4 вола. В сыром, умеренном климате время работы часто имело решающее значение. Хозяева часто готовы были заплатить дороже, но не тянуть с пахотой, ибо от этого зависел его урожай  (49).

    На Кавказе  в силу географических особенностей, лошадь могла использоваться только на равнине, тогда как в горах, особенно на искусственных террасных участках в качестве тягловой силы долгое время использовалась мускульная энергия самого человека. На протяжении всего средневековья горцы прилагали немалые усилия для удовлетворения своих потребностей в пище. Сеяли в отдельных местах пшеницу, “а главным образом ячмень,  да и тот... не всегда вызревает, погибая от ранних морозов.  Скотоводство заключается в разведении овец  и крупного рогатого скота и сравнительно с земледелием значительно прибыльнее”. Хотя и эта отрасль хозяйства испытывала затруднения. Поэтому в горах “сыр и ячменный хлеб составляют постоянную и однообразную пищу жителей” (50). В случае каких-либо природных аномалий или стихийных бедствий положение становилось критическим. М. Чулков отмечал в конце XVIII в., что “в Осетии временно родится малое число хлебов, а других никаких припасов не имеется и во всем состоит дороговизна и недостаточность” (51).

    Производительные силы равнины и гор на Северном Кавказе различались также и по видам энергии. На равнине важный источник энергии - животные, водяные колеса, мельницы; в горах - человек двигатель, его мускульная энергия. Со временем мельницы появились и в горных районах. В частности, в XIV в. они отмечены в дагестанских аулах Хунзах, Кадар, Аркас, Ирганай (52). Однако в горах водяные мельницы были редкостью, да и принадлежали они преимущественно феодалам. На это обратили внимание еще авторы XVII в. “Порох, - писал И.Г. Георги, - делают они на ручных мельницах. У них вообще механических заведений мало; однако некоторые князьки построили у себя Русскими людьми мушные мельницы” (53). Постройка и оборудование мельницы на протяжении всего средневековья являлись дорогим приобретением. Наличие у какой-либо родственной группы мельницы указывало на большой достаток. Когда у осетин возникла потребность в постройке сложного сооружения, например, башни, мастера в первую очередь спрашивали у заказчика: “а есть ли у вас мельница?” Основным механизмом помола оставалась ручная мельница. Ее продуктивность составляла в среднем 2 кг в час (54). В то время как небольшая водяная мельница мощностью в 3 л.с. производила в сутки 3,5 т. муки. При загрузке такой мельницы только на 25-30% полной годовой мощности она заменяла 90-I00 работников на зернотерках или 25 работавших на ручных мельницах (55).

    Таким образом, географическая среда в разных местах Северного Кавказа была различной; разнились и производительные силы. В политэкономическом смысле это означает несовпадение объемов сбора и обработки урожая, в конечном итоге - неодинаковую меру прибавочного продукта. А это уже непосредственно влияло на темпы классообразования, ибо возможность классообразования реализуется раньше или позже в зависимости от размера и характера прибавочного продукта, по своей природе способного к различной степени аккумуляции, т.е. к большему или меньшему ускорению социальных процессов.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 90      Главы: <   11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.