Лютер, Мюнцер и Ленин - Диалоги о русской революции - В.Д. Жукоцкий - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   41.  42.  43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51. > 

    Лютер, Мюнцер и Ленин

    — При всей убедительности данного повествования, возникает вопрос: как вообще можно сравнивать эпохи, между которыми пролегло едва ли полтысячелетия? Как можно ставить знак равенства между фанатично религиозным Лютером и столь же фанатично атеистичным Лениным? Не получается ли так, что мы навязываем истории культуры некую абстрактную схему, не имеющую ничего общего с самой этой историей? Может быть стоит попридержать коней смелых исторических аналогий и заняться конкретным историко-культур­ным анализом?

    Предложение хорошее, но неуместное, по той простой причине, что для этого нам пришлось бы сменить жанр и от светской беседы перейти к затяжному монологу. Боюсь, что мы и без того уже явно углубились в теорию и забыли о непосредственном предмете разговора — о логике восприятия исторического феномена русской революции в наше постсоветское время. Невольное сочетание политологической и культурологической методологий и привело нас в такие «дебри», из которых теперь не так легко выбраться. И все-таки мы попробуем сделать это, памятуя о том, что большой разговор на эту тему еще предстоит в другом месте.

    Итак, мы установили, что существует некий алгоритм культурно-исторической эволюции, который удобнее всего изучать на примере Европы, но при этом важно отдавать себе полный отчет в том, что в действительности он универсален и, следовательно, проявляет себя в любой культуре как некий глобальный культурологический закон. Его полный ряд имеет следующий вид: язычество — монотеизм — возрождение — реформация — просвещение — модернизм — постмодернизм. Для целей настоящего рассмотрения феномена русской революции в контексте истории культуры центральным оказалось звено реформации, причем в двух качествах: конкретно-исторического явления и культурологической универсалии, которая продолжает действовать на любом отрезке эволюции культурных форм.

    Русская революция с формальной точки зрения относится к культурно-исторической эпохе модернизма. Но слабость реформационной эпохи в истории русской культуры Нового времени актуализирует алгоритм полноценной Реформации в Новейшее время и наполняет его современным содержанием, исполненным пафоса социалистического строительства. Это смещение акцентов в последовательности и быстроте прохождения культурных алгоритмов должно быть особенно характерно для цивилизаций догоняющего развития, которые вынуждены испытывать на себе мощное внешнее влияние тех, кто оказался впереди. Вот почему Россия должна была проделывать в ХХ в. всю ту работу, которую другие проделали столетиями раньше. Разумеется, сочетая ее с задачами современной эпохи. Это и сделало русскую Реформацию с ее неизбежной религиозной мясорубкой подчеркнуто социалистической или, по выражению Бердяева, «религиозно социалистической», «фанатично социалистической», «радикально социалистической».

    Какова же культурно-историческая логика вхождения в русскую революцию? Сначала последовательное, но неуклонное дистанцирование российской интеллигенции от официального православия и самодержавия (это в равной степени относится и к западникам, и к славянофилам), а затем постепенное, но столь же неуклонное возрастание радикализма просветительского типа на стороне народнического освободительного движения и всей разночинной интеллигенции. Именно оно достигает своей кульминации в большевизме и советизме как истинно реформационном процессе перехода от патриархальности в современность.

    Таким образом, менялись формы, но не менялась суть триединого процесса размежевания с патриархальностью христианской культуры и врастания в ее современность через культурологическую комбинацию возрождения — реформации — просвещения. Но если на Западе символической фигурой этого глобального процесса выступил Лютер, то в России — ей стал Ленин.

    Эти два имени знаменуют собой две разные эпохи, между которыми пролегли четыре столетия. Всматриваясь в даль эпох, предопределивших логику буржуазного развития Европы, мы различаем символическую фигуру М.Лютера (1483—1546) и тех, кто пошел за ним, устремившись в образовавшийся проем христианской догматики для утверждения фундаментальных прав человека, прежде всего, в вопросах веры и свободы совести, а затем и всей совокупности гражданских прав и свобод личности. Логическим и историческим завершением этого долгого пути выступает совокупность социальных, политических, экономических и культурных прав человека труда. И у этого этапа мировой истории есть своя знаковая фигура — В.И.Ленин (1870—1924), а равно и вся стоящая за ним эпоха русской революции-реформации, имевшей колоссальный всемирно-истори­ческий резонанс.

    Начав с немецкой Реформации и ее универсалий для европейской культуры, мы приходим к идее русской Реформации и к ее универсалиям для мировой культуры. Всесторонний анализ русской и советской культуры ХХ в. порождает массу ассоциаций с аналогичными явлениями европейской культуры — самых разных эпох и поколений. Возникающая здесь мозаичность, хотя и приближает нас к постмодернистскому дискурсу, но в качестве не самодовлеющего начала, а необходимого методологического приема. В любом случае в центре внимания оказываются ключевые фигуры двух великих реформационных эпох человечества — фигуры Лютера и Ленина.

    Бесконечно далекий от идей большевизма и собственно марксизма, великий физик ХХ в. Альберт Эйнштейн говорил о Ленине с не меньшим пафосом, чем многие его современники: «Я уважаю в Ленине человека, который всю свою силу с полным самопожертвованием своей личности использовал для осуществления социальной справедливости… Несомненно, люди, подобные ему, являются хранителями и обновителями совести человечества». Это высказывание в наше время можно было бы почесть за исторический казус, если бы не многочисленные свидетельства такого же рода. Все они, в конечном счете, восходят к откровению Н.Бердяева, которого, как известно, также нельзя заподозрить в особых симпатиях к ленинизму. Суть его в том, что именно социализм нашего времени оказался «хранителем и обновителем совести человечества», что величайшая трагедия исторического христианства связана с тем, что оно «проспало» радикальную новацию Нового времени — социальную идею — и уступило инициативу безрелигиозному сознанию, вынужденному в этих условиях обретать религиозные или квазирелигиозные формы верующего социализма. Ленин — наиболее яркая фигура этого эпохального поворота в развитии мировой цивилизации. Это знаковая фигура для европейского самосознания ХХ в., развернувшегося, наконец, лицом ко всему многообразию проблем социальной справедливости.

    При этом важно помнить, что гений Ленина стоит на плечах Маркса, что именно Маркс создал целостное учение, поразительным образом сочетавшее в себе интенции строгой научности и совершенно религиозной ментальности в способах его восприятия в широких народных массах. Это особенно характерно для России, где, по меткому замечанию Федора Степуна, «марксизм стал своего рода большевистским неоплатонизмом».

    Думаю, нет лучшего способа проиллюстрировать это, как обратившись к высказываниям другого «нечаянного» критика марксизма — Карлу Попперу. Его известное пристрастие к концепту открытого общества, понятого на либеральный манер, нашло здесь прямое отражение.

    «По моему убеждению, Маркс, в сущности, исповедовал веру в открытое общество. Позиция Маркса по отношению к христианству тесно связана с его нравственным кредо, а также с тем фактом, что лицемерная защита капиталистической эксплуатации являлась в тот период характерной чертой официального христианства. <…>

    Если такого рода «христианство» исчезло сегодня с лица лучшей части нашей планеты, то это случилось не в последнюю очередь благодаря нравственной реформации, которая произошла под воздействием Маркса. <…>

    Влияние Маркса на христианство можно, по-видимому, сравнить с влиянием Лютера на Римскую церковь. Обе эти фигуры воплощали вызов, обе, в конечном счете, привели к контрреформации в стане своих противников, к пересмотру и переоценке их этических норм. <…> Ранний марксизм с его этическим ригоризмом, с подчеркнутым вниманием не только к слову, но и к делу был, вероятно, наиважнейшей «реформаторской идеей» нашей эпохи, что и объясняет его огромное влияние».

    Однако отмеченный здесь эффект учения Маркса был бы ничтожен без Ленина и ленинизма, без победоносной русской революции, которая сделала марксизм знаменем целой исторической эпохи. Если продолжить историческую параллель, предложенную Поппером, что Маркс — это Лютер Новейшего времени, то Ленин окажется ближе всего к Т.Мюнцеру с его Крестьянской войной и решительным движением от теологии к социологии революционного действия. На самом деле фигура Ленина настолько близка к Марксу и революционному марксизму, что в полной мере соединяет в себе две исторические роли — Лютера и Мюнцера.

    Томас Мюнцер (1490—1525) стал ключевой фигурой перевода реформационного процесса на практические рельсы, включения в этот процесс не только бюргерской знати, но и рядового бюргера и даже крестьянства. Будучи на семь лет младше Лютера и на двадцать один год младше Эразма, он, тем не менее, отчетливо уловил за новацией церковной реформы дыхание новой социальной и культурной реальности тотальной социализации жизни.

    Эразм Роттердамский своим творчеством обозначил вектор перехода от светского гуманизма к христианскому гуманизму и от него к христианскому возрождению, явленному во всей мощи в церковной реформации Лютера. Мюнцер, распознав действительный потенциал Реформации не только для церковных дел, а для всей культуры и всего общества, обозначил совершенно новую перспективу социально-культурной эволюции, связанную с сознательной преобразовательной деятельностью человека, как истинно Христовым делом. Тем самым был заложен алгоритм будущего социалистического движения, нашедшего свою кульминацию в ленинизме и русской революции.

    «Истинная вера» у Мюнцера служит лишь подготовкой на пути к «истинному разуму», а «божественная истина» образует по существу лишь высшую степень человеческой и земной истины. Если первые импульсы протестантизма вытекают из противопоставления библейского текста «священному преданию», то Мюнцер идет дальше. Он отваживается противопоставить библейскому авторитету разумное начало — Святой дух, действующий через человека и неотличимый от человеческого разума, который он считал «чистейшим и непосредственнейшим источником истины для человечества».

    Смысл религии и наличных религиозных форм — не в ней и не в них, а в пробуждении в человеке разумности, личностного начала, человеческого достоинства. Они нуждаются в религии как в ходулях, пока не научатся ходить самостоятельно. Это был уже вполне просветительский взгляд на проблему. И он пробивался изнутри религиозного движения.

    Ближайшую цель Реформации Мюнцер видел в установлении новой законности и отношений. В этом он усматривал перспективу практического созидания «Царства Божья» на земле. Понятие Бога у него обретает пантеистический характер, символизируя образ целостности мира, а в человеческом отношении — образ должного, которое имеет все шансы быть реализованным на земле усилиями человека. Все явления мира, по Мюнцеру, будучи частными явлениями, обретают смысл и значение лишь в контексте целого — культуры, общества, природы человека. Вот почему господство частного интереса над целым есть противоестественное состояние временного торжества зла над человеческой природой, состоянием «безбожия», которое рядится в божественные одежды лицемерного позитивного вероучения. Подлинная божественность уже не будет нуждаться в каких-либо специально сконструированных религиозных формах, если только человеку удается вочеловечить свой духовный, социальный и природный мир.

    Все это позволило нашему крупнейшему знатоку истории реформационного движения в Германии М.М.Смирину на примере Мюнцера вывести важный аспект Реформации как универсалии культуры: «Реформацию Мюнцер понимал как мировой социальный переворот, как преобразование мира на началах торжества общих интересов, как задачу революционного устранения зла из мира». А для этого нужно было встать «на путь секуляризации самой религиозности, ее превращения в обобщающую философию передового в то время народного движения». По этому пути и идет человечество с тех пор, идет в трудном диалоге с княжеско-бюргерской идеологией лютеранства и поправевшей контрреформации. Отсюда понятен и подчеркнутый интерес Ф.Энгельса к теме крестьянской войны в Германии и мужеству ее идейного вдохновителя Т.Мюнцера.

    С тех пор менялись лишь формы реформационных движений, но неизменной оставалась их суть — стремление расширить горизонты человеческого мира, сделать его более совершенным. При этом важно не прерывать связь времен, а продолжать их на новой основе растущего качества духовной и материальной культуры.

    Многие из противников Лютера признавали его правоту по существу. Но они упрекали его за то, что он, не дождавшись реформы сверху, посредством Собора, начал ее снизу, путем разрыва с традиционной церковью. Однако эти критики не могут дать никаких гарантий, что без Лютера и его Реформации что-то вообще сдвинулось бы с мертвой точки. Плехановская критика Ленина, доказывающая необходимость умеренного, компромиссного, «третьего пути» русской революции, носила также чисто теоретический характер, как и Эразмова идея гуманистического примирения, обращенная к Лютеру. Она была просто неисполнима.

    Сегодня уже никому не придет в голову осуждать Лютера и протестантизм за то, что их начало было омрачнено длинной чередой религиозных войн и настоящего (революционного) религиозного фанатизма. Во всем этом действовал непреходящий реформационный алгоритм культурной эволюции — от догматизма к свободе, от внешней религиозности (обрядоверия) к внутреннему миру человека. Надо полагать, пройдет некоторое время, сменится градус политических страстей, и мы сможем по достоинству оценить глубокий культурно-исторический смысл Советской культуры и истории, ставших русской Реформацией ХХ в.

    Русскую революцию называют революцией безбожников и атеистов, забывая о фундаментальных законах секуляризации культуры, которые так долго и искусственно сдерживались официальным православием и русским самодержавием: насаждением неимоверного количества церквей, нарочитым противопоставлением духовной власти церкви идейному и духовному влиянию российской интеллигенции и народному просвещению. Одно только «отлучение от церкви» и придание анафеме великого Л.Н.Толстого стало символом целой эпохи.

    Русский секуляризм приобрел по итогам социальной революции 1917 г. форму просвещенческой Реформации со всеми элементами религиозной нетерпимости и даже религиозной войны. Попов ненавидели не только за их казенную веру в чудеса, но главным образом за их прислужничество сильным мира сего — царской власти и «буржуям-мироедам», за их прямое участие в гражданской войне на стороне белого движения, развязавшего эту войну под лозунгами восстановления монархии и «возврата всех помещичьих земель их законным владельцам» (Колчак). В конечном счете, это привело к расколу в самой русской православной церкви на зарубежную, бежавшую вместе с белыми армиями за границу, и поместную, оставшуюся и признавшую Советскую власть, благословившую ее на «богоугодное правление».

    И в этом не было никакой иронии, потому что при всей своей воинственной атеистичности новая идиома власти отвечала главному критерию российской государственности с ее врожденным платонизмом — критерию жертвенного служения великой Идее.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   41.  42.  43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50.  51. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.