Русская интеллигенция XIX века: путь к Реформации - Диалоги о русской революции - В.Д. Жукоцкий - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   40.  41.  42.  43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50. > 

    Русская интеллигенция XIX века: путь к Реформации

    — Однако этот тезис о Реформации в России требует некоторых уточнений. Хорошо известно, что феномен Реформации характеризует особенности развития западного христианства и его раскола. В русской православной церкви был свой раскол, связанный со старообрядчеством, но он имеет мало общего с феноменом западного протестантизма. В догматическом смысле русские раскольники скорее контрпротестанты, хотя функционально они из разряда протестующих. Насколько применима в этой связи логика реформационного процесса, заявившая о себе на почве западного христианства, к России и русскому православию?

    Вопрос в высшей степени важный, поскольку он прямо указывает и на общность России с Европой, и на ее особенность и самобытность.

    В Западной Европе проявили себя два типа реформационного процесса — явный и скрытый. Первый восходит ко всему многообразию протестантских церквей, в частности, Англиканской, и их роли в развитии буржуазных отношений в Европе. Этот тип реформации прямо и открыто заявлял о себе через радикальную реформу церкви, и тогда все развитие светской культуры проходило под непосредственным покровительством реформированной церкви. Второй тип реформации проходил на волне католической контрреформации и обособления светской духовной культуры от религиозной, как, например, во Франции или в Италии. В этой ситуации важную функцию болезненности реформационного процесса должна была брать на себя не церковь, а сама светская культура и ее действительный творец — интеллигенция.

    В России не было явной Реформации, но и скрытая протекала в необычной форме — резкой поляризации духовных центров церковного и светского типов. Если католицизм проделал необходимые шаги в сторону признания общей логики реформационного процесса, то православие не сдвинулось с мертвой точки, и все необходимые усилия в этом направлении проделывала за него царская власть.

    Петр I провел церковную реформу, которую при желании можно назвать стыдливой или административной формой Реформации, завершившей процессы религиозного раскола и окончательно подчинившей русскую православную церковь государству. На другом полюсе западноевропейского ученичества светским наукам и искусствам медленно, но верно формировался культурный слой русской интеллигенции. Весь XIX век стал веком рождения самобытной русской национальной культуры светского типа, творцом которой и выступила русская интеллигенция.

    Глобальная культурно-историческая установка на личностное развитие, не принятая официальной церковью и ее окружением, должна была искать обходные пути, — сначала через сектантство и народные религии, а затем и через орден русской интеллигенции, проделавший всю эту подготовительную работу на преимущественно атеистической и даже воинственно атеистической основе.

    В условиях незавершенности реформационного процесса в России происходила дальнейшая скрытая поляризация духовной культуры на церковный официоз и атеистический протестантизм русской интеллигенции, приобретавший все более воинственный характер. Его общей идейной и культурно-исторической нишей и стало народничество в широком смысле слова.

    Этот народнический дискурс атеистической религиозности без труда усматривается в числе общих характеристик русской интеллигенции. Известный православный деятель русского зарубежья Н.И.Зернов писал: «Интеллигенция высвободила религиозную энергию нации, собиравшуюся веками под золотыми куполами православных церквей. <…> Интеллигенция исповедовала христианство… без Христа. <…> Интеллигенция презирала Церковь, потому что государство поработило ее и заставило замолчать. Орден интеллигенции взял на себя христианскую пророческую миссию, пытаясь пробудить страну, призывая русских людей самих строить свою жизнь в соответствии с общественной справедливостью, гармонией и миром».

    Как видно, и в данном случае все то, что говорится о русской интеллигенции в целом, находит свою квинтэссенцию в народнической парадигме. Народничество и было концентрированным выражением интеллигентского духа, а это делало его не просто заметным явлением русской культуры, но и, по сути, центральным и даже смыслообразующим явлением, которое выражало не часть, не периферию культурных процессов, а их целое, их высшее предназначение.

    Во второй половине XIX столетия у русской интеллигенции складывается определенное ядро ценностных и мировоззренческих ориентаций, объективно работающих на народническую парадигму. Во-первых, это равное неприятие феодальных и буржуазных пороков и желание преодолеть их «одним ударом». Во-вторых, это такой культ личности человека, который делает болезненно неприемлемыми любые формы отчуждения и эксплуатации человека человеком, и как следствие этого провозглашает право на открытое сопротивление против всех видов явного и скрытого насилия над человеком труда и творчества. В-третьих, это принципиальный выбор в пользу доминанты непосредственно общественных форм организации жизни человека над формами опосредованно общественными, материально отчужденными, отпущенными в пространство отрицательной свободы, неуправляемой и «противочеловечной» экономической стихии. В этом последнем вопросе на помощь интеллигенции приходила и старая православная традиция принципиального неприятия золотого тельца, как инструмента в решении проблем веры и общественного мироустройства.

    Как известно, родословная русской интеллигенции восходит к реформам Петра и является одним из ярких свидетельств их результативности. Наиболее последовательно эффективность поворота России к Западу, своего рода оплодотворения русской культуры западным влиянием, запечатлелось в формировании нового высшего класса России — дворянства и выросшей из него интеллигенции. Однако на долю русской интеллигенции выпала не только миссия нести на себе благотворные влияния петровских реформ, но еще в большей степени и великое бремя их отрицательных последствий. Петровская нелюбовь к русской старине, затхлости и невежеству церковной иерархии, его изощренный «западнизм» (если воспользоваться терминологией А.Зиновьева), как бы подчеркнутый интернационализм, в полной мере вошли в ее родословную. И потребовалась целая эпоха ее собственно русской идентификации.

    Развитие представлений об общественном идеале происходило в ситуации, когда все общество обсуждало возможности социальных перемен. Ожидания эти часто были связаны с учением социализма. Н.А.Бердяев дал предельно лаконичное описание всеобщности народнической парадигмы в русской философии и культуре XIX в.: «В русском сознании XIX века социальная тема занимала преобладающее место. Можно даже сказать, что русская мысль XIX века в значительной своей части была окрашена социалистически. <…> Все почти думали, что русский народ призван осуществить социальную правду, братство людей. Все надеялись, что Россия избежит неправды и зла капитализма, что она сможет перейти к лучшему социальному строю, минуя капиталистический период в экономическом развитии. <…> Русские умудрялись быть социалистами при крепостном праве и самодержавии».

    Как видно, логика грядущей русской Реформации туго затягивала свой узел, во многом повторяя европейскую модель, но делая это на свой лад.

    — Что же это за европейская модель реформационного процесса, если она проявила себя в иной цивилизации и в иных исторических обстоятельствах места и времени?

    В развертывании гуманистической парадигмы европейской культуры участвовало как минимум четыре структурированных субъекта.

    1) светский гуманизм итальянского Возрождения, характерный для творческой элиты и крайне лояльный к церковной иерархии, прообраз будущего либерализма;

    2) христианский гуманизм северного Возрождения в духе Эразма Роттердамского, характерный для широких слоев бюргерства и решительно критикующий монастырскую практику, прообраз социализма народнического типа;

    3) протестантский гуманизм-фанатизм Реформации в духе Мартина Лютера, жесткий и беспощадный, порывающий с традиционной церковью в режиме религиозной войны, но пробивающий дорогу национально консолидированной княжеской власти и высшим слоям бюргерства;

    4) социальный гуманизм Томаса Мюнцера с его установкой на крестьянское освобождение и перевод теологии в социальную доктрину народной справедливости.

    Такова общая логика движения гуманистической парадигмы от элиты до самых широких народных слоев. Чем ближе к простолюдину, тем меньше утонченного индивидуализма и сервилизма, тем больше концентрация чисто религиозного мировосприятия, несвободного от упрощенчества и вульгаризации, но зато доступного всем. Важно помнить, что гуманизм долгое время оставался идейной ориентацией довольно узкого круга культурных слоев общества, что резко контрастировало с неграмотностью, невежеством исполненных религиозных предрассудков и суеверий народных масс. Между образованным классом и народом существовало взаимное недоверие, непонимание и подозрительность. Именно поэтому понадобились все четыре субъекта гуманизации культуры и общества. Каждый охватывал свой социальный слой, и вместе они делали одно дело.

    Все четыре субъекта участвовали и в русской версии Реформации, как тотального социокультурного процесса утверждения гуманистической парадигмы в пространстве русской культуры и цивилизации. Первые два отчетливо представлены в двух векторах русского народничества — либеральном и социалистическом. Гораздо сложнее с двумя последними. Например, на лютеровскую модель протестантского гуманизма мог бы претендовать либерал-консерватизм позднего П.Струве с его акцентом на ценностях национального государства. Но, как оказалось, на статус революционера и вождя крупного социального движения он явно не потянул и в решающий момент обнаружил откровенную лояльность к официозу — светскому и духовному.

    Но кто-то же должен был заполнить собой эту решающую для судеб российской цивилизации и культуры нишу вождя-революционера протестантского типа, взяв на себя мужество настоящего первопроходца, потому что русская мессианская идея на меньшее условие никогда не согласилась бы. И этим единственным в своем роде субъектом, потянувшим воз немолодой российской государственности в момент ее решающего перехода из патриархальности в современность, и оказался большевизм ленинского типа.

    Русская реформационная модель не была явной — православная церковь не расположена к такого рода реформациям изнутри: и даже в советское время так называемое обновленческое движение в русской православной церкви быстро иссякло. Но она явно не была и скрытой. Это было бы как-то не по-русски. Ее не устраивала роль статиста в Новейшей истории, тем более что за несколько веков многое изменилось. Уже за плечами оказалась великая эпоха Просвещения, а после нее на теистической основе могла протекать только контрреформация.

    Вот почему русская Реформация явила миру совершенно новый ее тип, построенный на светской религии атеистического протестантизма. Для этого вознесенное над миром знамя социализма должно было освободиться от мелкобуржуазной рафинированности и приобрести самый рельефный и насыщенный оттенок багрянца, пробуждающего настоящий религиозный энтузиазм строителя Нового мира.

    Любопытно, что каждый из четырех субъектов гуманизации, подготавливая почву для другого, сам невольно приносил себя в жертву последующему, который просто поглощал предыдущего своей массой. Светский рафинированный гуманизм элиты легко поглощался христианским гуманизмом нарождавшегося бюргерства. А тот как бы вынужденно для достижения своих же далеко идущих целей приносил себя в жертву фанатично религиозному реформационному движению. И только по прошествии времени вдруг обнаруживалось, что состоявшийся акт реформационного деяния незаметно для себя начинает воспроизводить содержательные элементы прошлых культурных эпох на новой основе.

    Этот тип отношений нам особенно знаком по русской культурной истории XIX и XX вв., когда исполненная гуманистических убеждений русская интеллигенция устремилась «душой и сердцем» к народному сознанию и чувству в известном движении «хождения в народ» и встретила с его стороны отчужденность и даже враждебность. Действительный отклик в народной среде нашли гораздо более радикальные течения народничества в лице социалистов-революционеров и… большевиков, выполнявших в российских условиях по-своему запрограммированную великую культурно-историческую миссию активных деятелей русской Реформации. Возникшая на этой основе советская культура проделала обратную эволюцию по восстановлению всего ценного, что было отвергнуто в пылу открытой борьбы со старой культурой. Такова диалектика содержания и формы в культурно-историческом процессе, опосредованная логикой глобальной реформации.

    Таким образом, в России действовал тот же алгоритм истории, что и в Европе, где «проповеди ранних реформаторов оказались куда ближе сознанию народных масс. Не от гуманистов, а от реформаторов, к которым в XVI в. перешла идейная инициатива в истории Западной Европы, заимствовала крестьянская революция в Германии лозунги борьбы».

    Русская революция ХХ в. следовала этой универсальной культурологической закономерности, соединившей в себе глубинные импульсы реформационного движения с новыми тенденциями тотальной социализации. Поразительно, что та же логика действовала и внутри большевистской партии-церкви, где «старая ленинская гвардия» из среды российской интеллигенции активно вытеснялась молодой народной порослью «строителей коммунизма», направляемой твердой рукой «вождя всех времен и народов».

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   40.  41.  42.  43.  44.  45.  46.  47.  48.  49.  50. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.