Тождество нравственного, культурного и общественного - Диалоги о русской революции - В.Д. Жукоцкий - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32. > 

    Тождество нравственного, культурного и общественного

    — Если народнический и социалистический векторы русской дореволюционной культуры были столь выражены и сильны, то, очевидно, дело не могло обойтись без соответствующей работы мысли, без философского осмысления комплекса социально-нравственных проблем. О каких принципиальных решениях здесь может идти речь?

    Методология народнической мысли исходит из концепции тождества нравственного, культурного и общественного идеалов, которая в свою очередь опирается на идею тождества личности, культуры и общества в историческом и логическом пределе их совершенствования. Этим она принципиально отличается от методологии либеральной и консервативной мысли, для которой личность и общество образуют онтологические противоположности, а значит, несут в себе непреодолимый антагонизм.

    Один из важнейших исторических уроков, которые можно и нужно извлечь из истории и логики развития народничества в недрах русской культуры и философии XIX—ХХ вв., связан с пониманием непреходящего значения социальной проблемы и способа ее решения в идее и практике социального строительства.

    Социализм есть такая же универсалия современной культуры, как либерализм и консерватизм. Каждый из них имеет свою нишу и свою меру ответственности за будущее человечества. Есть основание полагать, что дух русского народничества жив и в современном состоянии российской культуры, он только ждет возможности для своего нового яркого проявления.

    Всякая истина лишь тогда выбирает столь болезненную форму своего усвоения, когда ее слишком долго не впускают даже на порог или предпочитают бесконечную череду лицемерных заявлений о необходимости социальных программ вместо конкретной реализации.

    Русское народничество исповедовало по существу марксистскую концепцию «реального гуманизма», видя свою историческую задачу в решительном переходе от абстрактных рассуждений о подлинной морали и человеческом благе к конкретным и весьма решительным действиям в направлении их практического достижения. Этот «абстрактный гуманист» прячется за

    «неповторимую человеческую индивидуальность», за «слезинку ребенка», лишь бы только обезопасить себя от моральной ответственности за проведение насущнейших общественных преобразований, без которых эта «слезинка ребенка» превращается в потоки людских слез. Бегство от политики в эпоху политических бурь есть излюбленнейший прием русской либеральной интеллигенции, напоминающий страуса, прячущего голову в песок, когда ему страшно.

    Если бы наши либералы были более смелыми и, главное, ответственными, а наши властвующие консерваторы-реакционеры менее твердолобыми и кровожадными, то и революция наша не имела бы такого гигантского масштаба разгула народной стихии, которую можно было укротить только большевистскими методами. Потрясающее пророчество о гипотетической необходимости и даже неизбежности победы большевиков в случае продолжения реакционной политики самодержавия оставил нам Н.А.Бердяев в одной из своих статей 1910 г.

    Идеи народничества оказывали значительное влияние на развитие русской культуры XIX — начала XX вв. Критерии народнического идеала, объединяющего ценности личности, общества и культуры в концепт потенциального тождества, явились решающим стимулом для развития реализма в русском классическом искусстве. Русская интеллигенция реализовала свое историческое призвание к освобождению народа от рабства, прежде всего, через культурную деятельность, через творчество новой культуры. Искусство стремилось отражать правду жизни, под которой понималась правда народной жизни. По сути, искусство, развивавшееся под явным и тайным влиянием идей народничества, в своих произведениях выразило «хождение в народ» самой русской культуры.

    Все это невольно подводит к выводу, что вся русская культура к концу XIX в. была, так или иначе, проникнута народническим духом. И Достоевский, и Толстой — каждый по-своему, были захвачены темой народа в ее социальном, национальном или общекультурном значении, народничеством в широком смысле. А это были знаковые фигуры в русской культуре.

    — Но если народничество приобретает черты все большей универсальности в русской культуре XIX века, то остается ли нечто противоположное ему, отличное от него, оттеняющее этот его универсализм?

    Народничество в широком смысле пронизывает в большей или меньшей степени все течения общественной мысли. Но как особенное течение оно имеет и своих оппонентов. Вначале это были славянофилы и западники. Первые идеализировали прошлое ушедшей Святой Руси и несли в себе идеальный, по сути, интеллигентский образ православной догматики, якобы утраченный официальной церковью. Вторые идеализировали настоящее опережающего развития Запада и примеряли его на российскую специфику. На этом фоне народники предпочитали идеал будущего, такого социального и культурного обустройства России, которое возникает на компромиссной основе сочетания западных заимствований с исконностью своей народной традиции и культуры.

    Решающая особенность народнической мысли состояла в умении видеть в факте отставания исторического и культурного развития России ее действительное преимущество. Это сознание преимущества развития догоняющего в одном отношении, но сохраняющего свою самобытность в другом отношении, стало универсальной смыслообразующей парадигмой русской культуры огромного исторического периода.

    Однако на рубеже XIX—ХХ вв. возник новый водораздел между народничеством и его антитезой, и на этот раз не по критерию времени, а по критерию способов продвижения к этому будущему России. Народнический вектор русской культуры настаивал на революционном характере исторического движения. Причем культивировалась не только идея и практика социальной революции, но не менее радикально истолкованной культурной революции, идея духовной Реформации, которая и вдохновила сначала «русский духовный ренессанс» Серебряного века, а затем и «культурную революцию» Советской эпохи.

    Этому фактору народничества в широком смысле противостоял фактор либерально-консервативный или «умеренно охранительный», который как будто не отрицал необходимости перемен, но решительно не знал, как их осуществить. В частности, стратегия Столыпина, основанная на продолжении самодержавной традиции, явно не давала всех ответов на поставленные историей вопросы. Слабость движения, альтернативного народническому, была продиктована отсутствием союза заведомо противоположных социально-политических и социально-культур­ных сил. Это — здравые представители царизма, если таковых можно было себе представить, и умеренные, буквально наступающие на горло собственной «освобожденческой» песне либералы-веховцы. Этот союз, казалось бы, наметившийся с выходом «Вех», так и не был реализован. Историческое время для этого было безнадежно упущено еще на исходе XIX в. Хотя идейная платформа для такого союза была в общих чертах обозначена в трудах П.Б.Струве, а еще раньше в произведениях Б.Н.Чичерина.

    Убежденные носители идеологии русского барства находились в глухой обороне — на поверхности русской культуры к концу XIX в. они почти не заметны. Они все ушли во власть и властное окружение (ср., например, идеологию К.П.Победо­носцева).

    Таким образом, народнический пафос русской культуры прямо противостоял господской идеологии самодержавной власти. Идеологическое столкновение народничества и официального, безнадежно больного консерватизма царистской реакции приобрело характер фатального столкновения куль­туры и власти.

    Это теперь мы знаем, как власть жестоко посмеялась за свое временное поражение в 1917 г. Она ответила культуре революционной романтики железной поступью сталинского сапога. Но это была уже другая эпоха, создавшая новую метаморфозу народнического представительства на стороне власти.

    Именно эта народническая доминанта русской культуры делала невосприимчивыми и неубедительными, казалось бы,

    разумные и взвешенные альтернативы «государственного либерализма». Возможно, еще и потому, что сама власть в своем самодержавном самомнении не спешила искать себе стратегических союзников, а малейший намек на союзничество с властью со стороны представителей интеллигенции превращал «бунтовщиков» против великого дела народного освобождения в культурных и политических изгоев. Именно такой была реакция русской интеллигенции на выход сборника «Вехи», который только попытался протянуть руку власть предержащим перед угрозой глобальной народной революции.

    Приговор, который выносили русской интеллигенции авторы «Вех», названные Дмитрием Мережковским с жесткой иронией «семью смиренными», был слишком суров и неадекватен, чтобы быть воспринятым всерьез. Это собственно и был первый акт разворачивавшейся революционной трагедии русской интеллигенции. Эта «минутная слабость» веховцев перед грозой грядущей социальной революции вселила в реакционную самодержавную власть ничем неоправданную уверенность и дала ей моральное право сражаться до конца, вместо того, чтобы вовремя пойти навстречу велениям времени, пока еще возможен был мирный исход.

    Об этой же народнической доминанте русской интеллигенции свидетельствует и другой представитель либерального лагеря — П.И.Новгородцев: «Политическое мировоззрение русской интеллигенции сложилось не под влиянием государственного либерализма Чичерина, а под воздействием народнического анархизма Бакунина. Определяющим началом было здесь не уважение к историческим задачам власти и государства, а вера в сознательную силу революции и в творчество народных масс. Надо только расшатать и разрушить старую власть и старый порядок, а затем все само собою устроится — эту анархическую веру Бакунина мы встречаем одинаково у кн. Львова и у Керенского».

    Кажется, так далеко народнический дискурс не заходил в оценках современников, чтобы быть представленным даже в лице вполне либеральных лидеров Временного правительства 1917 года. Но это действительно так.

    Социализм был превращен в универсальный идеал не только в психологии революционных партий, но и в сознании широких слоев русской интеллигенции. Народнический дух витал повсюду, проникая во все поры русской культуры. Именно поэтому всякое сопротивление ему вызывало упаднические настроения декаданса, неуверенность в себе, почти отчаяние от предчувствия неизбежности грядущих социальных потрясений (стоит сравнить, например, эволюцию творчества Леонида Андреева). И, наоборот, даже робкое сочувствие ему действовало с окрыляющей силой. Оно вдохновляло на творческие дерзания, давало ощущение «возможности невозможного».

    Таково в основе своей творчество русских символистов — А.Белого, А.Блока, В.Брюсова, Д.Мережковского, Н.Минского, Г.Чулкова. Они, разумеется, не были народниками в узком смысле этого слова, но они были невольно захвачены этим народническим порывом эпохи, когда целое русской национальной культуры совершало гигантский переход через перевал патриархальности в современность. И совершить его можно было только с народом и во имя народа, приобретающего, хотя и формальный, но выраженный правовой статус гражданского, а не подданнического существования.

    У этой исторической тенденции было только одно радикальное препятствие — русское самодержавие в его светской и духовной ипостаси. А это в свою очередь создавало «эффект воронки» — последовательной радикализации позиции активных носителей «правды народной» — от умеренных революционеров-теоретиков к террористам-бомбистам, а от них — к высшей форме социального радикализма — гражданской войне. Но действительным носителем потенциала гражданской войны выступала не революция, по-своему востребованная и неизбежная, а контрреволюция, не желающая признавать реалии времени: непримиримость царизма и цезарепапизма — духовного и светского — перед лицом давно назревших социальных и духовных реформ. Народническая парадигма, не принятая самодержавной властью даже в ее самых умеренных формах, могла только ужесточаться, сначала на уровне интеллигентского сознания, а затем и в пространстве широкой народной стихии.

    Как справедливо писал по следам русской революции П.И.Нов­­городцев, «русский народ, вступив на путь революции, на путь свободного проявления своей жажды воли, с неизбежной закономерностью должен был скатиться к большевизму». И не встать на этот путь он просто не мог. По двум причинам: как специфически российским, связанным с «исторической миной», заложенной Петром, так и общеисторическим, связанным с логикой становления буржуазных общественных отношений и необходимостью слома феодально-церковных пережитков, как это было повсюду в Европе — через гражданские и религиозные войны, через череду радикальных социальных революций.

    Очевидно, из этого можно вывести еще одно заключение: чем дольше власть упорствует в нежелании проводить необходимые реформы, тем вернее и основательнее дух оппозиции укореняется в культуре — в среде интеллигенции, создавая колоссальную энергию социального взрыва. Именно это накопление кинетической энергии социального взрыва и происходило в России на протяжении более чем полувека во всех пóрах русской культуры.

    Народническая парадигма стала эпицентром этого центростремительного движения в русской культуре. Она захватывала в свою орбиту даже бесконечно далекие, казалось бы, нейтральные к народно-революционной теме, стремления, делая их функционально полезными для себя.

    Не случайно, например, В.В.Розанов упрекал «великую русскую литературу XIX века» в том, что она по природе своей революционерка. По причине ее исключительного сочувствия народной теме, а еще более — ее общей нелюбви к властям и какой-то «гоголевской» безысходной тоски, а главное — по причине поглощения в себя всего «русского гения» без остатка, не оставляя ничего для практического обустройства земли русской. Розанов лишь не договаривал, что это был вынужденный уход русской интеллигенции в литературу, а затем и в революцию, продиктованный непримиримой позицией властей и общей, заданной самой логикой русской истории, ситуацией.

    Вот почему народничество — это не просто феномен русской философии и культуры второй половины ХIХ — начала ХХ вв. Народничество — это смыслообразующее начало всей русской культуры данного периода. Таков внутренний трагизм народнической парадигмы, вынужденной нагружать явления духовной культуры жесткой политической функцией, невольно противопоставлявшей культуру, как аргумент в политическом споре, самой власти.

    Такой оборот события в сфере культуры обретают лишь в эпоху назревших реформационных процессов. Россия неумолимо вкатывалась в эту запрограммированную всем ходом мирной и национальной истории эпоху своей тотальной Реформации со всей ее неумолимой логикой сокрушения основ старой веры и строительства Нового мира. Однако глобальные трансформации общества и культуры не происходят без соответствующего инструментария, без революции, как актуально действующей стратегии и тактики реформационного процесса.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.