Россия и Революция: прозрения Ф.И.Тютчева - Диалоги о русской революции - В.Д. Жукоцкий - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28. > 

    Россия и Революция: прозрения Ф.И.Тютчева

    — Известно, что самый мистический образ России, о которой устами поэта сказано — «умом Россию не понять, аршином общим не измерить», принадлежит Ф.И.Тютчеву. Возникает вопрос: не оставил ли и он каких-либо свидетельств относительно революционной будущности России? Насколько глубоко проникал он в эту роковую для судеб России метафору Революции?

    В одной из статей Ф.И.Тютчева 1849 г. казалось бы классическая тема «Россия и Запад» приобретает неожиданную форму «Россия и Революция», что придает синонимический характер Западу и Революции, а Россию представляет как воплощенную Не-революцию, сокрытую в тайне Востока. При этом оба они — Запад и Восток, Революция и Не-революция — принадлежат одному целому Большого Христианского мира. Какой же рисуется поэту драма взаимоотношений между двумя составляющими этого великого целого, между его мужским и женским, сознательным и бессознательным, инновационным и охранительным?

    Воспользуемся для наглядности свободным изложением этой проблемы Георгием Флоровским, который пытался придать ей мистический и даже богословский характер.

    Революция в понимании Тютчева — не столько народный бунт, «свободолюбивый порыв», сколько некий принцип, «идея», и в этом понимании он повторяет Де Местра. Тютчев пишет: «Антихристианский дух есть душа Революции; именно в нем заключен ее особенный характер, сама суть ее …и именно ему она обязана своей чудовищной властью над миром». Заметим, что слово «антихристианский» не означает у Тютчева какую-либо чертовщину. Речь идет о старой дилемме: либо христианское смирение перед Божьим мироустройством, либо прометеевское дерзание человеческого духа по собственному устроению мира. Это последнее, совершенно в духе своего времени, Тютчев именует «антихристианским духом». Отсюда понятно и все последующее: «Революция для него была не какой-то «случайной, произвольной и странной теорией, но конечным пределом, последним словом того длинного умственного процесса, который обычно именуют “современной цивилизацией”…» (с. 225).

    Как видим, «Революция» для Тютчева — это не прихоть экзальтированного ума избранной публики радикалов, революционеров. Революция — это сама суть Запада, качество западной цивилизации, корень которой идет от античной культуры и Римской империи, с ее доминантой Кесарева над Христовым, человеческого над божественным, наконец, личностного над предустановленным. Революция, по Тютчеву, «это весь простор современной мысли, начиная с отделения ее от Церкви, чистейший продукт, последнее проявление которого в течение трех столетий выступает под именем западной цивилизации». Революция — это «власть, сама на себе основанная», это «апофеоз Человеческого Я», эгоистического или даже социально организованного. Здесь все базовые характеристики Марксова мировоззрения оказываются представленными в качестве европейского общекультурного стандарта последних трех столетий. Таково откровение культурологической мысли в лице русского мыслителя-поэта.

    Следует уточнить, что у Маркса, как и в целом в европейской культуре Нового времени, вовсе нет склонности к солипсизму, как это может показаться из данных определений. Выражение: «не признающее законов, помимо собственной воли», должно было бы звучать: «не признающее божественных (догматических) законов, помимо собственной воли и естественной необходимости», где воля символизирует не произвол, а полноту морального присутствия в развитой личности.

    Такова действительная парадигма новоевропейского сознания, пришедшего на смену средневековой культуре. Она в равной степени присуща либеральной и социальной направленности общественной мысли. Но именно в последней происходит концентрация и синтез личностного и социального начал в их едином порыве к преобразовательной деятельности.

    У Тютчева мы находим и другой ключ к революционному антропологизму и социологизму советской эпохи, представленный как бы методом от противного. Это тема России как Христианского Востока, со своей особой ментальностью и в то же время принадлежностью к одному древу европейской культуры. Тютчев категоричен: «С давних пор в Европе существуют только две реальные силы: Россия и Революция. Теперь они встретились лицом к лицу, а завтра, быть может, вступят в схватку. Ни договоренность, ни согласие между ними невозможны. Жизнь одной означает смерть другой. От результата этого столкновения, величайшего из всех, когда-либо виденных Европой, будет зависеть на столетия вперед политическое и религиозное будущее человечества» (с. 224).

    Тогда, в 1848 году, в момент написания этих строк, Тютчев (как и Маркс, почти до самого конца 60-х гг.) имел перед собой именно этот расклад: бурлящую в революционных бурях Европу и умиротворенно хранящую свое христианско-догмати­чес­кое, к тому же скрепленное самодержавной государственностью, первородство Россию. Но значит ли это, что Тютчев целиком на стороне этого православно-монархического официоза, что его консерватизм исполнен апологетики? Вовсе нет. И Флоровский это убедительно показывает:

    «Тютчев противополагает Россию Революции, разумеется, не потому, что считает первую цитаделью абсолютизма или оплотом “реакции”. Подобно ранним славянофилам, по отношению к тому, что официально носит название России, он занимал позицию болезненного отрицания, а временами — горячего негодования. “Официальная Россия” была для него “видением Иезекииля”. ‹…› “Официальная Россия определенно и окончательно утратила всякое чувство и понимание своей исторической традиции”, — пишет Тютчев. Но это не была вся Россия, ни даже подлинная Россия. За ‘этой так называемой цивилизацией, которую всучили нашей несчастной стране”, за “этой чудовищной бессмыслицей, чудовищной и вместе с тем смехотворной”, он различал умом и сердцем “что-то громадное и окончательное,

     

    что-то, чему до сей поры история не дала имени, но что живет и разрастается прямо на глазах современников — как друзей, так и недругов”. Эта новая, живущая Россия и есть единственная настоящая Россия» (с. 224).

    Перед нами открываются две версии в интерпретации этой тайной, но такой «живой и разрастающейся народной России», как ее понимал Тютчев. Первая связана с продолжением этого мистического образа и распространением его на все последующие эпохи. Тогда всякой официальной власти, будь то советская или нынешняя либеральная, противостоит все та же подпольная, сокрытая в глубинах народного духа, несущая свою метафизическую тайну Русь во Христе.

    Вторая версия предполагает, что если эта тайная Русь исконного народного духа начала разрастаться, как «что-то громадное и окончательное», уже тогда, к середине XIX в., то к началу ХХ в., когда все плотины раннебуржуазного развития были прорваны, она уже явно вышла на улицы. Мало того, она была публично расстреляна все той же официозной самодержавно-догматической Россией сначала 9 января 1905 г. на Сенатской площади в Санкт-Петербурге, а затем и в декабрьские дни 1905 г. на Красной Пресне в Москве.

    Отсюда следует, что по итогам русской революции 1917 года тайная Русь старообрядческого Исуса, как это провидел А.Блок в поэме «Двенадцать», должна была проявиться, воплотившись в Русь Советскую, блистательно воспетую Сергеем Есениным на равных с Владимиром Маяковским. И хотя дальнейший раскол на советский официоз и народную Русь был по-своему предрешен, этот фантастический всплеск народной энергии созидания нового и на этот раз своего мира должен был воплотиться в самом субстрате новой российской государственности советского типа, в ее республиканизме, конституционализме и рабоче-крестьянской народности.

     Чисто метафизический взгляд на вещи станет противопоставлять эти две версии как взаимоисключающие. Но если смотреть на вещи диалектически, то есть все основания полагать, что обе эти версии работают и, более того, дополняют друг друга.

    Пафос тютчевского протеста против официальной России, ее «казенной» духовной и светской власти, восходит к петровской эпохе, когда на место исконного национального государства Святой Руси насадили немецко-голландское чучело полицейской государственности. Возникший в результате этого разрыв между официозом иноземной по духу светской власти, взявшей под свое крыло верхушку православной иерархии, и подлинной, настоящей, «живущей Россией» с годами не уменьшался, а только возрастал. Эта отчужденная от власти, замкнутая в себе, но все еще живая, подлинная суть (загадочное «нечто») России нашла единственно возможное для себя обиталище — в свободном движении народной стихии, народных верованиях, гонимых, но именно оттого — вездесущих. Вот откуда и основной мотив тютчевской поэзии: Русский Бог — не во дворцах и храмах, а в «рабском виде» среди страждущего, но хранящего истинную веру народа.

    «Для Тютчева, — продолжает Г. Флоровский, — Россия является, ко всему прочему, еще и “страной бесконечного терпения”, через которую, “изливая по пути благословения”, идет “Царь Небесный, облаченный в рабские одеяния”. Это мир, стоящий особняком, сам в себе, “одинокий в своих законах, связующий воедино его составные части, живущий своею собственной, особой органической жизнью”, — “Русско-Визан­тий­ский мир, в котором жизнь и божественное служение — одно…”. Не в имени одном, не в вере следует искать православия русского народа, но в чем-то лежащем неизмеримо глубже, нежели только верования» (с. 224—225).

    Разумеется, Тютчев не задается вопросом: как именно должно будет проявить себя это скрытое православие русского народа, когда оно сбросит с себя придавившее его бремя лицемерного официоза и чуждой цивилизации. Этот вопрос «додумает» за него сама история великой русской революции во всех ее печальных и радостных проявлениях, вдохновенных актах «социального творчества масс». Но Тютчев недвусмысленно указал и поэтизировал саму стратегию общественной мысли, ведущую к этому радикальному результату. Это стратегия принципиального народничества русской интеллигенции, как творца великой русской культуры в ее подлинном национальном колорите и существе.

    Магия «народного духа», лежащая вне и даже вопреки позитивному вероисповеданию, отныне проникает во все поры интеллигентского сознания и образует его новую религию освобождения, эту форму осознания своего исторического долга и призвания — освобождения угнетенного народа от рабства. А для этого и сама российская интеллигенция должна была организовать себя по принципу ордена. Народники своим уже чисто «антропологическим миросозерцанием» дают этому свое научно-философское обоснование.

    Таким образом, на смену поэтическому и мистическому пророчеству Тютчева, его романтическому консерватизму, приходит вполне философски и художественно осознанная революционная аскеза народнического духа. Происходит решающая метаморфоза слияния противоположностей радикального западничества и радикального славянофильства в нечто качественно иное, производящее эффект революционного взрыва в культуре. Возможно, именно эта детерминация национальной духовной культуры светского типа и предопределила размах русской революции.

    А что же Тютчев? Сегодня его слова, как и 150 лет назад, обретают вполне конкретный смысл и актуальность: «“Официальная Россия определенно и окончательно утратила всякое чувство и понимание своей исторической традиции”, — пишет Тютчев. Но это не была вся Россия, ни даже подлинная Россия. За “этой так называемой цивилизацией, которую всучили нашей несчастной стране”, за “этой чудовищной бессмыслицей, чудовищной и вместе с тем смехотворной”, он различал умом и сердцем “что-то громадное и окончательное, что-то, чему до сей поры история не дала имени, но что живет и разрастается прямо на глазах современников — как друзей, так и недругов”. Эта новая, живущая Россия и есть единственная настоящая Россия».

    Флоровский видел ее в идеализированном образе православия, другие увидели ее в религии и практике советизма. Но может быть эта тайна России раскрывается в ее народническом духе, объемлющем и согревающем собой все безграничное пространство Евразии, как цивилизации-континента? И, может быть, прав был Алексей Лосев в своем убеждении: «Советская власть держится только благодаря платоническим воззрениям русского народа». А воззрения эти нашли свое первичное отражение и выражение в народничестве русской культуры.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 57      Главы: <   18.  19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.