ГЛАВА 5. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В ПОРЕФОРМЕННЫЙ ПЕРИОД:МОДЕРНИЗАЦИЯ И ИНТЕГРАЦИЯ - Россия и Северный Кавказ в дореволюционный период - В. Г. Шнайдер - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 9      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.

    ГЛАВА 5. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В ПОРЕФОРМЕННЫЙ ПЕРИОД:МОДЕРНИЗАЦИЯ И ИНТЕГРАЦИЯ

    Окончание Кавказской войны практически совпало с началом преобразований в России, составивших суть пореформенного периода. Хорошо известно, что реформы на Северном Кавказе имели свою специфику, как по сути нововведений, так и по срокам их проведения. Отчасти мы уже затронули эти проблемы в предшествующей главе.

    Важной составляющей истории пореформенного периода Северного Кавказа стала его модернизация, в значительной мере связываемая нами с процессами промышленного освоения региона, проникновением сюда российского и иностранного капитала. В свою очередь, развитие капиталистических отношений, как и развитие промышленности вообще, невозможно без свободного передвижения рабочей силы.

    Поэтому мы позволим себе обратить внимание на такой значимый аспект модернизации Северного Кавказа, как освоение его слабозаселённых к началу 1860-х годов территорий мигрантами из центральных российских губерний, и частью – из левобережной Украины.

    Пореформенный период стал началом следующего этапа освоения Россией Северного Кавказа. Его принято связывать с так называемой, «народной колонизацией», пришедшей на смену военно-казачей. На наш взгляд, процессы массовой миграции выходцев из центральных районов европейской России были важной составляющей закрепления Северного Кавказа в рамках не только российского государственного, но также и историко-культурного пространства. В данной главе, в ряду прочего, мы затронем проблемы динамики переселения на Северный Кавказ, специфику освоения мигрантами областей и губерний края, их взаимоотношения с местным населением.

    Особое место в системе российского социокультурного освоения края занимает процесс развития городов и крупных населённых пунктов промышленного (торгового) типа, так как они в значительной мере определяют специфику региона, его особенности и значимость в социальной, политической и экономической структуре государства.

    Важнейшей составляющей процессов модернизации региона была его индустриализация, распространение здесь капиталистических отношений. Миграция на Северный Кавказ русских крестьян, русского торгово-промышленного капитала, в ходе пореформенных преобразований в России, стали основой модернизационных процессов в регионе. В свою очередь, эти процессы вели к изменениям социально-экономической сферы Северного Кавказа, а это, зачастую, становилось основой трансформаций мотивационной сферы исторических субъектов, вело к разрушению привычных социальных связей и т.п. Какова же была роль в этих процессах не только этнических русских (в подавляющем большинстве случаев именно они и были, т.н., «иногородними»), но и казаков и горцев? Об этих трёх наиболее многочисленных категориях населения Северного Кавказа пореформенного периода пойдёт речь в данной главе. Нашей главной задачей станет попытка проследить то, какое значение имеет для горцев и казаков, после окончания Кавказской войны, постепенно развивающаяся торгово-промышленная сфера, насколько они втягиваются в этот род деятельности. Какое место они занимают в городской среде. Мы попытаемся рассмотреть основные черты процессов опосредованного вовлечения автохтонного населения Северного Кавказа в систему общественных связей и способов деятельности, определяемых особенностями российского исторического типа культуры.

    В 1860 г. по приказу главнокомандующего Кавказской Армией князя Барятинского упразднялась Кавказская линия, просуществовавшая более ста лет. Территорию к северу от главного Кавказского хребта, заключавшую в себе две области — Терскую и Кубанскую, а также Ставропольскую губернию именовать Северным Кавказом (1). Часть Дагестана была официально причислена Закавказью.

    Начавшиеся в России с 1861 года реформы создавали благоприятные условия для внутренней миграции из центральных губерний страны в относительно малонаселённые периферийные регионы империи. В это число, безусловно, попадал и Северный Кавказ. «При закреплении в составе России с учётом его (Северного Кавказа – В.Ш.) чрезмерной этнической пестроты именно русскому заселению придавалось приоритетное значение. Предпочтение же при его организации, на первых порах, отдавалось казакам и отставным военным, принимавшим участие в покорении Кавказа» (2).

    Казачеству отводилась особая роль в регионах, отличавшихся повышенной конфликтогенностью. Тенденция сохранения и упрочения позиций этой сословной группы как залога закрепления региона в рамках государственного пространства России сохраняется на протяжении всего пореформенного периода. Этот процесс имел и негативную сторону, с определённого момента фактически препятствуя обживанию на новом месте прибывающих русских крестьян.

    Необходимо акцентировать внимание на двух наиболее важных  особенностях миграции из районов центральной России на Северный Кавказ: во-первых, т.н. «иногородние» в своих ментальных признаках не несли той значимости конфликта, которая могла бы расцениваться как смыслообразующая их социальной деятельности; во-вторых, данная миграция стала началом реальной колонизации Северного Кавказа: она закладывала основы модернизационных процессов как способа интеграции местного населения региона в историко-культурное пространство России.

    Авторы коллективной монографии «Этнокультурные проблемы Северного Кавказа: социально-исторический аспект» приводят сведения о существовании специальной доктрины, обосновывающей территориальную дифференциацию населения империи по признаку «благонадёжности». Её разработала группа видных военных статистов конца ХIХ века. К «неблагонадёжным» относились евреи, немцы, поляки, народы Кавказа и некоторые другие. Районы, где русское население составляло более 50%, считались благонадёжными (3). Разумеется, мы не утверждаем, что эта доктрина есть идеологическое обоснование колонизации, хотя бы даже принимая во внимание время её появления. Вместе с тем, совершенно очевидно, что она учитывала богатейший опыт отношений России с присоединяемыми народами. Самое важное для нас то, что она давала рекомендации на случай войны, то есть на будущее. В числе таких рекомендаций были этнические чистки в пограничных районах, взятие заложников, конфискация или уничтожение имущества (4).

    Можно согласиться с мнением Т.А. Шебзуховой, что среди условий, способствовавших интенсивному заселению Северного Кавказа в пореформенный период, были: отмена крепостного права в России и окончание Кавказской войны; фактическое отсутствие крепостного права на территории казачьих областей и Ставропольской губернии; слабость помещичьего землевладения; изменения в законодательстве по вопросам местного землепользования, благоприятные для переселенцев; постройка железных дорог; сравнительно низкие цены на землю и её аренду; более высокая, по сравнению с центральными губерниями России, заработная плата сельскохозяйственных рабочих (5).

    Итак, окончание Кавказской войны и отмена крепостного права открывали широкие возможности заселения края. В дореформенный период большая часть этой территории была населена горскими племенами. Другая часть земель была заселена казачеством, основным занятием которого было сельское хозяйство и военная служба. Города, в основном, носили характер форпостов.

    Вплоть до последней трети ХIХ в. в промышленном отношении Северный Кавказ был «белой полосой» в сравнении с Закавказьем и Югом России. Причины такого положения связаны с тем, что этот район оставался театром военных действий, здесь отсутствовали развитые коммуникации, связывающие край с центром России, сохранялся крепостнический режим, сковывающий свободное перетекание рабочей силы.

    Рассматриваемый район носил ярко выраженный аграрный характер, территория была крайне редко заселена. До начала массовой колонизации края, плотность населения самой густонаселенной единицы составляла ок. 4,8 человек на 1 кв. версту. Казаки в той же Кубанской области в 1862 г. составляли более 97 % населения. В том же году на Кубани проживали 392 000 чел. Уже в 1897 г. плотность населения Кубанской области увеличилась до 23,6 человека на 1 кв. версту (население – 1 928 800 чел.). В Ставропольской губернии этот показатель составил 16,5; в Терской области — 15,3; в Черноморской губернии — 8,9 человека на 1 кв. версту (6).

    В целях привлечения частных капиталов Указом от 26 января 1857 г. было образовано Главное общество российских железных дорог, комитет которого 7 марта 1872 г. утвердил ныне существующее направление, связавшее Ростов-на-Дону и Владикавказ. 2 июля 1872 г., по представлению министра путей сообщения графа А.П. Бобринского, концессия на строительство была предоставлена Р.В. Штейнгелю. Сооружение железнодорожной сети на Северном Кавказе произвело переворот в сношениях Кавказского края с Россией, как в гражданском, так и в военном отношении. Русификаторская политика правительства, хотя и не имела четко сформулированной программы, была достаточно мощной и играла роль веского аргумента в проектах экономического освоения края. Основным звеном здесь должна была стать железная дорога. «Представляя полный простор русскому элементу влиять на эту огромную страну как в нравственном, так и в коммерческом отношении, запроектированная дорога обеспечит рассматриваемую пограничную область от всяких случайностей, внутренних беспорядков и внешних вторжений... Только подобная дорога может прикрепить Кавказский край и Закавказье к России навсегда прочными и неразрывными узами; тогда, быть может, не в дальнейшем будущем Кавказа не станет, а будет лишь продолжение Южной России до ее азиатских границ» (7).

    Из вышеприведенного отрывка можно заключить, что: а) именно этническим русским был открыт наибольший доступ в районы переселения; б) казаки, проживавшие здесь и ранее, считались, условно говоря, «недостаточно русскими». Тем самым они фактически выделялись в отдельную субэтническую, субкультурную группу, что, на наш взгляд, справедливо.

    В 1875 г. была сдана в эксплуатацию линия Ростов-Владикавказ. Спустя год, Владикавказ был соединен с Петровском, а через него с Баку. В 1887 г. была пущена линия Тихорецк-Екатеринодар, в 1888 г. Екатеринодар-Новороссийск, в 1895 г. Кавказская-Михайловская (близ Ставрополя), в 1899 г. Тихорецк-Царицын, в 1901 г. Кавказская-Екатеринодар. Широкая эксплуатация железной дороги открыла доступ на Северный Кавказ не только богатым, зажиточным, но и бедным переселенцам.

    Оценка основных этапов колонизации Северного Кавказа относится к числу наиболее устоявшихся в науке выводов. Ещё В.В.Покшишевский выделял два периода колонизации Северного Кавказа: 1) военно-казачий, докапиталистический этап; 2) период, характеризующийся более широкой миграцией в этот район быстро расслаивающегося крестьянства внутренних губерний России — с одной стороны, кулацкой верхушки, с другой стороны - бедноты (8). Сибирское переселение в это время еще не имело такого размаха, однако к 90-м годам, «когда запас свободных и удобных земель на Юге значительно истощился, переселенческое движение в Сибирь стало возрастать» (9). В 60-90-е годы Северный Кавказ оставался основным переселенческим районом.

    В.Н. Ратушняк отмечает как наиболее благоприятный для заселения фактор закон от  29 апреля 1868 г., разрешивший лицам невойскового сословия селиться и приобретать недвижимую собственность на казачьих землях без согласия войскового начальства и станичного общества. «На смену феодальной, главным образом военно-казачей колонизации …, пришёл несравненно более мощный, обьективно закономерный, но стихийно-выраженный общественно-экономический процесс заселения и земледельческого освоения региона. За 30 лет (1867-1897 гг.) в Ставропольскую губернию, Кубанскую и Терскую области из других губерний России переселились 1 586,8 тыс. человек» (10).

    Всего за этот период население Предкавказья увеличилось на 2 394 тыс. чел., или на 172,4 %. Наиболее интенсивно заселялась Кубанская область, её население выросло на 229,4 % (11).

    По переписи 1897 года пришлое население на Северном Кавказе составило 986,3 тысячи из 3 783,6 тысяч общей численности, т.е. 26%. Воронежская, Екатеринославская, Курская, Орловская, Полтавская, Саратовская, Харьковская, Черниговская губернии, область войска Донского дали 75,3% переселенцев. Русские селились узкими полосами, врезывающимися в территории, занятые горцами, что должно было обезопасить главные коммуникации. Как видим,  основным источником мигрантов было крестьянство центральных губерний России и Левобережья Украины, а основным мотивом их переселения — стремление приобрести надел.

    К 1879 году доля неместных уроженцев к общему числу жителей Северного Кавказа составила в Кубанской области – 33 %; в Терской – 12,9 %; в Ставропольской губернии – 23,3 %; в Черноморской – 74,1 %; в среднем по региону – 26,4 % (12).

    Иногородние делились на оседлых и не имеющих ценза оседлости. Первые владели усадьбами и постройками, вторые, так называемые «квартиранты», часто не имели своих жилищ. В 1900 г. оседлых было на 25,7% больше, чем неоседлых, в 1914 г. разрыв сократился до 14,3% (13). Не имеющие оседлости были основными поставщиками рабочей силы среди пришлого населения.

    Процессы социального расслоения в среде казачества и горского населения, очевидно проявившиеся в начале 1880-х гг., вызывали обеспокоенность царского правительства. Долгое время складывавшаяся система этнических противовесов на Северном Кавказе оказывалась под угрозой более глубоких, имеющих объективные основания процессов модернизации региона. Кавказское начальство видело причину этих процессов в росте иногороднего населения. С 1880-х гг. начинается политика сдерживания притока переселенцев. На наш взгляд, применительно к региональной истории, такая политика относится к числу наиболее ярких примеров «хромающих решений» (А. Ахиезер).

    Особое место в ряду мер, направленных на ограничение прав иногородних, занимает введенеие в 1891 г. нового «Положения об общественном управлении станиц казачьих воиск.».

    Основной задачей этого закона было стремление законсервировать казачье землевладение. Одним из серьезных ограничений прав иногородних было то, что по новым правилам об общественном управлении в казачьих войсках они не приглашались на станичные сходы, где решались, касающиеся их экономические вопросы. Им только объявлялись постановления схода. В случае нежелания подчиниться решениям казаков, иногородние должны были искать новые места для поселений на приемлемых для них условиях. Для иногородних увеличивалась посажённая плата.

    Так пришлое население отдавалось на полный произвол станичных сходов. «Нередко станичные общества  не позволяли живущим на станичных землях переселенцам не только возводить новые усадьбы, но и производить ремонт и необходимые исправления в уже существующих. Исполнение же земской повинности (исправление дорог, мостов и т.д.) возлагалось исключительно на иногородних» (14). Положение жителей, не причисленных к «коренным», из года в год ухудшалось. Не имея возможности арендовать землю (из-за резко возрастающих арендных цен), большинство иногородних крестьян прибегало к продаже своих рабочих рук, уходило в города. «К началу ХХ века иногороднее население значительно превзошло войсковое … На уровне сознания и представлений иногородние воспринимались казаками как чужие. Это проявлялось во всех областях жизни: на уровне этнокультурного, социально-экономического и правового пространств, в сфере конфессиональной принадлежности» (15).

    В социальном расслоении и «оскудении казачьего духа» сами казаки пытались увидеть «вину» пришлого населения. В «Голосе казачества» была высказана недвусмысленная оценка роли иногородних в этих процессах: « … чуждый элемент уже гасит в казаках воинскую подвижность, любовь к коню, гордость костюмом, оружием, уважение к обычаям старины … Коренной состав поддаётся … натиску всякого сброда, а в хозяева земли, умытой казачьей кровью, пробиваются иногородние» (16).

    1890-е – начало 1900 гг. ознаменовались снижением интенсивности  миграции на Северный Кавказ. На примере Кубани, как наиболее активно заселяемого региона, это  спад прослеживается особенно отчётливо: в период с 1869 по 1889 гг. среднегодовой прирост иногороднего населения составлял 35,6 %, в 1889-1904 гг. он сократился до 3,5 % (17). Очевидно, что сыграла свою роль политика местных властей, направленная на ограничение притока переселенцев. Вместе с тем, позволим себе заметить, что сама эта политика в значительной мере зависела от нарастающих деструктивных тенденций третьего малого социального цикла периода империи. Закон 13 июля 1889 г., ставший основным переселенческим законом Российской империи, был вынужденно ориентирован на более самостоятельного и зажиточного переселенца, так как обеспечить достойные условия «массовому колонизатору» государство было не в состоянии. Рубеж ХIХ и ХХ веков стал сложным периодом начала надлома и нарастания тенденций фазы стремительного спада малого цикла, совпавшего с общим кризисом второго большого социального цикла (период империи).

    1897 год выдался неурожайным, что привело даже к некоторому оттоку иногородних из региона (18). Конец XIX века ознаменован аграрным кризисом и ростом крестьянского движения протеста. В том числе, под влиянием и этих факторов снижается интенсивность миграционных потоков на Северный Кавказ. Некоторое оживление переселенческого движения происходит в период промышленного подъёма предвоенных лет, главным образом в 1910-1911 годах. Это явление также объясняется последствиями столыпинской аграрной реформы и голодом, охватившим центральные губернии России (19).

    Иногородние составляли значительную часть бедноты края. За свои приусадебные участки они платили посаженную плату, размер которой все возрастал. За неуплату этого налога у крестьян конфисковывали имущество, пороли их. Им запрещалось бесплатно пасти скот на станичных выгонах, на них возлагались наиболее тяжелые повинности. Эти обстоятельства толкали разоряющихся переселенцев в ряды наёмных рабочих. По переписи населения 1897 года из 43 651 человек, занятых в различных отраслях промышленности, 30 778 человек или около 70% являлись выходцами из других губерний.

    Формирование капиталистического города на Северном Кавказе происходило в 80-е -90-е гг. ХIХ в. Одновременно с индустриализацией юга страны. Рост городов и поселений городского типа (железнодорожных станций, крупных торгово-промышленных станиц) отражал главную тенденцию — отвлечение населения от земледелия к торгово-промышленной деятельности.

    Прирост городского населения на Северном Кавказе (1867 — 1914 гг.) составил свыше 350% (367,6 тыс. человек); в европейской части России — 200% (204,6 тыс. человек). С 1863 по 1897 г. население Европейской России увеличилось на 53 %, а население Северного Кавказа на 75 % (приток извне составил 1,5 млн. человек). По данным переписи 1897 г. в среде городского населения пришлые составили — 54 %, тогда как среди сельского — 10,4 %, в Кубанской области эти цифры соответственно -—49 и 36 %, в Черноморской губернии — 84 и 70,3 %, в Ставропольской — 33,5 и 24 %. Особенно высоким был процент пришлого населения в городах: Владикавказ — 64 %, Грозный — 59 %, в Екатеринодар — 62 %, Майкоп - 59,8 %, Новороссийск — 83,3 %, с. Армавир — 56,4 %. В других городах, не являющихся промышленными, процент пришлых был ниже (Кизляр — 32 %, Моздок — 28 %). К этому надо добавить, что на Ставрополье — наиболее выраженном аграрном районе, с экономикой, сформировавшейся в дореформенный период, процент некоренного населения был самым низким среди городов Северного Кавказа — 43,1 (20).

    Большую часть городского населения составили выходцы из европейских губерний России — к такому выводу нас приводят вышеуказанные статистические данные. Это неизбежно влияло на формирование духовного климата города. Специфичность последнего на Северном Кавказе заключается еще и в том, что коренное население (в данном случае речь идёт о казаках), доминирующее в социально-экономическом плане, все же более определяло духовный климат сельской местности. В 1897 г. в Екатеринодаре проживало всего 65 606 человек, казаков же было только 3 766 человек, в Ейске соответственно 35 414 и 318, в Майкопе - 34 327 и 1 390, в Анапе - 6 944 и 50, в Армавире - 18 113 и 43 (21). На казачьи области не распространялась аграрная реформа, община не только не подлежала разрушению, но, напротив, укреплялась. Иногородние, фактически противопоставленные казакам, не могли «слиться» с ними ни в этно-, ни в социокультурном смысле. В результате они составили основу городского населения, усилив русификацию края.

    Эти обстоятельства играли решающую роль в том, что процент казаков среди, например, рабочих был крайне низким. Нельзя сбрасывать со счета тот факт, что сами казаки обладали сильно выраженным чувством субэтнического самосознания, корпоративности своего общества. Например, в близком малороссийскому наречии казаков существует масса терминов, обозначающих русских, выходцев из центральной России. Характер таковых, вне всякого сомнения, показывает самоидентификацию казаков как отдельной подгруппы российского суперэтноса. Промышленное освоение Северного Кавказа связано с волной миграции именно этих русских, проникновения российского капитала, в основном, российский характер городов региона. Казачество, занимающее доминирующее положение в своих областях, крепко держало в руках нити административного управления и всё более замыкалось в рамках традиционного быта.

    Рассматривая модель повседневности казаков, крупный специалист в этой области истории Н.И. Бондарь выделяет две её составляющие: военный и гражданский «миры» (22). С.А. Голованова отмечает, что « … гражданский «мир» формировался позднее, чем военный и занимал по отношению к нему подчинённое место … Вместе с тем, исторический опыт показывает, что соотношение этих двух миров в сторону «мира гражданского» изменилось уже во второй половине ХIХ века. После окончания Кавказской войны и перемещения государственных границ на юг, казачеству Юга России необходимо было пересмотреть приоритеты в их веками сложившемся образе жизни» (23). Мы говорили выше, сколь сложен был процесс такой адаптации и как болезненно определённая часть казачества реагировала на рост значимости иногородних в культурной и хозяйственной жизни края.

    Неслучаен удивительно низкий процент казаков среди горожан края. Надо полагать, что влияние казачества на духовную атмосферу Северо-Кавказского города было весьма незначительным. Напротив, хозяева земель уютно чувствовали себя в атмосфере веками устоявшегося патриархального быта. Очевидно, казаки ощущали некую отчужденность в быстро растущих промышленных центрах, так как долгое время формировавшиеся стереотипы их мышления и механизмы мотивации плохо вязались с теми требованиями, которые предъявляли человеку обстоятельства капиталистического рынка. Казачья организация как властная и экономическая структура неизбежно с течением времени должна была исчезнуть, окончательно превратившись в анахронизм. Однако, в рассматриваемый период казаки пользовались покровительством властей, держали в своих руках административные рычаги, отсюда их известная надменность по отношению к иногородним.

    Население городов по данным вторых экземпляров листов переписи 1897 года состоит почти исключительно из «иногородних». В общей сумме городского населения — 157 025 душ обоего пола, казачьего сословия только 5 722 или всего 3,6 %. Средняя семья горожанина немного менее 5,0 человек, что не достигает размеров средней семьи иногороднего в сельской местности и значительно ниже средней семьи коренных жителей (24).

    Надо сказать, что в России не существовало определенной государственной программы колонизации, как, например, в Англии, где главным аргументом было просвещение и блага цивилизации, которые англичане якобы несли покоренным народам. С. Лурье замечает: «В специальных изданиях, посвященных теоретическим аспектам колонизации, рассматривались самые разные проблемы, но только не ее идеологическое обоснование. Видимо, в этом не было необходимости, оно подразумевалось само собой и обосновывалось на народной идеологии» (25). Причины такого положения весьма разнообразны и коренятся в глубинах национального характера русского человека.

    Православная традиция издревле отводила русским некое приоритетное место среди народов, их окружавших, что наиболее ярко осмыслено в теории - «Москва — третий Рим». Заложенное в ментальных характеристиках некое христианское мессианство имплицитно определяло приоритетное место православного человека в окружающих реалиях разноязыкой, пестрой, и в религиозном отношении, империи. «...Россия призвана сказать свое новое слово миру, как сказал его уже мир латинский, мир германский. Славянская раса, во главе которой стоит Россия, должна раскрыть свой дух, потенции, выявить свой пророческий дух» (26). Быть может, подобная патетика и не была близка простым людям в их повседневной деятельности, но очевидно, что религиозный фактор играл заметную роль в процессе выделения и противопоставления по типу «мы — они». Последнее обстоятельство определялось также и некоторыми психологическими установками, сформировавшимися в ходе этногенеза.

    Государственная политика в вопросе колонизации в целом коррелировала с народным сознанием (27). Она диктовалась потребностью заселения окраин, упрочения русского элемента на максимально широкой территории. Администрацию меньше всего интересовали этнографические особенности местного населения. Так, например, во время Кавказской войны горские племена чаще всего именовались «черкесами» и характеризовались не иначе как «бандиты и разбойники». Это отсутствие интереса можно объяснить тем, что финал был заранее определен. О таком, вероятном и возможном финале, в «Кавказских очерках» рассуждал В.П. Погожев: «Разумеется, крестьяне вовсе не ставили своей задачей русификацию края. Однако и следов не осталось от чуди, от вятичей, от мещёры, но племена эти не истреблены, не вымерли, как индейцы в Америке, а ассимилировались с русским населением» (28). Можно привести и хронологически менее отдалённые примеры различной степени интегрированности (вплоть до почти полной руссификации) различных народов России (СССР) в российское историко-культурное пространство.

    Можно предположить, что отсутствие государственной программы, теоретической базы заселения Северного Кавказа объясняется особенностями русской психологии колонизации, причем основные ее парадигмы проводились в жизнь, чаще всего, бессознательно. «Колонизация — это в конечном счете попытка приведения мира в соответствие с тем идеалом, который присущ тому или иному народу. Причем идеальные мотивы могут преобладать над всеми прочими - экономическими, военными и др.» (29).

    Освоение Северного Кавказа представителями российского суперэтноса, очевидно, стало завершающим и главным этапом укрепления здесь российского государства.

    Социокультурное освоение Северного Кавказа — это распространение вширь, разрастание российского типа культуры, проявление жизнеспособности этноса, и, в конечном счете, приведение окружающих реалий в соответствие со своей картиной мира.

    В пореформенный период эти процессы на Северном Кавказе проявляются как бурная модернизация, определяемая особенностями становления российского капитализма.

    Индустриализация региона и рост городского населения стали теми штрихами, которые наметили будущую картину — перспективу развития Северного Кавказа в рамках общегосударственных связей.

    Насколько горское население и казаки оказались подготовленными к таким изменениям в инфраструктуре региона своего традиционного проживания? Как отразилась модернизация края на способах самореализации горцев, казаков и иногородних на Северном Кавказе? Насколько мобильны оказались различные этнические группы региона в условиях меняющихся социокультурных реалий? На эти и некоторые другие вопросы мы попытались ответить, сделав акцент на вовлеченность населения в индустриальные структуры края, учитывая наиболее массовое его проявление — формы наемного труда, как наиболее доступные для пришлого и местного населения.

     Таким образом, даже допустимо упрощая ситуацию, следует выделить, как минимум, три стороны социокультурного диалога на Северном Кавказе в ходе модернизации рассматриваемого периода: а) казаки, б) горцы и в) иногородние или великороссы. Именно последние стали орудием освоения редкозаселенного послевоенного Северного Кавказа и его промышленного потенциала.

    Хлынувший на юг поток переселенцев привнес в процесс колонизации Северного Кавказа реальный смысл, переведя его из разряда военно-политического в социокультурный и экономический. Специфика развивающихся капиталистических отношений жестко определила оптимальную систему смыслов, целей и мотивации деятельности, адекватных тем, которые устанавливались в метрополии.

    Освоение Северо-Кавказского региона, его модернизация и русификация есть неразрывно связанные составляющие процесса окончательного присоединения и закрепления рассматриваемых территорий в рамках Российской империи.

    Позволим себе утверждать, что процесс модернизации не вызвал сколько-нибудь существенного отклика у населения Северного Кавказа, проживающего здесь до окончания Кавказской войны.

    В конце XIX века казаки составляли четверть населения Северного Кавказа (25,6 %), при этом в своём распоряжении они имели почти 40 % лучших в регионе земель (30). В самой густонаселённой – Кубанской области в 1897 г. казаков было меньше половины, а земли им принадлежало три четверти; в то же время в Терской области казаки составляли 17,9 % населения, которому принадлежало почти 30 % территории области (31).

    Несмотря на то, что с течением времени размер подушного надела у казаков уменьшался, о чём мы писали выше, величина его оставалась достаточно велика (например, к 1917 г. надел кубанского казака в среднем составлял 7,6 десятины удобной земли) в сравнении с размерами такого же надела у горцев.

    B рассматриваемый период в целом по Северному Кавказу вопрос малоземелья у горцев стоял особенно остро. «Избыточное население составляло у балкарцев — 67 %, у осетин — 88 %, ингушей — 89 %, чеченцев — 90 % (32). В Дагестане 0,8 % удобных земель были пригодны для пахоты и покоса, остальные находились под пастбищами и лугами (33). Стоимость десятины доходила до двух тысяч рублей (34). У осетин нагорной полосы надушный надел составил  в среднем 5,6 десятины (35). В 1911 г. в некоторых районах нагорной части Чечено-Ингушетии этот надел составлял от 1,3 до 0,01 десятины (36). Однако при всем этом горское население не порывало с традиционным образом жизни. По данным переписи 1897 г. доля сельского населения среди кабардинцев — 99, 6 %, среди чеченцев и ингушей 99,7 и 99,2 %, осетин — 96 % (37). В Дагестане даже к 1917 г. хозяйственную деятельность 2/3 населения (около 70 % сельско-хозяйственного производства области) можно было охарактеризовать как докапиталистическую (38). А к систематическому найму рабочей силы прибегали лишь 3,2 % дворов (39).

    В таких условиях легко предположить, что горское население должно было широко прибегать к возможности заработков вне мест своего проживания. Тем не менее, надо согласиться с тем, что « … отходничество не было характерно для всех народностей Северного Кавказа, даже для тех, у которых имелся значительный процент малоземельных. Осетины уходили на сезонные работы не только на равнины Осетии, но и в соседнюю Балкарию, и даже в Россию. Среди же чеченцев и ингушей, балкарцев, карачаевцев отход за пределы своих областей был минимален» (40). Натуральное хозяйство, общинное землепользование, крепкие родовые связи с непререкаемой властью стариков, духовенства, племенных вождей — характерные черты горского аула тех лет.

    Вчерашние крестьяне не были готовы трудиться на крупных предприятиях, а фабрики и заводы не нуждались в людях, которые не то, что бы не были способны управлять машинами, но часто не владели русским языком. И только крайняя необходимость толкала горцев на работу в промышленность края. Показателен пример Осетии, где с 70-х гг. ХIХ в. жители плоскостных районов, вследствие соседства переселенцев с гор, сами стали испытывать недостаток в пахотных угодьях. «В 80-х гг. это привело к категорическому отказу сельских обществ принимать к себе переселенцев, к требованию от администрации немедленного выселения обратно к местам их проживания, всех, кто переселился после 1865 г.» (41).

    Наиболее крупными промышленными центрами, где работали горцы, были Алагирский серебро-свинцовый комбинат, Садонский рудник, Мизурский горнообогатительный комбинат и нефтепромыслы Грозного. Иные известные случаи их наемного труда связаны, в основном, с временной, поденной работой.

    В 1860 г. среди рабочих Алагирского завода было 30 осетин, в 1872 г. — 135, что составило большинство, а на вспомогательных работах — 140 чел. С 1864 по 1872 г. численность рабочих Алагирского завода выросла с 293 до 340 чел. (42). В 60-е годы на этом же заводе большую часть среди рабочих осетин составляли сезонные. На Садонском руднике уже тогда были кадровые рабочие (43). «Одной из особенностей формирования рабочего класса Северной Осетии явилось наличие значительного числа наемных рабочих, связанных с землей, с мелким хозяйством… лишь незначительная часть рабочих местной национальности окончательно порывала все связи с сельским хозяйством» (44). Точные данные о количестве горцев на грозненских нефтепромыслах в литературе отсутствуют, однако известно, что они работали здесь с начала их существования (45). В одном документе, относящемся к 1905 г., говорится, что «из 6-7 тысяч рабочих промыслового района около 1 000 чел. состоит из чеченцев, ингушей и дагестанцев» (46).

    Приток чеченцев и ингушей в нефтяную промышленность Грозного усилился в годы Первой мировой войны, что связано с мобилизацией русских рабочих. При этом из аулов прибывали в основном молодые мужчины в возрасте от 17 до 40 лет (93,4 %), а старше 50 — менее 2% (47). «Отсутствие на промыслах женщин и детей из числа горцев объясняется не только, и не столько тяжестью труда и быта рабочих, но и влиянием психологических и бытовых традиций, а так же взглядами чеченцев на работу в промышленности как на явление временное и надежды горца-бедняка возвратиться с «капиталом» в свое хозяйство в ауле… Среди чеченских и ингушских рабочих текучесть кадров была очень велика. Большая часть из них (до 80%) увольнялась, проработав на промыслах меньше года» (48).

    Умонастроение горцев, комплекс их социальных, нравственных ориентиров, система целей и методов их достижения всецело находились в сфере традиционного духовного климата своего народа. Промышленность, например, связывалась в их представлениях с чем-то внешним, пришлым, часто враждебным.

    То, что промышленное развитие края, берущее свое начало в пореформенный период, совпадает с бурным ростом Северо-Кавказского города, едва ли является случайностью. С 1863 по 1897 гг. все население Северного Кавказа увеличилось на 53,3 %. Сельское - на 48,5%, а городское - на 97 % (49). Представляется, что включение в этот процесс промышленных поселков, железнодорожных станций, приисков и промыслов, увеличило бы его. Как свидетельствуют современники событий, буржуазные отношения проникают в самые отдаленные уголки региона. «В хозяйственном быту осетин этой поры замечается отсутствие прежней простоты, в поисках денег горец становится каким-то подвижным, беспокойным» (50). Этот фрагмент намеренно выбран нами как иллюстрирующий влияние развивающегося российского капитализма на умонастроения самой, на наш взгляд, неподготовленной для наемного труда в промышленности категории населения на Северном Кавказе.

    Исторически сложившиеся экономические и политические контакты развиваются и укрепляются в период втягивания Северного Кавказа в капиталистическую систему хозяйства империи, разлагая старые хозяйственные формы, пролетаризируя население и обеспечивая ему высокую подвижность.

    К концу ХIХ в. регионы имели свое собственное экономическое лицо, сохраняли свою традиционную специализацию, но, при этом, постепенно втягивались в общегосударственную систему. Архаический, натуральный характер хозяйства к этому времени повсеместно разрушался. Сохранение на окраинах особенностей уклада, быта, традиционных местных производств, социальных институтов, отношений собственности не были исключением на Северном Кавказе, но являлись следствием общего правила, соблюдаемого в отношениях между метрополией и колониями: «Никакой особой региональной политики не проводилось… Отношения собственности высочайше подтверждались. Местная элита вливалась в элиту империи» (51).

    В период Первой мировой войны произошли некоторые изменения в составе и численности рабочих. В частности, вырос процент местного населения, занятого наемным трудом. На некоторых нефтепромыслах количество горцев, по свидетельствам паспортных книг, доходило до 18 % (52). В 1914 г. в Терской области было мобилизовано 30 % только рабочих нефтяной промышленности (53). На Северном Кавказе в годы войны появилось много беженцев, так как регион находился в стороне от театра военных действий.

    Например, в Кубанской области в 1916 г. насчитывалось 13 349 беженцев, но, что особенно важно, это то, что только 2 635 чел. из них находились в сельской местности.

    Некоторое увеличение числа горцев среди рабочих во время Первой мировой войны связано с тем, что они были освобождены от воинской повинности, которая заменялась особым денежным налогом. «По приблизительным подсчетам из 20 тыс. населения старых нефтяных промыслов не менее 3-х тыс. было чеченцев… прослойка постоянных кадров, думается, составляла около 500 человек» (54). Тем не менее, основной массой рабочих, как во время войны, так и после нее продолжали оставаться русские, украинцы, татары Поволжья, армяне. Фирмой «Ахвердов и К» в 1915 г. было принято на работу 166 казаков, что составило 5 % по отношению ко всему принятому на работу количеству рабочих» (55). Всероссийская перепись населения 1916 г. в Дагестане установила, что среди постоянных рабочих, местные составили 32 %, а с учетом временных до 45 %. В то же время на Садонских рудниках работало около 6 тыс. человек, большинство из которых были горцами (56). Примечательна характеристика, которую даёт Е.Н. Дунюшкин отношениям между русскими и чеченцами, доля которых действительно несколько увеличилась на нефтепромыслах Грозного в годы Первой мировой войны: « эпизодическое присутствие чеченцев на промыслах не давало возможности для сближения и лучшего взаимопонимания между народами, чему способствовали явные религиозные и культурно-бытовые различия, а также исторические обиды чеченцев по отношению к колонизаторам, переносившиеся на всё русское население, жившее в занятых после Кавказской войны районах» (57)

    Если определить качества социальной группы как сферу групповых, различных по степени общности потребностей, то можно утверждать, что горцы, прибегая к работе внаем, вращались, условно говоря, в «параллельной духовной сфере». Все их помыслы имели значение только в социокультурном контексте своего этноса. В результате изучения источников формирования рабочего класса, мы приходим к заключению, что возникновение на Северном Кавказе наемных рабочих – явление, связанное с включением края в орбиту общероссийской культуры. Основу работавших в промышленности рабочих составили мигранты или так называемый «иногородний элемент». Местное население если и обращалось к наемному труду, то, чаще всего, в качестве сезонных или поденных рабочих.

    Казачество, имея процент бедняков в 1,5 раза ниже, чем в Центральной России, также не стало заметным источником пополнения рабочего класса. К этому необходимо добавить, что сложившаяся веками система административного управления, как на уровне войска, так и отдельной общины, закрепленная традициями система взглядов и оценок не располагали эту социальную прослойку к изменениям характера деятельности.

    Способ целеполагания, допустимые методы и пути реализации этой цели есть составляющие мотивационной сферы субъекта. Последняя, в свою очередь, зависит не только от набора социальных возможностей, но и в большей степени от характера умонастроения личности. Надо признать справедливым мнение о том, что модернизация Северного Кавказа « … по мере своего расширения и углубления вела к усилению этноцентристских, изоляционистских импульсов среди горских народов, способствовала развитию целой системы социокультурных действий, которые были направлены на сохранение и адаптацию к изменяющимся условиям традиционных институтов, норм и ценностей» (58).

    Красноречивым примером этого является очень низкая доля горцев среди наемных рабочих в сравнении с пришлым населением, при этом процент «лишнего населения» в сельской местности у горцев значительно превосходил аналогичный показатель в центральных губерниях (в некоторых районах до 99,1 % в сравнении с 85-86 % в России и на Украине).

    Расстояния, которые приходилось преодолевать упомянутым переселенцам добираясь до промыслов и т.п., также не шли ни в какое сравнение с этим препятствием у горцев.

    Надо признать, что при слабой государственной поддержке, а зачастую и открытом административном противодействии, поколения переселяющихся на Северный Кавказ великороссов превратили этот край из почти не освоенной территории в регион со сравнительно развитой системой торговых и промышленных связей.

    Северный Кавказ в этом отношении представляет собой уникальный регион, где переплелись черты различных культур и народов. Условия этой уникальности закладывались как раз в изучаемый период. Благодаря проникновению российского капитала как составляющей этапа модернизации можно говорить о социально-экономическом росте края, повышении общего культурного уровня. Распространяющийся вширь российский капитализм, нес с собой не только привычные для него способы промышленной деятельности, но также и соответствующие способы организации социальных взаимоотношений, которые были сформированы на российской почве и складывались в контексте социокультурных особенностей метрополии.

    Итак, характерные особенности и сущность предстоящего цикла становятся очевидны в завершающей стадии текущего. Таким образом, третий малый цикл периода империи был кризисным периодом в отношении смыслоопределяющих основ всего большого цикла, но, вместе с тем, имел и свои собственные фазы подъема, гармонии и спада. Сутью третьего большого цикла (советский период) стали попытки построения нации на надэтнической основе. Начало этой тенденции выразилось в описанном здесь малом цикле (сер. ХIХ в. – 1910-е гг.).

    Гармоничное состояние социального цикла выводит Россию на новый уровень притязаний, в частности по отношению к своему инокультурному и иноэтничному окружению, однако, последующий период спада и кризиса осложняют их реализацию, что зачастую выливается в силовое давление в различных формах. Экспансия России приобретает наиболее агрессивные черты, как правило, в период  нисходящей фазы цикла.

    Северный Кавказа наиболее активно колонизуется в период, в целом совпадающий с восходящей фазой последнего малого цикла периода империи.

    Говоря о характере утверждения в данном регионе российской государственности, можно утверждать, что власти не были заинтересованы в сохранении этно- и социокультурной уникальности автохтонного населения Северного Кавказа. Мирясь с ней как с меньшим, по сравнению с вооружённым сопротивлением, злом. Российское правительство способствовало (или как минимум не препятствовало) оттоку значительной части местного населения в Турцию в 1850-1860-е гг., а также проводило переселенческую политику на Северном Кавказе, целью которой было ослабление внутриэтнических связей горцев путём водворения на равнину и раздробления целостности территорий их компактного проживания.

    Только когда переезд населения в Османскую империю приобрёл неожиданно большой размах, были предприняты меры по его сокращению и остановке.

    Наряду с этим были созданы определённые (хотя и недостаточно льготные) условия для переселения крестьян из центральных районов России. Объективно этому способствовали окончание Кавказской войны, отмена крепостного права, прокладка железной дороги и последующая интенсивная модернизация. Эти условия мы выделяем как решающие, не исключая при этом ещё ряда обстоятельств, более подробно рассмотренных нами выше.

    В отдельном ряду стоит проблема решения земельного вопроса у горцев и переход к оседлости кочевых народов Северного Кавказа, а также способы вовлечения местного населения в российское правовое пространство. Их анализ позволяет утверждать, что сохранение некоторых положений традиционного права, норм шариата, адатов и т.п. «доколонизационных» форм права горских народов рассматривалось российскими властями как неизбежное, но временное явление, призванное постепенно ввести местное население в общеимперское правовое пространство.

    Процессы модернизации, активное развитие капиталистических отношений в пореформенный период не вызвали сколько-нибудь заметного отклика у казаков и горцев. Эти группы населения стремились сохранять традиционный уклад жизни. Выпадение из привычного круга социокультурных связей для этой части населения Северного Кавказа, как правило, было связано с процессами социального и имущественного расслоения, воспринималось как вынужденное, временное и болезненно переживалось. В частности, последний тезис наиболее заметно проявляется в негативном отношении казаков к иногородним, которых они считали причиной тех общественных изменений, которые разрушали вековые традиции их общин, вели к «оскудению казачьего духа» и т.п., к чему эта часть населения региона, очевидно, оказалась не готова. Не случайно, что доля казаков и горцев среди городского и промышленного населения в сравнении с иногородними была значительно ниже.

    Можно сказать, что Кавказская война только подготовила условия для истинно русской колонизации, сущность которой выявляется в рассматриваемый период. Это, во-первых, традиционная для освоения новых территорий «народная» колонизация; во-вторых, административное переустройство региона; в-третьих, постепенное вовлечение местного населения в российское правовое поле, через сочетание имперского законодательства и правовых норм и представлений местных народов; в-четвёртых, процессы модернизации региона в пореформенный период, разрушавшие традиционный уклад местного населения (в большей части казачества, в меньшей – горского населения).

    Таким образом, в рассматриваемый период происходит постепенный переход от включения народов Северного Кавказа в государственное пространство России к их постепенному превращению в часть российского историко-культурного типа. Это явление представляет собой более сложный и длительный процесс, затрагивающий изменение основ этнокультурных характеристик народов изучаемого региона, и оно обрело зримые черты, надо полагать, уже в период следующего большого социального цикла.

    Примечания

    Акты Кавказской археологической комиссии. Отчет генерала - фельдмаршала Барятинского А.И. за 1855 — 1859 гг., Т.12. – С. 622.

    Матвеев В.А. Этнодемографические процессы на Северном Кавказе ХIХ – ХХ вв.// Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа. – Армавир, 2000. – С. 17.

    Этнокультурные проблемы Северного Кавказа: социально-исторический аспект/ Под ред. А.И. Шаповалова. – Армавир: ИЦ АГПИ, 2002. – С. 90.

    Там же.

    Шебзухова Т.А. К вопросу о пореформенной колонизации Северо-Кавказского региона.)// Северный Кавказ: геополитика, история, культура. Материалы всероссийской научной конференции. Ч. 2. – М. – Ставрополь, 2001. - С. 59.

    Куприянова Л.В. Города Северного Кавказа во второй половине XIX в. — М., 1981. – С. 141.

    Наша железнодорожная политика. — СПб., 1910, Т.2. – С. 34.

    Покшишевский В.В. К географии дооктябрьских колониальных процессов на Северном Кавказе: историко-географический очерк. — М., 1948. – С.35.

    Там же. – С. 42.

    Ратушняк В.Н. Сельскохозяйственное производство Северного Кавказа в кон. ХIХ — нач. ХХ вв. — Ростов-н/Д.: Издательство РГУ., 1989. – С. 33.

    Шебзухова Т.А. Указ. соч. – С. 60.

    Ратушняк В.Н. Указ. соч. – С. 14.

    По страницам истории Кубани: краеведческие очерки. Под ред. В.Н. Ратушняка. — Краснодар, 1993. – С. 108.

    Кашежева Г.М. Хозяйственное освоение Терской области в пореформенный период. Диссертация... канд. ист. наук. — М., 1986. – С. 64.

    Котов  С.Н. Взаимоотношения казачества и иногороднего населения Северного Кавказа.)// Северный Кавказ: геополитика, история, культура. Материалы всероссийской научной конференции. Ч. 1. – М. – Ставрополь, 2001. - С. 251.

    Цит. по.: Котов  С.Н. Взаимоотношения казачества … - С. 253.

    Шебзухова Т.А. Указ. соч. – С. 61.

    Там же. – С. 63.

    Яковлев С. Ю. Индустриальная модернизация на Северном Кавказе в конце ХIХ – начале ХХ вв. .)// Северный Кавказ: геополитика, история, культура. Материалы всероссийской научной конференции. Ч. 2. – М. – Ставрополь, 2001. - С. 56.

    Куприянова Л.В. Указ. соч. – С. 163.

    Население Кубанской области по данным вторых экземпляров листов переписи 1897 года. Под ред. Л.В. Македонова. – Екатеринодар, 1906.

    Цит. по.: Голованова С.А. Регинальные группы казачества Юга России: опыт системного анализа. Армавир: ИЦ АГПИ, 2001. – С. 100.

    Там же. – С. 102.

    Население Кубанской области … - С. 580.

    Лурье С. Российская империя как этнокультурный феномен// Общественные науки и современность, 1994, № 1. – С. 58.

    Бердяев Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. — М., 1990. – С. 21.

    Лурье С. Указ. соч. – С. 57.

    Погожин В.П. Кавказские очерки.  — СПб., 1910. – С.269.

    Лурье С. Указ. соч. – С. 56.

    Ратушняк В.Н. Указ. соч. – С. 24.

    Там же.

    Христианович В.П. Горная Ингушетия. — Ростов-н/Д., 1928. - С.11.

    Волкова Н.Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в ХVIII – нач.ХХ в. — М., 1974. – С.230.

    Миллер В., Коваленский М. В горских обществах Кабарды// Вестник Европы. Т.19, 1884, — С.548.

    Кабегкаев М.А. Социально-экономическое развитие Северной Осетии в пореформенный период. Дисс… к.и.н. – Орджоникидзе, 1974. – С.67.

    Колосов В.Н. Чечено-Ингушетия накануне Великого Октября. – Грозный,  1968. – С.14.

    Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Т.65,67,68.

    Волкова Н.Г. Указ.соч. С.232.

    Османов Г.Г. Генезис капитализма в сельском хозяйстве Дагестана. – М.,  1984, — С.142, 143.

    Ортабаев Б.Х. Социально-экономическое развитие Северной Осетии  в период империализма в России (1890-1917): Автореферат. Дисс… к.и.н., — Орджоникидзе, 1969. – С.11.

    Там же. С.13.

    Кавказский календарь на 1867 г. – Тифлис, 1866, — С.297.

    Сборник сведений о Кавказе. – Тифлис, 1872, Т.2. – С.89.

    Казбеков Г.В. Формирование и развитие рабочего класса в Северной Осетии. - Орджоникидзе, 1963, — С.23.

    Грозненский рабочий – 1928. – 28 июня.

    Хасбулатов А.И. Развитие промышленности и формирование рабочего класса в Чечено-Ингушетии (к.ХIХ – нач. ХХ вв.) – М., 1994, — С.79.

    Шигабудинов М.Ш. О роли коренного населения в пополнении рабочих нефтяных промыслов Грозного в начале ХХ века // Известия СКНЦВШ, — 1981, № 3, — С.66-69.

    Хасбулатов А.И. Указ.соч. - С.84.

    Куприянова Л.В. Указ. соч. – С.172.

    Материалы по истории Осетии. Т.3, - Дзауджикау, 1950, — С.157.

    Никонов А.В. Национальный фактор в социально-экономическом развитии регионов в границах отечественной государственности (90-е гг. ХIХ – 20-е гг. ХХ вв.). Автореф. д.и.н. – М., — 1995. С.18-19.

    Колосов Л.Н. Указ.соч. - С.148.

    Там же.

    Там же.

    Там же. – С. 149.

    Мужев И.Ф. Горцы Северного Кавказа на пути к Великой Октябрьской социалистической революции. — Нальчик, 1971, — С.35.

    Дунюшкин Е.И. 1917 год: русско-чеченские контакты// Вопросы Северо-Кавказской истории. Вып. 1. – Армавир, 1996. – С.74.

    Этнокультурные проблемы Северного Кавказа … - С. 98.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 9      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.