ГЛАВА 3. КОНФЛИКТ КАК ФАКТОР ЭТНОКУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ И ПРОБЛЕМА КОЛОНИЗАЦИИ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА - Россия и Северный Кавказ в дореволюционный период - В. Г. Шнайдер - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 9      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.

    ГЛАВА 3. КОНФЛИКТ КАК ФАКТОР ЭТНОКУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ И ПРОБЛЕМА КОЛОНИЗАЦИИ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА

    Конфликт как способ взаимодействия российского государства и народов Северного Кавказа имеет давнюю историю. Характер его протекания (чередования латентных и актуализированных состояний) неравномерен и зависит, в целом, от фаз социальных циклов в России. «Конфликт ценностей возникает на основе существенных различий и даже несовместимых элементов в ценностных структурах различных народов. Формирование ценностных систем протекает на этапе ранней социализации этноса, когда складываются такие важнейшие нормы и ценности, как отношение к человеку и личности, к соседним народам и взаимодействию с ними … другими словами, когда складываются основные принципы морали и нравственности» (1). Вот почему чрезвычайно важно проследить историю конфликта как части истории региона, как составляющую оценки и самооценки его сторон, а также выяснить какие стереотипы и клише формируются в его ходе.

    Рассмотрение истории присоединения Северного Кавказа  как, своего рода, «анатомии конфликта» тесно связано с вопросом о его колонизации: как понимать военные операции, миграционные процессы, административные и другие преобразования вплоть до пореформенного периода? (Ему мы посвятим отдельные главы). Ответ на этот и другие поставленные выше вопросы мы попытаемся дать в этом разделе.

    Значение конфликта как фактора этнокультурного взаимодействия на Северном Кавказе намного шире, чем противопоставление типа «Россия – Кавказ». Возьмёмся утверждать, что в системе этнокультурной самоидентификации Северо-Кавказских народов конфликт как социальный феномен занимает довольно заметное место.

    В период, завершившийся Кавказской войной (конец второго малого цикла периода империи), вполне сложились образы оппонирующих на Северном Кавказе сторон в их взаимных представлениях друг о друге. Осмелимся предположить, что характеристики этих образов определили особенности последующего этапа интеграции Северного Кавказа в историко-культурное пространство России, что происходит уже в пореформенный период и что по своей значимости и качеству происходивших  процессов представляет предмет исследования отличный, от того, который мы предполагаем затронуть в данной главе.

    Мы не ставим перед собой цели непременно обосновать значение конфликта как базового явления в этнической самоидентификации различных групп населения Северного Кавказа. Трактовка такого рода, безусловно, обеднила бы наши подходы. Мы пытались избежать резких оценок и конъюнктурности выводов, которые можно было бы сделать из нижеследующих рассуждений. В работе предпринята попытка рассмотреть феномен конфликта в самом общем виде, затрагивая его этнокультурные и геополитические характеристики применительно к Северному Кавказу дореволюционного периода. Нельзя при этом отрицать, что конфликт (в указанных выше параметрах понятия) стал одним из важнейших условий формирования этнической картины Северного Кавказа, с одной стороны, и занял заметное место в этнокультурной характеристике северокавказского населения, с другой.

    Северный Кавказ, являясь зоной столкновения государств, представляющих различные историко-культурные типы, на протяжении столетий представлял собой регион нестабильности. Несмотря на это, хорошо известны примеры взаимовлияния казачьей и горской культуры и быта (см. напр. 2). Данное явление не противоречит заявленному тезису, так как и казаки и горцы (в большей или меньшей степени) в этнокультурном смысле маргинальны. Это утверждение не покажется излишне резким или недостаточно обоснованным, если более внимательно рассмотреть данные социумы с позиций тех исторических типов культуры, к которым они тяготеют — российскому и арабо-исламскому. Длительное проживание в непосредственном соседстве не могло не сказаться не только на бытовом, экономическом, военном и другом уровнях, но даже, в известной мере, на этническом типе. «Терские ведомости от 1892 года писали: «Браки между горцами и казаками составляли в стародавнее время самое заурядное явление, и путем смешения образовался особый тип гребенского казака… Поразительная физическая красота и крепость этого типа общеизвестна…Сплошь и рядом средь казаков часто попадается тип красавца-горца» (3). Речь идет, правда, о периоде, предшествовавшем Кавказской войне.

    Нельзя преуменьшать роль Кавказской войны как конфликтогенного фактора, но и абсолютизировать тоже не стоит. К слову сказать, концепция С.П. Хантингтона о столкновении интересов мегацивилизаций как факторе, определяющем в целом внешнеполитическую ситуацию, как на современном этапе, так и в исторической ретроспективе, представляется весьма плодотворной. Согласно данной концепции, «Северный Кавказ рассматривается как составная часть «метарегиона нестабильности», Россия — как core states (сердцевинное государство) православной цивилизации, а процессы на Северном Кавказе — как столкновение российского государства с этническими группами, принадлежащими к другой цивилизации» (4).

    Кавказская война представляет собой чрезвычайно важный этап, изменивший этническую картину региона, причем в ряде случаев бесповоротно. Вместе с тем, включение Северного Кавказа в качестве составляющей российского государства шло и другими способами. Особенно интенсивно это происходило в периоды гармонии, для которых характерны интеграционные процессы в российском государстве. Напомним, что мы исходим из тезиса о том, что «в российской цивилизации доминирует мобилизационный социотип развития. Базовыми культурными архетипами являются этатизм, патернализм, социоцентризм» (5). Мы посчитали возможным оставить в этой цитате термин «цивилизация», полагая, что в данном контексте он вполне мог бы быть заменён, без потери смысла, на «государство». Для горских народов ни этатизм, ни, тем более, патернализм не являлись доминантами их социотипа. Социоцентризм носил узкорелигиозный, общинный или этнический характер (можно говорить о двух его уровнях). Российский же историко-культурный тип складывается и функционирует как поликонфессиональное и поликультурное целое, тяготеющее, при этом, к крепкой государственности. Арабо-исламский тип культуры основан на конфессиональном единстве при отсутствии единой государственности и, более того, общепринятой политической системы.

    В этом плане, политическая пестрота организации горских сообществ может считаться негативным фактором, главным образом, с европо – или даже российско-центристских позиций. Другой вопрос — этническая идентификация.

    По мнению Н.Г.Скворцова, «речь идет о такой специфической форме идентификации, которая заключается в соотнесении человеком некоторых составляющих собственной определенности с рядом характеристик группы, к которой он себя причисляет. Тем самым этничность как этническая идентичность состоит в субъективном, символическом или эмблематичном употреблении какого-либо аспекта культуры, чтобы отличать себя от других групп … Национальный менталитет можно определить как систему осознанных когнитивных и ценностных ориентаций этничности на уровне повседневной жизни» (6).

    Другими словами, всякая идентификация, применительно к этносу, это, прежде всего, самоидентификация. И если в конфессиональном плане горцам был близок тезис «Мы мусульмане», то в этническом смысле аналогов такому утверждению не было. «Горные хребты послужили этническими и политическими границами. Значительная природно-географическая изоляция, трудности дорожного сообщения препятствовали развитию торговых, хозяйственно-экономических и политических связей между жителями гор, равнин и предгорий. Обособленность общин делала чужим даже жителя соседнего села» (7). Характерной чертой региона является необычайная этнолингвистическая пестрота, одной из причин которой стала исторически сложившаяся роль Северного Кавказа как перекрестка этнических миграций, другой — все та же природно-ландшафтная разобщенность.

    Таким образом, понятие конфликта как условия этнокультурной самоидентификации не следует упрощать до соотношения типа «горцы-казаки» или т.п. Как и любая этническая идентификация начинается (или должна начинаться) с самоидентификации, так и любой конфликт есть логическое следствие противостояния, а прежде — противопоставления. И если рассматривать этногенетические качества автохтонного населения Северного Кавказа, то противопоставление «мы — окружающий мир», находящее конкретно-историческое воплощение в формировании этнических групп, и есть определяющая той самой «…этничности на уровне повседневной жизни», выражаемой термином «национальный менталитет». Иначе и не могло быть. И никакой другой подход, взгляд на себя и мир не позволил бы самосохраниться сравнительно малочисленным народам, населяющим Северный Кавказ, в течение столь продолжительного отрезка времени. А наиболее ярким примером могли бы служить народности Дагестана.

    Поэтому в этнической самоидентификации горцев представляется возможным оговорить, как непременное условие — противопоставление собственной этнической группы ближайшим соседям. Наличие отдельных, сходных стереотипов поведения у Северо-Кавказских народов позволяет говорить о выработке ими способа сосуществования в условиях, чреватых конфликтами, результатом чего и стала известная социокультурная близость. Впрочем, значение последней не стоит преувеличивать: на уровне повседневности наличие различных стереотипов поведения, безусловно, имеет место. Так, например, В.А. Авксентьев отмечает, что «… в культуре народов Кавказа столь большое место занимают обычаи миротворчества, побратимства, гостемриимства, представляющие собой, по существу, механизмы сосуществования народов в потенциально конфликтной среде. Глубинные причины этнических конфликтов на Северном Кавказе заключаются в исключительно противоречивой этнической структуре региона, сочетающей этносы совершенно различных культурно-хозяйственных типов (равнинные и горские, кочевые и оседлые и др.)» (8).

    Таким образом, рассуждая пока только в рамках анализа основ межэтнических отношений горцев, надо признать, что противопоставление «мы-они», доминирующее в этнической самоидентификации, нередко оборачивалось на Кавказе противостоянием, и его логическим следствием — конфликтом. Это обстоятельство было чрезвычайно важным в условиях сравнительно ограниченных людских ресурсов (взять как антитезу европейские государства или Россию), когда, по существу, каждый мужчина был воином. Трудно согласиться с тезисом, «…что многонациональный Кавказ не знал межэтнических войн. Не случайно кабардинский писатель Алим Кешоков писал, что история Кавказа от века писалась саблями. С другой стороны, народы Кавказа выработали уникальные механизмы поддержания мира в этой чреватой конфликтами среде, помня, что «один выстрел на Кавказе звучит сто лет» (достаточно вспомнить обычаи куначества и аталычества). Подобный образ жизни и похожие обычаи можно увидеть у многих народов эпохи военной демократии, когда междоусобные конфликты, войны и набеги веками являлись нормальным образом жизни» (9).

    Не случайно все попытки политического объединения Северо-Кавказских народов, проекты с приставкой «пан» — довольно быстро терпели неудачу. По мнению известного русского философа Г.П. Федотова, «там, где как на Кавказе живут десятки племён, раздираемых взаимной враждой, только справедливая рука суперарбитра может предотвратить кровавый взрыв, в котором неминуемо погибнут все ростки новой национальной жизни» (10). Ценность этого замечания вовсе не в том, что  им можно было бы оправдать присоединение Северного Кавказа к России, а именно о России и говорит Федотов, а в том, что здесь, на наш взгляд, совершенно верно подмечена суть этносоциальной эволюции местных народов. «Суперарбитром» для Кавказа на протяжении его многовековой истории далеко не всегда была только Российская империя. То есть, присутствие некоего внешнего арбитража в решении внутренних, собственно кавказских проблем, это неотъемлемая часть урегулирования многих конфликтов. При этом, не всегда следует говорить о межэтнических конфликтах. Зачастую внешнеполитический фактор использовался для отстаивания своих интересов различными социальными группами внутри одного этноса. «Следует подчеркнуть, что вопрос о присоединении к России чаще всего первой ставила феодальная знать, явно стремившаяся с помощью сильной власти русского царя укрепить своё положение. Прорусской ориентации часто придерживались и широкие слои населения, надеясь, что русские власти защитят их от притязаний «своих» верхов» (11).

    Сохранение независимости, в самом широком смысле слова, было непреложной составляющей стремлений (вплоть до личностных мотиваций) автохтонного населения  рассматриваемого региона. Принятие христианства, а позже переход в магометанство, - очень символичный факт в характеристике Северного Кавказа как социокультурного пространства. Колеблясь между христианским и исламским типами культуры, Северо-Кавказские народы никогда не стремились стать органичной частью одной или другой государственной системы, из всех способов общественно-политической и культурной эволюции предпочитая следовать своим, пусть и весьма «мозаичным», доминантам социотипа.

    Однако, конкретно-историческая ситуация складывалась таким образом, что это стремление не могло быть реализовано окончательно, то есть выражено в формировании собственной цивилизации. Основных причин тому было, на наш взгляд, четыре: 1) Северный Кавказ не представлял собой социокультурной и этнической целостности; 2) регион оказался зоной столкновения цивилизаций (если рассматривать это понятие как социальное воплощение определённого исторического типа культуры), обладающих значительно превосходящим людским, экономическим, военным и т.п. потенциалом; 3) процесс нациестроительства и в России, и в Турции, и в Иране был в целом завершен, в отличие от Северного Кавказа; 4) имперские устремления упомянутых государств, как фактор, свойственный внешней политике любой крупной державы (особенно если речь идёт о периодах относительной социальной гармонии).

    Структура конфликта, и шире — конфликтогенные факторы, возникшие в процессе освоения, и, будем прямо говорить, завоевания Россией Северного Кавказа необычайно сложны и многообразны. «Этнический конфликт — прежде всего конфликт культур, конфликт ценностного отношения к действительности» (12). Представители различных типов культуры имели, соответственно, и различные мотивационные характеристики, а также поведенческие доминанты. Осложняло ситуацию и то, что «…ценностные системы этносов будут тем более различными, чем более различными были природные и исторические условия в эпоху становления этносов… Так наибольшие ценностные различия можно обнаружить у равнинных и горских народов, у народов, сформировавшихся как кочевые и оседлые. В стадиальном аспекте существенные расхождения в ценностных системах, вплоть до несовместимых, будут, например, у народов, полностью прошедших этап нациестроительства, и народов, находящихся на стадии распада родоплеменного строя» (13). Даже поверхностный взгляд на проблему этнокультурного взаимодействия русских и горцев позволяет выявить противоречия по каждому из упомянутых тезисов.

    Внешней геополитической проблемой Кавказ окончательно становится для России уже в конце ХVIII в. Именно в этот период времени стало определенно ясно, что включение Северного Кавказа в состав Российской империи является той задачей, которую необходимо решать исключительно исходя из собственных мотивов и интересов.

    Очевидно, что присоединение христианской Грузии отводило Северному Кавказу роль анклава на территории Российской империи. Следует обратить внимание на то, что существование этого анклава на протяжении нескольких десятилетий не просто как «осаждённой крепости», а территории, где возникло и успешно существовало около тридцати лет довольно крупное для этого региона государство; случай для российской истории беспрецедентный. Российской ментальности чуждо терпимое отношение к такого рода «островам», окруженным, пусть и формально, подконтрольными территориями. Грузия в своем культурно-типологическом портрете мало походила (да и походит) на Россию. Первоначально в экономическом отношении царской казне она не приносила никакой прибыли. Так, даже те налоги, которые поступали от местного населения, использовались полностью на территории самой Грузии. Однако, стратегически это было очень важное приобретение, и Северный Кавказ, с его непокорными горцами, становится досадной помехой, не считаться с которой уже не было возможности.

    Восходящая фаза и гармоничное состояние второго малого социального цикла периода империи решили судьбу Северо-Кавказских народов: для России не было уже другого выбора в определении отношений с ними кроме их подданства.

    Для горцев начало активной фазы присоединения Северного Кавказа приобрело значение этнического конфликта. Например, отношение горцев к черноморским казакам начинает заметно изменяться уже в конце XVIII века. Усиление позиций России на Северо-Западном Кавказе вызвало противодействие Турции и про-турецки настроенной знати. Несмотря на то, что первоначально обострение отношений носило, очевидно, сугубо политический характер, а не коренилось в  национальной психологии (14), конфликт, как элемент взаимоотношений горцев и казаков, постепенно становится  одной из неотъемлемых составляющих повседневности населения Северного Кавказа уже на рубеже XVIII и XIX веков.

    Первоначально набеги горцев носили, в основном, разбойничий характер, главной своей целью имея «пленопродавство», и только с начала 1830-х годов, когда Россия начинает более активно реагировать на эти набеги, у горцев стали активно формироваться «духовные причины», обосновывающие их действия (15). «Только в 1840-х годах, когда российская военная администрация стала ещё активнее принуждать горцев «покориться», создав в 1840 г. новую Лабинскую Линию; когда от третьего имама Чечни и Дагестана Шамиля в Закубанье прибыли его первые наибы – тогда в идеологии сопротивления «немирных» горцев явственно проявились элементы освободительного характера их борьбы» (16).

    После российско-турецкой войны 1828-1829 гг. происходит формальное присоединение Северо-Западного Кавказа к Российской империи. Отношения российского государства и горцев переходят в иную плоскость. Необходимо уточнить, что, как и многие другие вехи статусного изменения населения Северного Кавказа, как до, так и после 1829 года, результаты Адрианопольского мирного договора были очевидны только одной стороне, а именно – России. «Большинство горцев далеко не сразу (а какая-то их часть вообще никогда) осознало, что с окончанием российско-османской войны в их статусе произошли кардинальные изменения. Сами черкесы никогда не считали себя под властью турок … и в лучшем случае они были для них союзниками в войнах, единоверцами и торговыми союзниками в «пленопродавстве» (17). Адрианопольский мир, таким образом, ярко высвечивает отношение России и Турции к горским народам Северного Кавказа как к субъекту реализации своих геополитических амбиций, а не как к равноправному партнёру внешнеполитического диалога. Для обеих империй было очевидно, что данный регион, равно как и его население, со временем должен оказаться в составе государственной системы одной из них. Позволим себе  предположить, что это был один из факторов, изначально придававший содержанию диалога (политического, межкультурного и т.п.) на Северном Кавказе конфликтную форму. Такого рода «непонимания» были, как уже отмечалось, обычным явлением во взаимоотношениях России и Северного Кавказа. В их основе лежало также и то обстоятельство, что стороны данного диалога принадлежали к различным историко-культурным  типам, а это означает присутствие различий в сущностных характеристиках их мировоззренческих моделей. Например, горцы далеки были от норм правовой культуры европейских государств, и, естественно, руководствовались нормами мусульманского права, для которого, в частности, было характерно то, что «любой международный договор, заключённый с неверным государством, может быть нарушен владетелем мусульманского государства, если это нарушение приносит пользу этому государству» и что «клятва в отношении неверного не имеет обязательной силы для мусульманина» (18).

    Вместе с тем, ещё годом ранее (1828) Гази-Магомед объявил «священную войну» пророссийским силам и ставленникам России в Дагестане, а недолгое время спустя и всем «неверным». Таким образом, на рубеже 1820-1830-х годов уже вполне оформился антагонистический характер конфликта на Северном Кавказе, в котором оказались, с одной стороны, российское государство, а с другой - ряд этнических групп данного региона. «Война стала приобретать не только антироссийский, но и антирусский, и антихристианский характер» (19).

    После заключения Адрианопольского мирного договора Николай I писал Паскевичу: «Кончив, таким образом, одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждении прямых польз гораздо важнейшее – усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных» (20). Очевидно, что с точки зрения русского монарха, выбор у горцев был невелик. Например, политической независимости не предусматривалось вовсе. А именно это стало главным в долгой и изнурительной Кавказской войне.

    Традиционно начало активных наступательных действий в ходе Кавказской войны связывают с деятельностью Ермолова. Отношение царского генерала к горцам широко известно. Великодержавник, ветеран войны 1812 года наиболее отчетливо воплотил в своих действиях имперские устремления правящих кругов, реализуя эти планы слишком откровенно. Чем же примечательна и показательна фигура Ермолова? Известное мнение о Петре I, что он боролся с варварством варварскими методами, вполне применимо и к Ермолову. Будучи хорошо, по-европейски образованным, преклоняясь перед ценностями западной цивилизации, он не мог терпимо относиться к столь удаленным от его идеалов традициям и культуре, каковыми обладали горцы Северного Кавказа. А в способах достижения своих целей Ермолов придерживался деспотических методов, очень далеких от западного «либерализма». В этом, надо сказать, он был очень близок декабристам, с той только разницей, что они предполагали, а Ермолов располагал.

    «Кавказ, — говорил Ермолов, — это огромная крепость, занимаемая многочисленным, полумиллионным гарнизоном. Надо штурмовать ее или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду…» (21).

    Вскоре после отставки Ермолова возникает имамат горцев Дагестана и Чечни. Надо полагать, катализатором процесса генезиса данного государственного образования послужили крайне радикальные действия царской армии. Действительно, характер государственной системы имамата вполне можно  охарактеризовать как военизированный, где «… с самого начала имамы имели в своем распоряжении готовую высокомобильную силу — все мужское население, состоящее из воинов» (22). Таким образом, элементы конфликтности были заложены в самое основание государственного строительства периода имамата. Очень показательны дополнения к шариату, которые в виде инструкций, исходивших от самого Шамиля, получали наибы, в дальнейшем доводя их до широких масс населения. «Такими, например, были… запрещение контактов с русскими, обязательство принимать медные русские монеты, отчеканенные в Тифлисе, которые горцы отказывались использовать, … инструкции беречь жизнь русских гарнизонов, которые «сдавались, и убивать тех, которые сопротивлялись» (23). Здесь отчетливо прослеживается деиндивидуализация отношения и абстрактная оценка русских горцами. Другими словами, беспощадное отношение к тем, кто сопротивляется, и «рачительное» и «бережное» использование тех, кто сотрудничает, было характерно для обеих противостоящих сторон в череде конфликтов на Северном Кавказе.

    Отдельно следует сказать о казачестве. Казаки не могли стать достаточной силой для покорения Кавказа. В количественном смысле они были не настолько многочисленны, а в социокультурном недостаточно абстрагированы от противника. «В дореформенный период, несмотря на боевые действия, часть казаков сохраняла в горах кунаков и родственников, знала их язык, обычаи. В условиях противостояния некоторые из казаков колебались между двумя культурами, демонстрируя признаки маргинальной этнической идентичности» (24). Широкую известность получило, например, «Дело Атарщикова», сотника, перебежавшего на сторону горцев и в 1840-е годы не только активно принимавшего участие в военных действиях на их стороне, но и ведшего пропагандистскую работу среди казачества, солдат и офицеров царских войск, призывая последовать его примеру. Исследователи отмечают, что данный случай не был единичным – казаки действовали, в том числе и в качестве командиров отрядов, на стороне горцев вплоть до окончания Кавказской войны (25).

    В восприятии казаков горцы не были достаточно деиндивидуализированны для идеала окончательной победы. По этой причине на определённом этапе ведущая роль в покорении Кавказа переходит к российскому государству, в числе составляющих которого не последнее место, в данном случае, занимают регулярные войска. В ходе Кавказской войны Россия представлена на Кавказе не эпизодически, не фрагментарно – посредством одной из своих субэтнических групп, а выступает уже как мощное имперское государство, созданное одним из наиболее значительных в мире суперэтносов.

    Для нас наиболее важно определить, как фактор конфликтности влиял на принятие решений и формирование способов достижения целей и, собственно, качество самих этих целей в ходе включения Северного Кавказа в государственное пространство России. В этом смысле особый интерес представляет то, какие планы рассматривались и предлагались в XIX веке по «умиротворению» Кавказа. Попытаемся разобраться хотя бы в самых общих тенденциях.

    В 1775 г. губернатором Астрахани П. Кречетниковым был предложен один из самых амбициозных планов управления народами Кавказа. П. Кречетников был не первым, кто считал, что «…самым надёжным способом искоренения варварских обычаев и усмирения местных жителей стало бы их обращение в христианство» (26). Предлагался и ряд конкретных мер, среди которых развитие просвещения, торговли, смешанные браки, а также цель: «и посредством сообщения нашего народа совсем их язык, яко не имеющий своего основания, и обычаи истребить» (27). План Кречетникова от предшествующих подобных проектов отличала особенная тщательность проработки. Не оставляла двоякого впечатления и его конечная цель: поэтапная ассимиляция народов Северного Кавказа.

    Первая четверть XIX века, богатая внешнеполитическими событиями, что свойственно гармоничным состояниям социальных циклов, привнесла в процесс освоения Северного Кавказа российским государством новое значение и новый смысл – его завоевание. Мнений и проектов покорения Кавказа было множество. Об этом писали крайне радикально настроенные декабристы — Лунин, Пестель, близкие им прогрессивные люди своего времени — Розен, Раевский-младший Также это проекты государственных чиновников и (или) непосредственных участников Кавказской войны таких, как Серебряков, Лофицкий, Бороздин, Бюрно, Вельяминов, Мордвинов и некоторых других. Главный вопрос – в чём был истинный смысл завоевания Кавказа – не находил достаточно внятных и очевидных вариантов ответа. По мнению Я. Гордина, « … ответы на эти вопросы были столь туманны и противоречивы, что длительное время официальные публицисты и государственные мужи не рисковали даже их ставить…. Как всегда бывает в подобных случаях, проблемой занялись аутсайдеры» (28). Под «аутсайдерами», в частности, понимаются автором декабристы и близкие им по взглядам современники событий. Отметим, что большинство таких проектов отличал резкий радикализм в решении кавказского вопроса. Например, Пестель предлагал самым решительным образом покорить все народы, живущие в этом регионе, а затем разделить их на две категории: «мирные» и «буйные». И далее у Пестеля, так уважаемого будущими поколениями революционеров, следует потрясающий по своей прозорливости пассаж, который мы позволим себе привести без изъятий: «Первых оставить в своих жилищах и дать им российское правление и устройство, а вторых силой переселить во внутренность России, раздробив их малыми количествами по всем русским волостям и 3) Завести в Кавказской земле русские селения и сим русским перераздать все земли, отнятые у прежних буйных жителей, дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних (то есть теперешних) его обитателей и обратить сей край в спокойную и благоустроенную область русскую» (Павел Пестель. «Русская правда», С. 167.) (29). Ровно через 120 лет несбывшийся план декабриста суждено было почти в точности реализовать более успешным революционерам и прагматичным политикам. Если говорить об истории идеи депортации как способа решения сложных этнических задач в России, то, очевидно, Павел Пестель мог бы занять одно из первых мест среди её ранних приверженцев, а в отношении народов Северного Кавказа и вовсе – первое. Не был сторонником компромиссного решения кавказского вопроса и Лунин, сетуя на то, что «внутренняя часть обширной территории, вдающейся в пределы империи, по-прежнему находится во власти нескольких полудиких народцев…» (30). Несколько отличался по взглядам Розен, более основывавшийся на английском опыте, акцентировавший внимание на цивилизаторской миссии России, на силе убеждения и демонстрации «плодов экономического преуспеяния» (31). Однако большая часть общества желала осознания цели Кавказской войны, её глубокого нравственного значения, исторической оправданности. Об этом писал П. Зубов, автор первого обзорного сочинения о военных действиях на Кавказе и в Закавказье первой трети XIX века, затрагивали эти проблемы А.С. Грибоедов и А.С. Пушкин. «Недостаточность, психологическая неубедительность цивилизаторской и экономической оправдательных доктрин стали очевидно ясны в период фатальных неудач русской армии на Кавказе» (32). Другими словами, в период, приближающий Россию к состоянию мягкого социального кризиса середины XIX в., ставшего завершением второго малого цикла периода империи.

    Спасение единоверной Грузии от порабощения Османской империей было слабым, но, по существу, единственным более или менее состоятельным аргументом в оправдание Кавказской войны. Слабость его заключалась в том, что горские набеги едва ли могли нести реальную угрозу независимости Грузии. Поэтому «виноваты» они, оказывались, главным образом, в том, что имели несчастье жить на территории, отделявшей южные рубежи России от Закавказья. К тому же, подавляющее большинство горского населения было мусульманами.

    Как мы уже отмечали во второй главе, никаких действенных результатов по «замирению» горцев путём привлечения на сторону России «благами цивилизации», попытки их христианизации и т.п. не дали. Конфликт как способ и основа взаимодействия на Северном Кавказе уже в первой четверти XIX века приобрёл вполне зримые черты. До сих пор мы говорили, главным образом, о проектах, так сказать, «на бумаге». Наиболее действенно осуществляемым планом в итоге оказались идеи Ермолова, суть которых сводилась к укреплению кордонных линий, карательным операциям против «не мирных» аулов, вырубке лесов и т.п. силовым мерам (33).

    Характерное для многих проектов периода активных военных действий на Кавказе суждение высказывает ветеран кавказской войны Л.М. Серебряков. Примечательно то, что делает он это в довольно пространном очерке об истории утверждения России на Кавказе с XVI века и до 1841 года, который заканчивается разделом «Меры для успешного покорения Кавказа и для прочного водворения спокойствия». Собственно меры, предлагаемые Серебряковым, мало чем отличаются по своему стратегическому замыслу от тех, что предлагал и частью реализовал Ермолов. Эпиграфом к предложениям Серебрякова можно было бы поставить его же вопрос: «Каким образом народ хищный, воинственный, полудикий покорится мирным соседям?», на который ветеран отвечает так: «Кажется, вопрос состоять должен в том только, каким образом употребить оружие, дабы вернее достигнуть цели, приспособляя и другие меры как вспомогательные и второстепенные» (34). Главным образом, именно так и действовало царское правительство.

    Таким образом, говоря о периоде, предшествовавшем Кавказской войне, и о войне собственно, надо констатировать факт: у людей, силами которых осуществлялось завоевание Северного Кавказа и первоначальное заселение отвоеванных территорий, четкого представления о мотивах их деятельности и пребывания здесь не было. Это обстоятельство крайне важно для понимания существа рассматриваемой проблемы, ибо Россия никогда не имела какой-либо четкой доктрины колониальной политики (как, например, это было у Англии). В целом, надо подчеркнуть, в этом вопросе народное сознание коррелировало с политикой правящих верхов (35). Это один из тех случаев, когда, практически, не было расхождений в чаяниях народа и действиях царского правительства. Уникальность освоения Северного Кавказа как раз и заключается в том, что правящие круги, и, конкретно, царствующие особы полагали необходимым непременное завоевание и освоение Северного Кавказа, а первоначальной инициативы (как дело было, например, с Сибирью) от масс крестьянства или казачества было недостаточно. В условиях же острого вооруженного конфликта, чрезвычайно важен был ясный и четкий мотив действий, в противном случае, он грозил превратиться в затяжной. Что и произошло.

    Из разговора Николая I с доверенным лицом нового кавказского наместника М.С.Воронцова, 26 сентября 1846 года: «Слушай меня и помни хорошо то, что я буду говорить. Не судите о Кавказском крае, как об отдельном государстве. Я желаю и должен стараться сливать его всеми возможными мерами с Россиею, чтобы все составляло одно целое» (36).

    Приведенное здесь высказывание императора весьма красноречиво. Оно представляет собой благодатную почву для культурологического, исторического и семантического анализа. Мы посчитали возможным привести его как иллюстрацию генеральной тенденции российских устремлений на юг и отношения к Северному Кавказу.

    Принимая во внимание «все возможные меры» присоединения Северного Кавказа, надо выделить те из них, которые были направлены на унификацию социальных и правовых норм. Этот вопрос играет важную роль в контексте проблем, рассматриваемых в данной главе. Характер преобразований в социальной и правовой сферах, на первый взгляд, даёт возможность говорить о благонамеренном отношении царских властей к горцам и таком же свойстве данных нововведений. Так ли это, и насколько вообще можно ставить вопрос таким образом?

    Надо подчеркнуть, что в правящих кругах России не было единого подхода к тому, какую политику проводить в отношении местного населения Кавказа. На наш взгляд, в главном, два мнения можно считать полюсами правительственных «метаний». Это, в частности, убеждение князя А.И. Барятинского, что «Единственным средством прочного утверждения нашего в Закубанском крае признано водворение казаков на передовых линиях, чтобы постепенно стеснять горцев и лишать их средств к жизни. Нет причины щадить те племена, которые остаются враждебными, государственная необходимость требует отнятия у них земель» (37). Это мнение высказано не частным лицом, а главнокомандующим Кавказской армией на завершающем этапе войны. Нам представляется, что в итоге более полно характеризует устремления и мотивы всех административных и правовых новаций царской власти на Кавказе мысль видного государственного деятеля России XIX века Д.А. Милютина: «Чтобы горцы терпеливо несли иго русского владычества, одно необходимое условие то, чтобы они были убеждены в неприкосновенности их религии, обычаев и образа жизни… Мы должны всеми силами стараться согласовать наше владычество с интересами самих горцев как материальными, так и нравственными» (38).

    Очевидно, что уже в ходе Кавказской войны, как завершающего и исторически предопределённого периода силовой фазы включения региона в государственное пространство России, приходилось думать о том, как собственно оно будет устроено после окончания военных действий? Поскольку успехи в данной войне были переменчивыми, и регионы Северного Кавказа постепенно вовлекались в состав российской административной и правовой системы, постольку и способы были вариативны. Общим же на всём протяжении XIX века было «…наличие в реформах военного элемента, значительных ограничений прав коренного населения. …В самой идеологии реформ на протяжении всего XIX века правительству не удалось преодолеть отношение к Северному Кавказу как к покорённому району, в котором при помощи силы необходимо выполнить цивилизаторскую миссию» (39). Наверное, можно согласиться с мнением Н.Н. Великой о том, что для межэтнических отношений (Ш.В. – речь идёт о Восточном Предкавказье, т.е. о наиболее конфликтном регионе) наиболее эффективным было действие двух факторов (норм обычного права и законов Российской империи), т.к. это во многом обеспечивало стабильность в регионе (40). Но при этом, также надо признать тогда и то, что конфликтогенность автохтонных социокультурных структур была настолько велика, что благом надо считать систему мер и правовых нововведений, привносимых, чаще всего, силовым путём. Мы не ставим перед собой цели пространного историографического анализа значения и особенностей административных и правовых преобразований на Северном Кавказе, а приводим здесь только две точки зрения, казалось бы противоречащие одна другой. Мы делаем это намеренно, так как представляется, что в любом оттенке спектра мнений, близких той или иной из них, так или иначе должна прозвучать тема конфликта: если не между Россией и горцами Кавказа, то между горцами собственно. А это и есть акцентирование и признание значения конфликта как фактора этнокультурного взаимодействия.

    По нашему мнению, реформирование административной и правовой систем, а также способы привнесения на мусульманскую, «восточную» почву европейских норм и принципов общественных взаимоотношений исходили, главным образом, из того, насколько это самое «восточное» общество было подготовлено к этому, и в какой мере это допускали его устои. То есть российская государственность до такой степени внедрялась в новую почву, до какой та позволяла это сделать. И если для этого надо было оставить и сочетать нормы российского законодательства и горского обычного права, это допускалось, и вовсе не из стремления сохранить самобытность горских народов, их вековые устои и т.п., что как раз выжигалось и попиралось в ходе всей войны. Это сочетание давало тот малый «плацдарм», укрепившись на котором постепенно следовало «выдавить» всё нероссийское из как можно более широкого спектра способов социального действия и мотиваций горца.

    «В 1860 году Ростислав Фадеев, чье участие в Кавказской войне имело целью получить из первых рук материал для теоретических построений, выпустил книгу «Шестьдесят лет Кавказской войны». Во вступлении Фадеев писал: «Наше общество в массе не осознавало даже цели, для которой государство настойчиво, с большими пожертвованиями добивалось покорения гор» (41). Проекты, заметки и замечания на тему идеологии Кавказской войны могли бы стать сами по себе предметом отдельного научного труда. Обобщая их тон, можно выделить несколько тезисов, призванных оправдать действия России в Кавказской войне:

    I группа исходит из характерной классической идеологемы европоцентристского характера. Их суть сводится к тому, что горцы, будучи «диким» и «хищным» народом, не по праву занимают благодатные края, не умея и не желая пользоваться их достоинствами, которые русскими могли бы быть реализованы сполна.

    II. Военные действия обусловлены вероломным характером горцев, не утруждающих себя исполнением каких-либо обещаний, данных представителям российской администрации, «предающих» русских при малейшей возможности. Здесь наиболее красноречивы рассуждения об условности такого понятия, как «мирные» горцы.

    III. Все мирные способы привлечения горцев на свою сторону, главным образом, «благами цивилизации», обещаниями чинов и т.п. ни к чему не ведут.

    IV. Россия, прочно утвердившая свое господство в Закавказье, не могла уже отказаться от «влияния» на другие народы Кавказа, земли которых отделяли ее от новых владений. «Нам нужно было, — пишут авторы многотомного исследования «Утверждение русского владычества на Кавказе», — во что бы то ни  стало обеспечить наше единственное сообщение, проходившее именно через эти горы» (42).

    Следует обратить внимание на то, что присоединение Грузии как акт спасения христиан от иноверцев (к которым, кстати сказать, принадлежали и горцы) — едва ли ни единственный  вразумительный мотив, имевший возможность претендовать на роль генеральной идеи Кавказской войны.

    Первые три группы тезисов есть порождение исключительно ситуативной оценки горцев, во-первых; реакция на их инаковость, во-вторых; крайне обобщенный взгляд на этнически пестрый мир Северного Кавказа, в-третьих. Таким образом, горцы воспринимаются исключительно как объект действия, а не как равноправный субъект содействия. Другими словами, для русских горцы были деиндивидуализированы. Несмотря на многие факты взаимодействия русской культуры с культурами и традициями народов, вольно или невольно оказывавшихся в рамках границ Российской империи, основным критерием оценки этих этнических групп и культур была их лояльность, терпимость и восприимчивость к собственно русской традиции и культуре. При этом, чем выше был уровень указанной восприимчивости, тем более позитивную оценку эти народы получали у русских. Наиболее характерный пример — народы Прибалтики. Имея многовековые традиции государственности, высокий уровень бытовой, социальной и т.п. культуры, они, в массе своей, резко негативно относились к российскому влиянию. Результатом стало формирование к «прибалтам» негативного отношения среди русского населения государства, причем, в том числе, и среди людей, которые никого из названных народов никогда не видели и личных контактов не имели. В отношении народов Северного Кавказа, далеких от ценностей европейского типа культуры, не было даже тех слабых «оправдательных» аргументов, которые звучали в отношении «прибалтов». Сами термины «горцы», «черкесы» и т.п. говорят об отсутствии дифференцированного подхода к автохтонному населению изучаемого региона. В самом деле, велика ли разница между чеченцами, кабардинцами, лезгинами или убыхами, если они должны были принять ценности русской культуры, государственной и правовой системы без каких-либо различий и исключений.

    В данном случае нас интересует не социокультурная сторона этой проблемы или историческая оправданность действий российских регулярных войск и казачьих ополчений на Северном Кавказе, а то, каким образом вышеописанное восприятие горцев повлияло на характер этнической самооценки пришлого российского населения в данном регионе. «”Сила” деиндивидуализации в том, что переживающий ее человек отрицает, обесценивает мысли, чувства, желания, интересы и ожидания другого, который воспринимается как объект, требующий воздействия, поэтому не вырабатываются навыки аргументации своего поведения в общении, принятия решений в процессе взаимодействия и т.д. Интериоризация отношений «игнорирования» другого формирует недоверие к самому себе, боязнь собственных личностных проявлений, что в свою очередь является основой для формирования деструктивных форм поведения» (43).

    Внешне такой подход порождает обидные клички своих ближайших соседей или даже официально принятые термины и клише. На протяжении всего периода тесного соседства казаков и горцев такие прозвища были. Здесь не случайно упомянуты именно казаки, так как для этой социальной группы разного рода неодобрительные названия этнического окружения — повседневная норма. Надо сказать, что это относится не только к горцам, но и к великороссам, особенно начиная с периода их бурного переселения на Северный Кавказ в последней трети ХIХ в. «Кацапы» или «кацапьё», «москали» — это наиболее распространенные термины в отношении иногородних в среде казачества. Эта сторона проблемы для нас не менее важна, нежели отношение казаков к горцам.

    Исторически сформировавшееся общество казаков как охранителей российских рубежей — это только часть вопроса. Другой его стороной является то, что казаки — это, чаще всего, люди, противопоставившие себя существующей системе внутригосударственных связей, и поэтому, в лучшем случае, критически относящиеся к тем, кто не нашел в себе силы предпочесть подневольному труду их «вольницу». Безусловно, речь идет о, казалось бы, далеком периоде генезиса казачьих обществ. Однако не следует забывать, что данные социумы обладают изрядной консервативностью взглядов, строго охраняют свои традиции, и, как следствие, обладают устойчивым набором инвариантов ментальности, разрушить которую до основания не удалось даже за семьдесят лет советской власти.

    Таким образом, конфликт, как условие осознания своей социальной исключительности, в отношении казачества имеет особенно важное значение и многоуровневую характеристику. Не только оправданность действий, но и своего местонахождения на Северном Кавказе, объяснялось казачеством как необходимость защиты (а значит войны и конфликта) покоряемых земель от тех, кто жил здесь испокон веков. Это же было и основанием защиты и ревностного охранения своих сословных привилегий в целом и образа жизни казачьих общин, в частности. Надо полагать, что прибывающие из центральной России переселенцы не были наделены, с точки зрения казаков, той исторической миссией, которую исполняли они. Осмелимся предположить, что более чем сдержанное отношение к иногородним, которое чувствовали переселенцы особенно в сельской местности казачьих областей, имеет своим основанием и вышеназванный тезис, в том числе. Обращает на себя внимание тот факт, что казаки были весьма разборчивы в отношении идентификации собственных социальных групп, и широкое распространение получили случаи, когда в рамках одной станицы представители различных казачьих общностей селились компактно и старались даже браки устраивать в собственной среде. В этих условиях особенно показательно отношение к горцам как к «черкесам», а к переселенцам из внутренних областей России как к «кацапам» (неважно, из каких губерний и районов были мигранты). Справедливости ради надо оговориться, что и для горцев также не было большой разницы, кто перед ними: казак (гребенской, кубанский, терский и т.п.), великорос или белорус. Степень обобщения этнических оттенков, сводимых горцами к понятию «русский», была никак не меньшей, нежели у русских по отношению к ним самим. В рамках обсуждаемой здесь проблемы надо отметить, что «… деиндивидуализация приводит к игнорированию человека как представителя определенной этнической группы…, нежеланию аргументировать свое поведение в процессе ведения переговоров, недифференцированной агрессии и всевозможным формам деструктивного поведения в этническом взаимодействии… Это означает, что социально-психологическая причина возникновения многих межэтнических конфликтов в сфере профессионального или обыденного общения заключается в объектном отношении к этническим группам и их представителям, в игнорировании их уникальности и одновременно встроенности их ценностей в набор общечеловеческих» (44).

    Существенные отличия картины мира горцев и русских создавали дополнительные сложности в распространении на Северном Кавказе российской историко-культурной модели, в частности, правовых норм, форм морали, в целом, способов социокультурного действия. Мы уже останавливались в этой главе на основных характеристиках и признаках тех отличий, частью которых является и конфессиональная принадлежность. В ходе взаимодействия горских и российских социокультурных ценностей и установок конфликтный потенциал такого диалога становился тем более очевиден, чем сильнее оказывалось давление на народы Северного Кавказа со стороны России. Его основы, по-видимому, следует искать в более глубоких сущностных характеристиках мотиваций горцев, в особенностях их ментальности.

    Очевидно, что Кавказская война, формы и методы присоединения Кавказа, противоречивый период советской истории отложили отпечаток на способах восприятия горцами русских. Вместе с тем, «исторический фактор», которому уделено в данной главе изрядное внимание, не исчерпывает их характеристик. Привлекает внимание очень тонкое и непредвзятое исследование особенностей взаимного восприятия русских и горцев, проделанное А.А. Цуциевым (45).

    Мы выделим здесь несколько (но далеко не все) проблем и различий в способах восприятия окружающего мира и своего места в нём, свойственных русским и кавказцам, которые автор анализирует в своей работе. К их числу относятся, например, преисполненность жизни горца условностями, составляющими некую «грамматику повседневности»; фрагментированность жизни русского, «отданной на откуп самому деятелю», что вызывает небрежение к русским, лишённым этого внутреннего процесса традиции; психологические характеристики позитивного в русской культуре («какое-либо свойство между добросердечием и миролюбием») составляют для кавказцев «женскую» атрибутику и способствуют формированию комплекса превосходства над русскими. А.А. Цуциев отмечает, что русское миролюбие как «симпатичная психологическая черта», которая проявляется в стремлении избежать потенциально конфликтных ситуаций, воспринимается кавказцем как слабость. Кавказец мотивирован иначе: кавказские маскулинные культуры обладают высоким уровнем внутренней агрессивности, которая сопровождается сдерживающими эту агрессивность барьерами, чтобы она не актуализировалась в повседневном поведении (например, угроза кровомщения). Отсутствие таких норм поведения у русских делает их  «…неизбежным полем для манифестации кавказской агрессивности» (46).

    Таким образом, следует признать, что конфликт, в способах взаимоотношения различных этнокультурных групп Северного Кавказа (а на определённом этапе истории к их числу примыкают и славянские группы) играл весьма заметную роль. Конфликт как способ взаимодействия являлся одной из важных составляющих утверждения российской государственности на Северном Кавказе, приобретя наиболее акцентированную форму в период Кавказской войны.

    Для того, чтобы перейти к следующему этапу нашего исследования, необходимо завершить данную главу рассмотрением ещё одного важного вопроса: Можно ли назвать период присоединения и закрепления Северного Кавказа в составе российского государства в период, верхней границей которого стало окончание Кавказской войны, колонизацией, а саму войну колонизаторской? Вопрос этот в данном разделе не случаен, так как если признать, что конфликт являлся доминантной чертой в процессе включения рассматриваемого региона в состав России (а для многих кавказских этнических групп это было именно так без каких-либо оговорок), то как тогда можно определить сам этот процесс, во-первых, и статус вновь обретённых территорий, во-вторых?

    М.Н.Покровский в начале ХХ в. писал в работе «Завоевание Кавказа»: «Война с горцами — Кавказская война в тесном смысле — непосредственно вытекала из этих персидских походов: ее значение было чисто стратегическое, всего менее колонизационное. Свободные горские племена всегда угрожали русской армии, оперировавшей на берегах Аракса, отрезать ее от базы» (47). Мнение, высказанное авторитетным исследователем, имеет множество приверженцев и представляет собой весьма внушительное направление в историографии Кавказской войны. Едва ли не главным аргументов историков, не признающих колониального характера завоевания Северного Кавказа, является то, что Россия не эксплуатировала присоединённые территории, а даже, более того, часто вкладывала туда больше средств, чем получала. Второй важный аргумент - это сохранение автохтонных социальных структур и признание социального статуса местной знати. Не вдаваясь в пространные дискуссии по поводу отдельных утверждений и тезисов, отметим, что суть их в целом сводится к тому, что действия России в отношении присоединяемых инокультурных территорий не были похожи на западноевропейский колониализм. Тем не менее, на наш взгляд, это не означает того, что они не были колониализмом в принципе.

     С. Лурье приводит определение колониализма Л. Болье, который считал, что это экстенсивная сила народа, его способность воспроизводиться, шириться и расходиться по земле, это подчинение мира или его обширной части своему языку, своим нравам, своим идеалам и своим законам. И далее сама С. Лурье заключает: «Это в конечном счёте попытка приведения мира в соответствие с тем идеалом, который присущ тому или иному народу. Причём идеальные мотивы могут порой преобладать над всеми прочими – экономическими, военными и другими» (48).

    Исходя из логики действий западных колонизаторов, политика России по расширению границ своего государства может быть названа «колониальной» только с большой натяжкой, или даже вообще таковой не называться. Надо полагать, что следует говорить не об отсутствии колониальной политики и устремлений российского государства, но об определённом типе российского колониализма, действительно, имеющего некоторые весьма существенные отличия от западноевропейского. И главное отличие этих типов колониализма даже не в методах, а скорее в целях. М. Ходарковский отмечает: «Основным и постоянно действующим стимулом экспансии России на Кавказе были геополитические интересы государства, в то время, как колониальная политика европейских стран как в Северной и Южной Америке, так и в Азии была продиктована преимущественно экономическими соображениями» (49).

    При сохранении допустимых правовых норм, местных традиций и обычаев, на наш взгляд, главной целью государственной власти по отношению к присоединённым народам было стремление сделать их частью своих подданных в полной мере. Эти устремления отчётливо прослеживаются в суждениях и действиях государственных лиц вплоть до самого императора, они в изобилии встречаются в массе опубликованных официальных источников, ничтожная часть которых приводилась в этой главе. Совершенно права С. Лурье, когда замечает, что «…администрацию менее всего интересовали этнографические особенности этого «вверенного ей населения» … Это отсутствие любопытства психологически объяснялось тем, что финал всё равно был предрешён: каждый народ рано или поздно должен был слиться с русским или уйти с дороги, а потому исходная точка интересовала только специалистов» (50). В этом суть исторической формы, способа развития и адаптации русского этноса, в этом проявляется его «абсорбирующее» свойство по отношению к иноэтничному окружению.

    При этом надо вспомнить, что в рассматриваемый период активно формируется имперское сознание, которое есть признак не только правящих классов, но и всего «титульного» этноса империи. Имперское сознание у русских, как и у других имперских народов « …исходило из не всегда необоснованной презумпции большей развитости по сравнению с подчинёнными народами» (51).

    Мессианизм, патернализм и государственность, как черты русского менталитета, формировали контуры мотивационной сферы колониальной политики. Именно так и можно было сформулировать предыдущую фразу, ибо чёткой колониальной доктрины в России не было никогда. «На Кавказе, так же как и везде в империи, колонизационная политика проводилась без всякой теоретической базы, на основании одной лишь интуиции; в основе её лежала русская психология колонизации … причём основные её парадигмы приводились в жизнь чаще всего абсолютно бессознательно» (52). Если говорить о формах диалога этнокультур на Северном Кавказе (как и в других регионах Российской империи), то здесь преобладал промежуточный между ассимилятивным и диссимилятивным способ диалога, который можно определить как адаптивный (53). В полной мере характерный для Северо-Кавказских народов во взаимном историческом соседстве и диалоге, применимый даже по отношению к казачеству, адаптивный способ диалога этнокультур по отношению к русским и горцам мог носить, очевидно, только временный характер, в последующем обнаруживая всё большее стремление к ассимилятивному (со стороны доминирующего этноса).

    Подводя итог, надо подчеркнуть, что исторически сформировавшиеся способы взаимного восприятия и оценки горцев Северного Кавказа и русских уже содержали к исходу Кавказской войны такой уровень конфликтности, который во многом предопределил характер и содержание последовавших в дальнейшем событий в истории народов данного региона.

    Кавказскую войну, на наш взгляд, можно считать колонизационной только с большой натяжкой и известной долей условности. Характерным для российской формы колонизации был не столько военный способ, сколько, так называемая, «народная колонизация». Кавказская война стала одним из решающих факторов, подготовивших почву для подлинной российской колонизации Северного Кавказа, развернувшейся в период восходящей фазы последнего социального цикла периода империи. Об этом речь пойдёт в следующей главе.

    Примечания

    Авксентьев В.А. Этническая конфликтология. В 2 ч. – Ч. 1. – Ставрополь: Издательство СГУ, 1996. - С.62.

    История народов Северного Кавказа (кон.XVIII в. – 1917 г.)/ Отв. ред. А.Л. Нарочницкий. – М.: Наука, 1988. – С. 87-92.

    Цит. по: История народов Северного Кавказа … - С.90.

    Лубский А.В. Северный Кавказ – периферия Российской цивилизации// Научная мысль Кавказа, - 2000, №2. – С.35.

    Там же.

    Цит. по: Лубский А.В. Национальный менталитет и легитимизация этнократии (к методологии исследования)// Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1993, №2. – С.43-44.

    Майборода Э.Т. О сосуществовании цивилизаций различного типа// Научная мысль Кавказа. – 2000, №2. – 42.

    Авксентьев В.А.Этническая конфликтология. В 2 ч. – Ч. 1. – Ставрополь: Издательство СГУ, 1996. – С.70.

    Майборода Э.Т.  Указ. соч.– С.43.

    Цит. по: Национальная политика России: история и современность. – М.: «Русский мир», 1997. – С.47.

    Там же.

    Авксентьев В.А.Этнические проблемы Северного Кавказа в контексте общероссийских и мировых этнических процессов// Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1998, № 2. – С.32.

    Авксентьев А.В., Авксентьев В.А. Северный Кавказ в этнической картине мира. – Ставрополь, 1998. – С.28.

    Горожанина М.Ю. Взаимоотношения горцев и черноморских казаков в конце XVIII  - начале XIX в.// Северный Кавказ: геополитика, история, культура. Материалы всероссийской научной конференции. Ч. 1. – М. – Ставрополь, 2001. - С.250.

    Скиба К.В. Военно-политические события на Кубанской Линии в конце 20-х – начале 30-х гг. XIX века: новые подходы к интерпретации и анализу их хроники// Вопросы Северо-Кавказской истории. Сборник статей. Вып. 5. – Армавир, 2000 . – С. 64.

    Там же. – С. 68-69.

    Там же. – С. 63.

    Цит. по: Алейников Д. Большая Кавказская война// Родина, 2000, №1-2. – С. 52.

    Авксентьев В.А. Этническая конфликтология. В 2 ч. – Ч. 2. – Ставрополь: Издательство СГУ, 1996. - С.64.

    Цит. по: Кудаева С.Г. О некоторых стереотипах в оценке роли Османской империи в судьбе адыгов (черкесов) в период Кавказской войны// Кавказская война: уроки истории и современность. Материалы научной конференции. – Краснодар, 1994. – С. 220.

    Цит. по: Парова Л.М. К истории разработки покорения Кавказских горцев российским царизмом// Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1993, №3. – С. 58.

    Гемер М. Государство Шамиля// Восток, 1993, №2. - С.37.

    Там же. – С. 42.

    Великая Н.Н. Политические, социально-экономические, этнокультурные процессы в Восточном Предкавказье (XVIII- XIX вв.). Автореферат дисс. … д.и.н., - Ставрополь, 2001. – С. 41.

    См. напр.: Великая Н.Н. Там же; Джимов Б.М. Политика ведущих держав и её отражение в ходе Кавказской войны (кон.XVIII – пер. пол. XIX в.)// Кавказская война: уроки истории и современность. Материалы научной конференции. – Краснодар, 1994. – С. 20-21.

    Ходарковский М. В королевстве кривых зеркал (Основы российской политики на Северном Кавказе до завоевательных войн XIX в.)// Чечня и Россия: общества и государства. – М.: Политинформ-Талбури, 1999. – С.30.

    Там же.

    Гордин Я. Что увлекло Россию на Кавказе? Заметки об идеологии Кавказской войны// Звезда, 1997, №10. - С. 95.

    Цит. по: Гордин Я. Что увлекло Россию … - С. 96.

    Там же. - С. 100.

    Там же. - С. 104.

    Там же. - С. 106.

    Парова Л.М. К истории разработки покорения Кавказских горцев российским царизмом// Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1993, №3. – С. 57-74.

    Серебряков Л.М. Мысли о делах наших на Кавказе (публикация Я. Гордина)// Звезда, 1996, №2. – С. 98.

    Лурье С. Российская империя как этнокультуный феномен// Общественные науки и современность, 1994, №1. – С. 57.

    Цит. по: Гордин Я. Что увлекло Россию … - С.108.

    Цит. по: : Национальная политика России: история и современность. – М.: «Русский мир», 1997. – С. 92.

    Там же.

    Мальцев В.Н. Влияние Кавказской войны на административно-судебные реформы на Северном Кавказе второй половины XIX века.)// Кавказская война: уроки истории и современность. Материалы научной конференции. – Краснодар, 1994. – С. 265.

    Великая Н.Н. Указ. соч. – С. 46.

    Цит. по: Гордин Я.А. Что увлекло Россию на Кавказе //Звезда, 1997, № 10. - С.107.

    Цит.по: Парова Л.М. К истории разработки планов покорения Кавказских горцев российским царизмом // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки, 1993, № 3. — С. 58.

    Лабунская В.А. Социально-психологические детерминанты возникновения затруднений в межэтническом общении// Известия вузов. Северокавказский регион. Общественные науки, 1996, № 2. - С.61.

    Там же.

    Цуциев А.А. Русские и кавказцы: очерк привычных восприятий// Научная мысль Кавказа, 2001, №№ 2,3.

    Цуциев А.А. Русские и кавказцы: очерк привычных восприятий. Ч. II // Научная мысль Кавказа, 2001, №3. С. 47, 50-51.

    Цит. по: Гордин Я.А. Что увлекло Россию на Кавказе //Звезда, 1997, № 10. - С.94.

    Лурье С. Российская империя как этнокультурный феномен// Общественные науки и современность, 1994, №1. С. 56.

    Ходарковский М. В королевстве кривых зеркал… - С. 21.

    Лурье С. Указ. соч. – С.58.

    Страда В. Национализм русский, национализм советский, постнационализм// Человек, 1991, № 6. – С. 61.

    Лурье С. Указ. соч. – С.59.

    Этнокультурные проблемы Северного Кавказа: социально-исторический аспект/ Под ред. А.И. Шаповалова. Армавир: Изд. АГПИ, 2002. – С. 87.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 9      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.