МОЕ ЗНАКОМСТВО С БАТУРИНЫМ - Записки Степняка - А. И. Эртель - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 29      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    МОЕ ЗНАКОМСТВО С БАТУРИНЫМ

    Батурин был близкий мне человек. Теперь он умер. Перед смертью он писал мне и просил меня издать его записки. И, странное дело, человек в высшей степени скромный, он просил при отдельном издании поместить его биографию. Вот уж задача-то неблагодарная... «Я, — говорит, — хочу, чтобы видели, почему от бодрых восклицаний во вкусе Левитова я пришел к пессимизму «Идиллии» и «Аддио», и почему вообще я разметал свои силы и дошел до Ментоны. Все это вы поясните». Странная и, повторяю, неблагодарная задача. Внешние факты из жизни Батурина таковы: происходил из дворян (хотя бабка его и была крепостная); ценза не имел; хозяйничал плохо (мужики его ужасно надували); курса в университете не кончил; женат не был... Вот. Разве добавить к этому, что любил деревню и до конца дней своих бредил степью? Так это и без того видно.

    Записки свои он начал вести в Петербурге, куда занесли его некоторые обстоятельства на целый год. «Особенно скверно мне там было в апреле, — говорил он, — такая тоска забрала меня тогда и до того взманила степь, что я не выдержал и взялся за перо». Позже, по приезде в деревню, это уже сделалось привычкой. Вообще нужно сказать, человек он был глубоко почвенный и к земле своей пришит был крепко. Это с одной стороны. Но с другой — эта земля мучила и терзала его неусыпно. Он всегда с завистью говорил о сороковых и шестидесятых годах. «Счастливые люди жили в те годы!» — часто восклицал он, обыкновенно вздыхая при этом. «Чем же {3} они счастливы-то, Николай Васильевич?» — спрошу, бывало, я. «А тем счастливы, — скажет, — вера в них была, цельность была, врага они ясно видели, идеалы свои ощупывали руками... А теперь что, — мы теперь точно мужик: стащили с него барина, он и не знает, кто его за горло душит». Ясность отношений исчезла; суматоха какая-то всюду, путаница, абракадабра...» И напрасно я напоминал ему идеалы, ясные как кристалл; он с тихою печалью улыбался. «Да, они ясны, — говорил он. — Но это — ясность теории, ясность вычислений арифметических. Они ясны до той поры, пока жизнь не затуманит и не загрязнит их... Вот погодите, насмотритесь, может быть. Все захватает своими нечистыми руками эта проклятая, эта изолгавшаяся жизнь, и в конце концов получатся пятна, не более...» И он в унынии поникал головою. Иногда же злился, обзывал меня Маниловым и уподоблял идеалы тульским самоварам, что до тех пор и блестят, пока новы, а чуть попадут в руки кухарки — и конец их блистанию. Вообще он легко поддавался желчи.

    Но временами на него находила бодрость, и тогда страстное нетерпение загоралось в нем. Он ездил по соседям, знакомился с новыми людьми, говорил, проповедовал, строил проекты различных мероприятий... А спустя немного снова сидел кислый и больной. И так во всю жизнь. Мне кажется, особенно угнетала его пустота, как бы искусственно воздвигнутая вокруг него: куда бы он ни сунулся, везде встречались запоры и преграды. Я говорю о цензе. Но, конечно, и не одно это угнетало; необходимо еще упомянуть о нервах, не дававших ему покоя. Это хрупкое наследие дворянских предков он в особенности проклинал.

    Любимым его писателем был Глеб Успенский, любимым поэтом — Некрасов. Читая вообще плохо, в стихи Некрасова он покладал душу, и они выходили у него изумительно прекрасными. Я и теперь без волнения не могу вспомнить то страстное выражение его глубокого и гибкого голоса, с которым он произносил, весь охваченный каким-то острым и тревожным ознобом:

    Что враги?

    Пусть клевещут язвительней,

    Я пощады у них не прошу.

    Не придумать им казни мучительней

    Той, которую в сердце ношу!

    Что друзья?

    Наши силы не ровные,

    Я ни в чем середины не знал,

    Что обходят они, хладнокровные,

    Я на все безрассудно дерзал;

    Я не думал, что молодость шумная,

    Что надменная сила пройдет —

    И влекла меня жажда безумная,

    Жажда жизни — вперед и вперед!

    Увлекаем бесславною битвою,

    Сколько раз я над бездной стоял,

    Поднимался твоею молитвою,

    Снова падал — и вовсе упал!..

    Выводи на дорогу тернистую!

    Разучился ходить я по ней,

    Погрузился я в тину нечистую

    Мелких помыслов, мелких страстей.

    От ликующих, праздно болтающих,

    Обагряющих руки в крови,

    Уведи меня в стан погибающих

    За великое дело любви!

    Тот, чья жизнь бесполезно разбилася,

    Может смертью еще доказать,

    Что в нем сердце не робкое билося,

    Что умел он любить...

    Хорошо это у него выходило.

    Я уже сказал, что женат он не был. Но роман у него был, и притом интересный. Не буду распространяться о подробностях этого романа, о неизбежном его подразделении на три части: все это длинно, да, по совести говоря, и не особенно идет к делу. Расскажу лучше с его слов: так же кратко и с такой же настойчивостью напирая на развязке.

    «Любил я, конечно, страстно, —- говорил он. — Помню долгие ночи, проведенные без сна, и глупые стихи, вымученные с болью душевной... Помню, как горела несчастная моя подушка и обольстительные грезы кружили голову... Но, само собой, благородство кипело во мне ключом, и, прежде чем объясниться в любви, я много потрудился с золотниками. Понимаете, я взвешивал и мерил, разлагал и вскрывал свои помыслы и свои грезы. И представьте, какое обстоятельство смущало меня сильно: когда она нежно улыбалась, рот у нее казался слишком большим, и это мне ужасно не нравилось: было что-то хищное и вместе очень уж сладкое в этой улыбке... это глупость, конечно, но вы эту «глупость» пока отметьте. — И так, после долгой возни с своим нутром я прыгнул; то есть {5} открылся в любви, изволите ли видеть. Ну она, как и бывает в подобных случаях, сначала вошла в испуг, затем стала ко мне присматриваться... Одним словом, история чересчур уж известная: мы, говоря высоким слогом, полюбили. Некоторые обстоятельства надлежащим образом драпировали эту любовь, или лучше сказать попросту: разжигали. Оно хотя и грубое слово, но к делу чрезвычайно идет. Говорить приходилось с осторожностью; в области сношений мы ограничивались боязливым пожатием руки...

    Но как бы то ни было, дело дошло до «свидания». Ах, если бы вы видели эту теплую июльскую ночь и залезли бы на эту ночь в мою шкуру! В небесах горел месяц, и в саду было тихо, как в могиле. Вы знаете, ведь в июле соловьи у нас замолкают... И так было тихо. Я сидел у подножия старого тополя, и ждал ее, и смотрел. Сначала меня пожирала лихорадка: зубы стучали от какой-то неизъяснимой стужи; по телу колючим ознобом пробегала дрожь... Но потом окружающая тишина как будто дохнула на меня свежим и мирным своим дыханием. Какая-то странная неподвижность сковала все существо мое... Нервы получили неизъяснимую, неизвестную дотоле чуткость. Густая листва тополя, молчаливым пологом висевшая надо мною; березовая аллея, недвижимо окаймившая тихую реку; ясная луна в ясном небе — все это переполнилось каким-то особым выражением и, как будто сдерживая дыхание, смотрело на меня, ждало от меня чего-то... Именно сдерживая дыхание. Душа моя точно растворялась в природе. Какие-то волны, тихие и вкрадчивые, беспрерывным течением вплывали в нее, внося с собою непреодолимую истому и славное ощущение какой-то широкой и сладкой полноты... Я не мыслил, я только ощущал. Во мне даже замерло нетерпение мое... Прелестнейшее животное состояние!

    Понятно ли вам, как все это предрасполагало к неге, к любви, к блаженству? А вышла, друг мой, одна только отвратительнейшая ерунда!.. Впрочем, это пока в сторону. — Не буду расписывать вам чувства мои, когда легкий шорох платья коснулся, наконец, моего слуха. Помню только, что я узнал, с поразительной чуткостью, похожей даже на ясновидение, узнал, что это непременно ее синее кашемировое платье. Но не в этом дело. Месяц светил не-{6}сколько вкось, и его лучи, сквозя чрез листву ближней березы, падали прямо ей в лицо. Или лучше — не падали, а играли прихотливыми пятнами. Помню, как сейчас, что один ее глаз (правый) да нижняя часть лица освещались особенно часто и особенно ярко. Как-то так приходилось. Помню также, что прикоснулся я к ней положительно с какой-то безумной радостью, и долго, не отрываясь, смотрел ей в глаза, влажные и несколько восторженные. Она прижималась ко мне вся в трепете и как будто недоумевая. Или, скорее, казалась растерянною от огромного счастья... Но вместе с тем губы наши не «сливались в поцелуй» (какое удачное выражение это «сливание»!) от какой-то непонятной нам, но ужасно настойчивой стыдливости.

    И вот в эту-то пору сугубого блаженства до нас донесся внятный шорох. Мы замерли. Но я не выпускал из объятий милую девушку и по возможности старался казаться твердым. Шорох усилился. За кустом сирени послышались голоса и как будто фыркнула лошадь... А затем произошел следующий разговор:

    — Васюх?

    — Я.

    — Обделал?

    — Вона!

    — Чья?

    — Шут ее знает! Кажись, Митрошкина.

    — Мерин, так Митрошкин. Холка побита?

    — Побита.

    — Ну, Митрошкин.

    Послышался сдержанный смех.

    — Вот поревутся-то!

    — Пущай. Он мне, брат, тоже завязал о Покрове: «Вор ты, говорит... В Сибири, говорит, тебе место...» Пущай теперь...

    — Ловок! Ну, покурим, да в ход. Не гнались?

    — Не видать.

    — К Архаилу?

    — К кому же опричи... Не иначе как к Архаилу.

    — Скуп стал, линючий пес!

    — Всё две красных даст.

    Конокрады уселись и, по-видимому, закурили. {7}

    — Эх, жизнь проклятая! — сказал один, сплевывая сквозь зубы, — как заполучу, так запью.

    — А что, — спросил другой, — аль не подается?

    — Подается! — насмешливо возразил первый, — она подастся, как прихватить ее в тесном месте.

    Помолчали.

    — А девка хороша, — сказал другой. Первый ничего не ответил. Тогда другой в свою очередь плюнул и произнес:

    — Взял да прихватил.

    — И прихвачу, — решительно ответил первый. — Как пойдет к сестре в Лупцоватку, так и прихвачу. А станет кричать — изобью как собаку.

    — А насчет подарку?

    — Берет, дьявол. Берет, да что толку!.. Позавчера целый полштоф наливки вылопала. Вылопать вылопала, а к чему пришло дело: выкладывай, говорит, четвертной билет. Мне, говорит, Чумаков купец четвертной билет сулит... Мне, говорит, ежели за четвертной, и от мамушки запрета нету... Поди вот поговори с ней!

    — Эка! — равнодушно произнес другой и снова сплюнул. — Ну, а баба твоя? — спросил он после непродолжительного молчания.

    Первый засмеялся.

    — И утюжил я ее, братец ты мой, вчерашнею ночью! — сказал он. — До того добил — хрип у ней, окаянной, пошел. Ну — бросил.

    — Эка!.. — заметил другой, и, помолчав, спросил: — За дела?

    — Стерва она! — с негодованием отозвался первый. — Гармонь я купил, так на что гармонь купил, ей бы муки да дьявола пестрого... Будет помнить гармонь!.

    — Их не бить, добра не видать, — философически вымолвил другой, и после паузы спросил: — Где мерина-то подцепил?

    — На жнивах. Ходит по копнам и не дается, дьявол. Бился, бился...

    — Молодчина ты! — одобрительно сказал другой.

    — Я, брат, не из робких,— хвастливо возразил первый, видимо польщенный похвалою, — я, брат, чуть что — мне и в Сибири не страшно. Эка-ста!.. {8}

    — А мне опять старых чертей поить, — сказал другой в раздумье.

    — А что?

    — Все насчет ссылки этой... То ничего все; а у Митьки амбар обокрали, и пошло, и пошло... Это уж знай — на десятку напорешься: два ведра, хоть издохни!..

    — Напоил бы я их!

    — И напоишь, — в некоторой обиде отозвался другой.

    — Я бы их напоил! Я бы подпустил им!

    — Подпустишь!

    — И подпущу. Я, брат, своим так и сказал: чуть что — ждите красного петуха в гости. Небось!

    — Ловок ты! Семья-то, она, брат...

    — Что ж семья...

    — Что ж! Семья-то, она, брат, тово... Она, брат, детишки тоже... Это ты тоже не тово...

    — Тютя ты! — презрительно отозвался первый. — Я бы не токмо бояться их, чертей, я бы измолол их... В струне бы их держал. Эх, баба ты!.. Ты бы, кабы не они, может житель был бы... Ты, как за хомут скотину-то у тебя пропили, легче бы петлю накинул на себя... — И он вдруг прыснул: — И на кой дьявол ты хомут этот сволок? Хомут городской, на какого лешего тебе этот хомут?

    — Хомут, хомут! — смущенно возразил другой. — Поедем-ка... Хомут!.. Ловки вы...

    Затем опять раздался шорох. Лошадь снова фыркнула, и все смолкло.

    — Ах, ужас какой! Как я боялась... — воскликнула девушка и крепко прижалась ко мне, закинув назад изящную свою головку.

    — Чего же ты боялась, дорогая?

    — Услышат... Папа узнает... Скандал... Мало ли чего!

    — Ну вот тут-то и конец моему роману, — саркастически усмехаясь, добавлял Батурин. — Руки мои внезапно как плети скользнули по ее гибкому стану и в бессилии опустились. Во рту появилась какая-то сухая и неприязненная горечь... А тут, как на грех, месячный луч коварно лег на ее губы, и выражение страсти немилосердно растянуло их. И что же мне показалось! — бывает же глуп человек — мне показалось: какая-то огромная птица бьется на моей груди... И, страшно сказать, все существо мое переполнилось непобедимым отвращением. {9}

    Она, впрочем, впоследствии вышла замуж за одного прокурорского товарища. Он был мал, как котенок, и фамилию ему дал госпадь бог самую подходящую — «Сюсюткин».

    Вот единственный роман Батурина.

    Ну, а еще, я, ей-богу, не знаю, что сказать о нем. Добрый был человек, любил искусство... Но в последнее время редко заглядывал в книги. Да что в последнее время! — в последнее время он только мучился да терзался, да путался в различных думах, тяжких и удушливых, как кошмар... И вот человек умер.

    Говорят, что, умирая, он обвел окружающих тоскливым взглядом и спросил упорно: «Да когда же мы переведемся на Руси?» Что он этим хотел сказать — не знаю. Но, повторяю, добрый был человек, и его жаль.

    Я издаю его записки. {10}

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 29      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.