Глава VI. ХОД ВОССТАНИЯ НИКА - Константинополь в VI веке. Восстание Ника - А. А. Чекалова - Восточная история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 18      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14. > 

    Глава VI. ХОД ВОССТАНИЯ НИКА

    «Акты по поводу Калоподия»

    Прелюдией к восстанию и одним из поводов к нему послужила сцена, разыгравшаяся на ипподроме в канун восстания,— знаменитый диалог прасинов с императором Юстинианом, вошедший в науку под названием «Акты по поводу Калоподия» 1. Слово в слово привел текст этого диалога Феофан.

    «Прасины: Многая лета, Юстиниан август, да будешь ты всегда победоносным! Меня обижают, о лучший из правителей; видит бог, я не могу больше терпеть. Боюсь назвать [притеснителя], ибо, как бы он не выиграл, я же подвергнусь опасности.

    Мандатор 2: Кто он, я не знаю.

    Прасины: Моего притеснителя, трижды августейший, можно найти в квартале сапожников 2а.

    Мандатор: Никто вас не обижает.

    Прасины: Он один-единственный обижает меня. О богородица, как бы не лишиться головы 3.

    Мандатор: Кто он такой, мы не знаем.

    Прасины: Ты, и только один ты знаешь, трижды августейший, кто притесняет меня сегодня 4.

    Мандатор: Если кто и есть, то мы не знаем кто.

    Прасины: Спафарий Калоподий притесняет меня, о всемогущий.

    Мандатор: Не имеет к этому дела Калоподий.

    Прасины: Кто бы он ни был, его постигнет участь Иуды. Бог скоро накажет его, притесняющего меня 5.

    Мандатор: Вы приходите [на ипподром] не смотреть, а грубить архонтам.

    Прасины: Того, кто притесняет меня, постигнет участь Иуды.

    Мандатор: Замолчите, иудеи, манихеи, самаритяне.

    Прасины: Ты называешь нас иудеями и самаритянами? 6 Богородица со всеми! 7

    Мандатор: Когда же вы перестанете изобличать себя?

    Прасины: Кто не говорит, что истинно верует владыка, анафема тому, как Иуде.

    Мандатор: Я говорю вам — креститесь во единого [бога] 8.

    Прасины начали перекликаться друг с другом и закричали, как приказал Антлас 9: я крещусь во единого 10.

    Мандатор: Если вы не замолчите, я прикажу обезглавить вас.

    Прасины: Каждый домогается власти, чтобы обеспечить себе безопасность. Если же мы, испытывающие гнет, что-либо и скажем тебе, пусть твое величество не гневается. Терпение — божий удел. Мы же, обладая даром речи, скажем тебе сейчас все. Мы, трижды августейший, не знаем, где дворец и как управляется государство 11. В городе я появляюсь не иначе как сидя на осле 12. О, если бы было не только так, трижды августейший!

    Мандатор: Каждый свободен заниматься делами, где хочет.

    Прасины: И я верю в свободу, но мне не позволено ею пользоваться. Будь человек свободным, но, если есть подозрение, что он прасин, его тотчас подвергают наказанию.

    Мандатор: Вы не боитесь за свои души, висельники!

    Прасины: Запрети этот цвет 13, и правосудию нечего будет делать. Позволяй убивать и попустительствуй [преступлению]! Мы — наказаны 14. Ты — источник жизни, карай сколько пожелаешь 15. Поистине такого противоречия не выносит человеческая природа. Лучше бы не родился Савватий 16, он не породил бы сына-убийцу. Двадцать шестое убийство совершилось в Зевгме 17. Утром человек был на ристалище, а вечером его убили, владыка!

    Венеты: На всем ристалище только среди вас есть убийцы.

    Прасины: Ты убиваешь и затем скрываешься.

    Венеты: Это ты убиваешь и устраиваешь беспорядки. На всем ристалище только среди вас есть убийцы.

    Прасины: Владыка Юстиниан, они кричат, но никто их не убивал. И не желающий знать — знает. Торговца дровами в Зевгме кто убил, автократор?

    Мандатор: Вы его убили.

    Прасины: Сына Эпагата кто убил, автократор?

    Мандатор: И его вы убили, а теперь клевещете на венетов.

    Прасины: Так, так! Господи помилуй! Свободу притесняют. Хочу возразить тем, кто говорит, что всем правит бог: откуда же тогда такая напасть?

    Мандатор: Бог не ведает зла.

    Прасины: Бог не ведает зла? А кто тот, кто обижает меня? Философ или отшельник пусть разъяснит мне различие между тем и другим 18.

    Мандатор: Клеветники и богохульники, когда же вы замолчите?

    Прасины: Чтобы почтить твое величество, молчу, хотя и против желания, трижды августейший. Все, все знаю, но умолкаю. Спасайся, правосудие, тебе больше здесь нечего делать. Перейду в другую веру и стану иудеем. Лучше быть эллином 19, нежели венетом, видит бог.

    Венеты: Что мне ненавистно, на то и не хочу смотреть. Эта зависть [к нам] тяготит меня.

    Прасины: Пусть будут выкопаны кости [остающихся] зрителей» [41, с. 181—184].

    С шумом прасины покидают ипподром, оставив императора и венетов смотреть зрелище и нанеся таким образом явное оскорбление императору.

    Мы намеренно привели текст диалога целиком, чтобы показать, какие сцены могли разыгрываться на ипподроме и как в критические ситуации страсть византийцев к бегам отходила на задний план перед жизненно важными проблемами. Никакой другой документ того времени не может послужить столь прекрасной иллюстрацией политической жизни империи, как «Акты по поводу Калоподия», представляющие собой наглядный пример того, какие отношения существовали между императором и подданными в ранней Византии вообще и как складывались они в первые годы правления Юстиниана.

    По мнению П. Карлин-Хейтер, акты представляют собой настоящую, подготовленную заранее поэму, разбитую на строфы и обладающую подлинным единством [242, I, с. 1—13]. По всей видимости, прасины действительно тщательно готовились к сцене на ипподроме, что чувствуется в общей связующей нити всего того, что они выкрикивали: смысл их слов постоянно сводился к несправедливости, которую они терпели. И все же, на наш взгляд, в данном случае прав А. Камерон, который, хотя и признает, что прасины готовились к разговору с Юстинианом заранее, считает акты диалогом в полном смысле этого слова, поскольку, как он справедливо замечает, прасины не могли предвидеть слов мандатора; там же, где они могли это, прасины произносили ритмические фразы, импровизируя на основе богатого арсенала часто повторяющихся формул, а также используя короткие восклицания, специально подготовленные для этого случая [156, с. 329— 333].

    Существует немало переводов «Актов по поводу Калоподия», много занимались исследователи и толкованием отдельных их фраз. Значительное место в литературе отведено датировке этого памятника. У ряда исследователей (Э. Штейн, В. Шубарт, А. П. Дьяконов, З. В. Удальцова, Р. Браунинг, П. Карлин-Хейтер) не вызывает сомнений то, что диалог между Юстинианом и прасинами происходил в канун восстания Ника [301, с. 449—450; 296, с. 83; 51, с. 209—210 и примеч. 1; 54, с. 287—288; 145, с. 109; 241, с. 84—107]. Другие же авторы (П. Маас, Дж. Бери, Г. Братиану, И. Ирмшер, А. Камерон) не связывают диалог с этим народным мятежом [256; 148, т. II, с. 40, примеч. 3, с. 71 и сл.; 142; 221; 156, с. 322—329].

    Повод к сомнению в датировке заключен в самих источниках, содержащих диалог. Их лишь два — «Пасхальная хроника» и «Хронография» Феофана. Ни тот, ни другой источник непосредственно не связывает его с событиями восстания. В «Пасхальной хронике» после краткого изложения диалога без всякой связи начинается рассказ о событиях 14 января, т. е. второго дня восстания. События же 13 января, т. е. начала восстания, в хронике вообще отсутствуют.

    У Феофана картина событий как будто бы более стройная, и все же текст «Актов по поводу Калоподия» выглядит в ней явно чужеродным элементом. Излагая то, что относится к восстанию Ника, Феофан сначала дает краткую версию восстания [41, с. 181] 20; затем, переходя уже к детальному изложению событий, он приводит диалог. Закончив его, Феофан пишет: «И тотчас из-за каких-то магистров возник предлог для народного мятежа в Византии» [41, с. 184]. Это высказывание очень близко к той фразе, с которой начинается описание восстания в «Хронографии» Иоанна Малалы, особенно если учесть замечание Дж. Бери о том, что в печатном издании труда Феофана в этом месте ошибочно стоит слово μαϊστρων, вместо которого должно быть άλαστόρων, т. е. как у Иоанна Малалы [150, с. 508].

    Феофан [41, с. 184]:                                                            Иоанн Малала [26, с. 473]:

    και εύθύς συνέβη γενέσθαι                                  Εν αύτω δέ τω χρόνω

    υπό τινων μαϊστόρων πρόφασιν                         της δεκάτης ίνδικτιωνος συνέβη

    δημοτικής ταραχής τρόπω τοιώδε                     υπό τινων αλαστόρων δαιμόνων

    πρόφασιν γενέσθαι ταραχής

    εν Βυζαντιω

    Дальнейшее изложение хода восстания у Феофана также весьма близко к рассказу Иоанна Малалы.

    Таким образом, диалог, помещенный между краткой версией мятежа и более подробным его изложением, сходным с изложением «Хронографии» Иоанна Малалы, как бы выпадает из текста.

    Еще более резко диалог, приведенный Феофаном, отличается от других частей описания восстания Ника своим языком. Правда, надо отметить, что язык «Актов» вообще не имеет сходства с языком любого иного раздела «Хронографии». Это, по всей видимости, объясняется тем, что хронист (или скорее всего автор, у которого он позаимствовал текст) использовал в данном случае особый источник, которым мог быть официальный документ — протокол разговора Юстиниана с прасинами.

    Таким образом, диалог в «Хронографии» Феофана является искусственной вставкой, причем, как полагает П. Маас, эта вставка оказалась у хрониста не на месте [256, с. 49—50]. Поскольку точка зрения исследователей, отрицающих связь «Актов по поводу Калоподия» с восстанием Ника, базируется в основном на выводах П. Мааса, то на его аргументации мы кратко остановимся.

    По мнению П. Мааса, диалог не мог происходить накануне восстания Ника, так как в начале своего правления Юстиниан не притеснял прасинов, а относился к ним более или менее беспристрастно [256, с. 49—50]. Однако это не подкрепляется ни одним источником. Единственное, о чем можно определенно говорить,— это о намерении Юстиниана, стремившегося к внутренней консолидации государства, «поставить на место» как венетов, так и прасинов, снизить их активность и, самое главное, добиться прекращения постоянных столкновений между ними. Поведение Юстиниана, зафиксированное в «Актах по поводу Калоподия», находится в полном согласии с его политикой по отношению к партиям ипподрома, начатой им еще в качестве соправителя Юстина, когда он издал указ, направленный одновременно и против венетов, и против прасинов [26, с. 422] По справедливому замечанию Л. Шассена, молчание венетов на протяжении большей части диалога означает, по существу, их согласие с прасинами [161а, с. 48].

    Второй аргумент П. Мааса касается личности Калоподия. Исследователь считает возможным отождествить его с препозитом 558—559 гг. Калоподием, о котором упоминают Иоанн Малала и Феофан [26, с. 490; 41, с. 2331. Но если Дж. Бери считает это вполне возможным [148, т. II, с. 72], то П. Маас отмечает, что имя Калоподий не являлось достаточно редким [256, с. 50]. И это действительно так. В качестве примера назовем евнуха Калоподия времен Анастасия I; будучи экономом храма св. Софии, он выкрал для императора акты Халкидонского собора [41, с. 155] 21. Более того, как справедливо отметил Э. Штейн, ничто не мешало препозиту 558—559 гг. Калоподию быть спафарием и кувикулярием в 532г. [301, с. 450, примеч. 1] (ср. [206, т. I, с. 179]).

    Третий довод П. Мааса — это выраженное в диалоге сомнение по поводу истинности веры императора. Здесь он ссылается на следующую фразу прасинов: «Кто не говорит, что истинно верует владыка, анафема тому, как Иуде». П. Маас при этом напоминает, что незадолго до смерти Юстиниан впал в аффартодокетизм [256, с. 50] — монофиситство крайнего направления. Однако, как справедливо отмечают некоторые исследователи, вопрос о вероисповедании Юстиниана, стремившегося к примирению православных и монофиситов, мог широко дебатироваться в среде столичного населения именно накануне восстания Ника, когда в Константинополе готовились переговоры между православными и монофиситами [264, с. 649; 51, с. 210; 241, с. 91—92].

    Итак, ни один из аргументов П. Мааса, отрицающего связь диалога с восстанием Ника, не является убедительным. Другие исследователи, принявшие его точку зрения, также не выдвинули каких-либо новых доказательств. И. Ирмшер в своей статье, посвященной «Актам по поводу Калоподия», привел, по сути дела, лишь один новый аргумент. По его мнению, диалог не мог иметь место накануне восстания Ника, поскольку в момент разговора прасинов с императором партии венетов и прасинов еще находились во вражде друг с другом, в то время как в ходе восстания они единодушно выступили против императора и правительства [221, с. 83]. Однако подобный подход к отношениям между цирковыми партиями VI в. нам представляется несколько модернизированным. Партии не были организациями с четкой политической программой. Как мы уже отмечали, низы их были социально однородны, и совместные действия цирковых партий были для этого времени вполне обычным явлением. Не являлось исключением и их быстрое примирение. Так, в 501 г. партии, между которыми произошло столкновение во время состязаний, тут же примирились, и, отпуская шутки, покинули ипподром вместе [22, с. 167] 22.

    В основу своих рассуждений об «Актах по поводу Калоподия» положил статью П. Мааса и А. Камерон. Полностью разделяя точку зрения П. Мааса о том, что «Акты» не относятся к восстанию Ника [156, с. 322—329], А. Камерон вместе с тем считает наиболее вероятной датировкой их не конец правления Юстиниана, а его начало. Лучшим комментарием к диалогу, по мнению А. Камерона, является глава VII «Тайной истории» Прокопия Кесарийского, повествующая о бесчинствах стасиотов из венетов [156, с. 327]. Автор вполне допускает возможность того, что разговор между императором Юстинианом и прасинами происходил в тот же год индикта, начавшийся 1 сентября 531 г., что и восстание Ника, но относить его к самому этому народному движению, по его мнению, нет достаточных оснований [156, с. 327].

    Вслед за Дж. Бери [149, с. 102] А. Камерон полагает, что Феофан, описавший восстание на основе рассказа Иоанна Малалы, решил, что «Акты» являются дословной передачей приведенной Иоанном Малалой сцены, происходившей на ипподроме 13 января 532 г. [156, с. 326]. Но, во-первых, как мы уже отмечали, хотя изложение восстания Ника у Феофана близко к соответствующему рассказу из «Хронографии» Иоанна Малалы, оно все же отличается от него в ряде существенных деталей, что заставляет предположить либо дополнительное к «Хронографии» Иоанна Малалы использование материалов, либо наличие хотя и родственного ей, но иного источника, из которого почерпнул свои сведения Феофан. Таким источником могло быть сочинение Иоанна Антиохийского, из которого Феофилакт Симокатта и Феофан обычно заимствовали аккламации, приведенные ими в своих сочинениях [256, с. 26]. Во-вторых, диалог между Юстинианом и прасинами и сцена на ипподроме 13 января 532 г., в ходе которой произошло объединение венетов и прасинов (см. ниже), по своей сути резко отличаются друг от друга, не говоря уже о том, что Феофан должен был бы, следуя логическим рассуждениям Дж. Бери и А. Камерона, поместить диалог не после краткой версии восстания, а вклинить его в текст, который близок к изложению Иоанна Малалы.

    Таким образом, на наш взгляд, нет достаточных оснований не относить диалог к тем событиям, в связи с которыми о нем упоминают источники. Феофан поместил его при описании восстания Ника, а не какого-либо иного движения, например 531 г., как полагает А. Камерон [156, с. 327], или событий 561 г., которые П. Маас считает наиболее роковыми для прасинов [256, с. 50; 142, с. 108, примеч. 4]. В той же связи использует диалог и более ранний источник — «Пасхальная хроника» [16, с. 6201, автор которой, очевидно, позаимствовал его, как и Феофан, из сохранившегося лишь в «Эксцерптах» Константина Багрянородного сочинения Иоанна Антиохийского 23. Здесь уместным будет вспомнить и свидетельство «Пасхальной хроники» о том, что Юстиниан, подавив мятеж, наказал кого-то из партии венетов, согласившихся с прасинами [16, с. 629]. Это свидетельство вполне позволяет считать, что восстание началось с какого-то выступления прасинов, и поэтому вполне допускает возможность подобного диалога накануне восстания Ника.

    Ход восстания

    Диалог Юстиниана с прасинами достаточно отчетливо рисует необычайную напряженность обстановки в столице накануне восстания. Император не только не пытался как-то смягчить остроту ситуации, но, напротив, своими действиями еще более способствовал возбуждению народных масс. Прасины, жалобы которых он отказался выслушать, обвиняют его в несправедливости и наконец восклицают: «Лучше бы не родился Савватий, он не породил бы сына-убийцу».

    После бурной сцены на ипподроме в городе произошли сопровождавшиеся кровопролитием стычки между венетами и прасинами. Далее события развивались следующим образом. Префект города Евдемон, взяв под стражу нарушителей порядка из обеих партий и допросив различных лиц, узнал имена семи человек, виновных, как говорили, в убийствах. Четырех из них он присудил к отсечению головы, а троих — к повешению. После того как осужденных провезли на страх прочим по всему городу, их переправили на место казни — на другую сторону Золотого Рога. Но при исполнении казни сломалась виселица, и двое из осужденных — один венет, другой прасин, — упав на землю, остались живы [26, с. 473]. Их начали вешать во второй раз, и вновь они упали наземь. Собравшийся вокруг народ, видя в этом волю провидения, стал кричать:

    «В церковь их!» [41, с. 183]. На шум вышли монахи близлежащего монастыря св. Конона. Они отвели двух чудом избежавших казни людей к морю и перевезли их в более безопасное место — церковь св. Лаврентия, расположенную у Золотого Рога, в квартале Пульхерианы. Префект города, узнав об этом, послал солдат окружить храм и сторожить получивших там убежище [26, с. 474].

    Через три дня [26, с. 474], 13 января 24, начались иды, и по этому поводу вновь были устроены ристания на ипподроме. Но теперь не только прасины, но и венеты не были настроены смотреть зрелище. На протяжении 22 заездов (всего их бывало обыкновенно 24, каждый по семь кругов) они выкрикивали просьбу помиловать двух «спасенных богом» [26, с. 474], однако император упорно не удостаивал их ответом. Тогда разгневанные димоты провозгласили свой союз, восклицая: «Многая лета человеколюбивым прасинам и венетам» [26, с. 474]. Можно себе представить, насколько силен был накал страстей, насколько велик гнев народных масс, если димы начали скандировать аккламации, прославлявшие их единение, в тот момент, когда осталось всего два, по всей видимости, решающих заезда. Вопрос о том, наездник какой факции выйдет победителем, никого уже не волновал.

    Объединившись, народ единодушно покидает ипподром. Восставшие взяли себе клич-пароль «Ника» («Побеждай!») [26, с. 474; 35, т. I, А, I, 24, 10] 25, от которого это народное движение и получило свое название. По словам Иоанна Малалы, это было сделано для того, чтобы «солдаты или экскувиты не примешались к восставшим» 25а. Толпа бушевала, однако никаких конкретных планов в то время у восставших еще не было, что явно свидетельствует о стихийности этого народного движения.

    Казалось бы, восставших в первую очередь должна была волновать участь приговоренных к смерти, но лишь вечером толпа отправилась к преторию префекта города, чтобы узнать о судьбе двух нашедших убежище в храме св. Лаврентия. Это ясно показывает, что казнь и все связанное с ней стали лишь поводом к восстанию.

    Явившись в преторий префекта города, народ, по свидетельству Феофана, потребовал у префекта убрать солдат от церкви св. Лаврентия [41, с. 184]. Ответа не последовало, и восставшие подожгли резиденцию префекта города [26, с. 474; 41, с. 184]. Живо описана сцена у претория Прокопием Кесарийским. «Тогда,— пишет он,— городские власти Византия кого-то из мятежников приговорили к смерти. Объединившись и договорившись друг с другом, члены обеих партий захватили тех, кого вели [на казнь], и тут же, ворвавшись в тюрьму, освободили всех заключенных там за мятеж или иное преступление. Лица же, находившиеся на службе у городских властей, были убиты...» [35, т. I, А, I, 24, 7—8] 26. От претория префекта города восставшие направились к Халке 27, где также имелась тюрьма [28, с. 153; 227, с. 169; 26, с. 474; 35, т. I, Α, Ι, 24, 9], и подожгли ее. Огонь охватил большую часть города. В тот день от пожара погибли храм св. Софии, портик Августеона, а также находившиеся на этом форуме здание сената и бани Зевксиппа [26, с. 474; 35, т. I, А, I, 24, 9; 41, с. 184]. Наряду с государственными постройками восставшие, по свидетельству Феофана, громили и частные дома: «...и, входя в дома, они разрушали их до основания», — пишет он [41, с. 184]. Прокопий же уточняет, какие именно дома пострадали от гнева мятежников, указывая, что в тот день «погибли многие дома богатых людей и большие богатства» [35, т. I, А, I, 24, 9]. Благонамеренные граждане, непричастные к беспорядкам, как их называет историк, в страхе бежали на азиатский берег Босфора [35, т. I, А, I, 24, 8].

    Итак, восстание в первый же день приняло характер широкого социального движения. Начав с оскорбления императора, что выразилось в массовом уходе со зрелища, толпа отправилась затем в резиденцию префекта города — первого члена сената и второго после императора человека в городе, сожгла ее вместе с располагавшейся в ней тюрьмой, выпустив политических заключенных. Кроме того, в тот же день были разрушены важнейшие государственные здания, окаймлявшие центральную площадь столицы, а также дома многих константинопольских богачей.

    На следующий день, 14 января, Юстиниан распорядился вновь провести игры на ипподроме [26, с. 474]. Если учесть, что накануне вследствие волнений в столице произошли грандиозные пожары и разрушения, подобное повеление императора выглядит несколько странным. Трудно предположить, что Юстиниан не придал значения происшедшим событиям. Скорее всего, устрашенный невиданным размахом движения, он решил отвлечь восставшую толпу зрелищами. Однако, вместо того чтобы присутствовать на играх димоты в момент, когда был вывешен стяг, возвещающий о начале состязаний, подожгли часть ипподрома (αναβάθρα τοΰ ιππικοΰ), от огня пострадал также портик, протянувшийся от ипподрома до Зевксиппа 28 [26, с. 474]. Итак, на этот раз, озлобленные, по всей видимости, нежеланием императора вникнуть в их трудности и его откровенным стремлением отвлечь народ зрелищем на ипподроме, димоты вовсе отказались смотреть игры. Они собрались на Августеоне, бушуя возле Большого дворца. Император послал сенаторов Мунда, Константиола и Василида узнать, из-за чего волнуется народ. В ответ на их вопрос из толпы раздались возгласы, направленные против префекта претория Востока Иоанна Каппадокийского, квестора Трибониана и префекта города Евдемона [26, с. 475; 16, с. 621] 29. Уже до этого, по свидетельству Прокопия, мятежники выкрикивали на улицах оскорбления в адрес Иоанна и Трибониана и требовали их смерти [35, т. I, А, I, 24, 17].

    Восстание, как мы видим, приобретает более целенаправленный характер. Гнев мятежного народа обрушивается теперь на конкретных представителей государственного аппарата, олицетворявших собой социальное угнетение. Всерьез обеспокоенный размахом движения, император поспешил сместить неугодных чиновников. На место Иоанна Каппадокийского был назначен патрикий Фока, сын Кратера, на место Трибониана — патрикий Василид, а на место Евдемона — сенатор Трифон [16, с. 621; 26, с. 475]. Однако это отнюдь не утихомирило восставших; народ продолжал бушевать у дворца. Тогда по приказу Юстиниана из резиденции императора вышел Велисарий с отрядом готов, которые, по свидетельству «Пасхальной хроники», бросились на толпу и многих изрубили [16, с. 621] (ср. [26, с. 475]) 30. Но желаемого властями успокоения это не принесло: разъяренные димоты ответили на эту расправу новыми поджогами и убийствами [26, с. 475; 16, с. 621—622].

    15 января восстание разгорелось с новой силой. Повстанцы устремились к дому племянника Анастасия, патрикия Прова, близ гавани Юлиана. По свидетельству Феофана, народ надеялся получить там оружие и собирался избрать нового императора [41, с. 184]. Мятежники, как рассказывает «Пасхальная хроника», кричали: «Прова — василевсом ромеев!» [16, с. 622].

    Как видим, события стали принимать новый оборот. Народ выступил уже не только против первых сановников Юстиниана, но и против самого императора, добиваясь его свержения. Однако в доме Прова восставших постигла неудача: они не нашли там ни оружия, ни самого хозяина, которого прочили в императоры. По всей видимости, Пров, хотя и подававший, возможно, какие-то надежды восставшим, не решился стать во главе бунтующей толпы и в страхе покинул свой особняк. «И бросил [народ] огонь в дом Прова, и обрушился дом» — такими словами заканчивает описание этого события хронист Феофан [41, с. 184].

    Таким образом, восстание, которое, казалось бы, уже приобрело определенную социальную и политическую направленность, вновь приняло характер стихийного народного движения; в действиях повстанцев не чувствовалось никакой системы или плана, конечные цели движения не были ясны самим его участникам.

    В пятницу 16 января мятежники, пишет автор «Пасхальной хроники», подожгли преторий эпархов 31, и в «тот же день сгорели бани Александра, странноприимный дом Евбула, церковь св. Ирины, странноприимный дом Сампсона» [16, с. 622] 32.

    Волнения продолжались и на следующий день, 17 января, причем в начавшейся уличной потасовке одни димоты избивали других, считая их паракенотами 33. Не щадили даже женщин; в результате оказалось много погибших. Беснующаяся толпа тащила трупы убитых и бросала их в море [16, с.622]. Борьба между димотами, возможно, была проявлением социального антагонизма внутри димов, однако загадочное повествование «Пасхальной хроники», единственного источника, сохранившего этот эпизод, не дает возможности хоть сколько-нибудь отчетливо представить себе характер уличных боев.

    Одолеть восставших силами находившихся в столице войск (здесь имелось всего 3 тыс. солдат) правительство уже не могло [41, с. 184; 301, с. 452 и примеч. 1]. Поэтому Юстиниан вызвал в Константинополь подкрепления из Евдома и близлежащих городов — Регия, Атиры и Калаврии. Теснимая солдатами толпа укрылась в Октагоне 34. Солдаты попытались проникнуть внутрь, но не смогли этого сделать и в ярости подожгли эту прекрасную постройку [16, с. 623]. От разгоревшегося пожара пострадала церковь св. Феодора в квартале Сфоракии [16, с. 623] 35, сгорели также портик аргиропратов, дом ординарного консула Симмаха и церковь Акилины 36. На этот раз пожар охватил центральную улицу города Месу и прилегавшие к ней и к форуму Константина кварталы. Отступая, мятежники подожгли Ливирнон 37 — последние остатки сгоревшего Августеона.

    Впечатляющую картину выгоревшего Константинополя рисует Иоанн Лид: «Город представлял собой груду чернеющих развалин, как на Липари или у Везувия; он был наполнен дымом и золою; распространившийся всюду запах гари делал его необитаемым, и весь вид его внушал зрителю ужас, смешанный с жалостью» [25, III, 70].

    Вечером Юстиниан, опасаясь, по-видимому, измены со стороны аристократии, приказал ряду сенаторов, в том числе двум племянникам императора Анастасия — Ипатию и Помпею, покинуть дворец, сказав им: «Идите, и пусть каждый сторожит свой дом!» [35, т. I, А, I, 24, 19—20; 16, с. 624] 38. Страшась того, что народ «принудит их к царствованию», Ипатий и Помпей просили императора разрешения остаться, мотивируя это тем, что они совершат неправильный поступок, если покинут василевса в момент надвигающейся опасности. Это еще более усилило подозрения Юстиниана, и он повелел братьям немедленно удалиться. Ипатий и Помпей ушли домой, и, «поскольку была ночь, — пишет Прокопий, — они пребывали в бездействии» [35, т, I, А, I, 24, 20].

    В воскресенье 18 января император, не видя никакой другой возможности привести к спокойствию восставшее население столицы, появился на ипподроме, держа в руках евангелие. Эта новость быстро разнеслась по городу, и, по словам автора «Пасхальной хроники», сюда «пришел весь народ, и наполнился ипподром чернью» [16, с. 623]. Юстиниан обратился к восставшим со словами: «Клянусь святым могуществом, я признаю перед вами свою ошибку и не прикажу никого наказать, только успокойтесь. Все произошло не по вашей, а по моей вине. Мои грехи не допустили, чтобы я сделал для вас то, о чем вы просили меня на ипподроме» [16, с. 623; 26, с. 475]. Двадцать лет до этого подобный поступок Анастасия (свидетелем которого, возможно, был и Юстиниан) сохранил ему императорскую корону [26, с. 407—408] 39. И на этот раз многие из димотов склонны были уступить и стали приветствовать императора привычным возгласом: «tu vincas!». Однако большинство скандировало: «Ты даешь ложную клятву, осел!» [16, с. 623—624]. По словам Иоанна Малалы, димоты требовали избрания другого императора, выкрикивая имя Ипатия [26, с. 475] (весть об удалении его и других сенаторов из Большого дворца уже облетела Константинополь). Юстиниан, ничего не добившись, был вынужден покинуть императорскую кафисму [26, с. 475; 16, с. 624], а народ поспешил к дому Ипатия. Несмотря на протесты и слезы его жены Марии, восставшие отвели Ипатия, одетого в белые одежды, на форум Константина. Здесь он был возведен на ступеньки колонны Константина и провозглашен императором. За неимением императорской диадемы, мятежники взяли из дворца Плакиллианы золотую цепь, которую и возложили ему на голову [35, т. I, А, I, 24, 25; 16, с. 624] 40.

    Итак, восстание вновь приобретает характер выступления, направленного против императорской власти, чему немало способствовал сам Юстиниан, предоставивший восставшим так не хватавших им вождей [54, с. 292]. Центром событий становится форум Константина, где мятежники вместе с явившимися сюда сенаторами, удаленными из дворца, стали обсуждать, что делать дальше. Многие горели желанием идти на штурм императорского дворца, но сенатор Ориген в пространной речи советовал воздержаться от излишней поспешности. Он указал, что в Константинополе есть и другие дворцы (Плакиллианы и Елены) 41 [35, т. I, А, I, 24, 26—30]), достойные называться императорскими; сделав их своей резиденцией, Ипатий мог бы, собрав силы, успешно вести борьбу с Юстинианом, который рано или поздно попал бы в его руки. «Власть презираемая, — сказал Ориген, — теряя ежедневно свои силы, обыкновенно рушится» [35, т. I, А, I, 24, 26—30]. Народ же, не послушав его, отправился во главе с Ипатием на ипподром [35, т. I, А, I, 24, 31], куда явился также готовый на штурм дворца отряд вооруженных стасиотов-прасинов из 200 [41, с. 185] — 250 [16, с. 624] человек. На стороне восставших оказались и некоторые схоларии и экскувиты [16, с. 626]; другие же, хотя и не примкнули к восстанию, отказались защищать императора [35, т. I, А, I, 24, 39].

    Таким образом, положение Юстиниана резко пошатнулось. На его стороне остались лишь наемные дружины Велисария и Мунда [35, т. I, А, I, 24, 40—41]. Время пребывания его у власти, казалось, было сочтено.

    В этот критический момент, одновременно с событиями на форуме Константина, в Большом дворце происходило совещание сторонников императора. Юстиниан, уже подумывавший о бегстве, вместе со своими ближайшими соратниками решал, оставаться ему в городе или бежать [35, т. I, А, I, 24, 32]. Тогда к отчаявшемуся императору и его придворным с решительным словом обратилась императрица Феодора. «Сейчас, я думаю, — сказала она, — не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой. Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, ничего не остается другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тот, кто появился на свет, не может не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, государь, это нетрудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы спасшемуся тебе не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть —лучший саван» [35, т. I, А, I, 24, 33—38] 42.

    После этих смелых слов колебания Юстиниана и его придворных окончились, и во дворце стали готовиться к выступлению. Император вместе с приближенными отправился в триклиний, находившийся по другую сторону императорской кафисмы ипподрома, в которой в этот момент восседал наслаждавшийся аккламациями повстанцев в его честь ничтожный Ипатий. Евнух Нарсес, скрытно выйдя из дворца, раздал немало денег сторонникам партии венетов [26, с. 476] 43. В результате среди единой до этого времени массы мятежников снова начались раздоры, толпа на ипподроме раскололась надвое. В этот момент дружины Велисария и Мунда, а также солдаты, которых удалось вновь привлечь на сторону Юстиниана, с разных сторон ворвавшись на ипподром, стали без разбора рубить скопившихся там людей [26, с. 476; 16, с. 626], «уже восставших друг против друга... Толпа падала, как скошенная трава» [28, с. 155] 44. Племянники императора Вораид и Юст, войдя в императорскую кафисму, схватили Ипатия и Помпея и привели их к Юстиниану. Не внемля их оправданиям, император тотчас же приказал арестовать их, а на следующий день оба они были казнены [26, с. 476; 16, с. 627]. В результате страшной резни на ипподроме погибло около 35 тыс. человек [26, с. 476; 16, с. 627; 41, с. 185] 45.

    Так потерпело поражение крупнейшее восстание в Константинополе VI в., ход которого приводит нас к следующим выводам. Восстание, начавшееся как стихийное народное движение, не развивается далее по прямой восходящей линии. Обнаружив со своего первого дня ярко выраженный характер широкого социального движения, оно, разрастаясь, чем дальше, тем больше приобретает характер движения антиправительственного и даже антиимператорского. После неудачной попытки провозгласить императором патрикия Прова восстание определенно теряет четкую социальную и политическую направленность, вновь приобретая стихийный характер и переходя в хаотическую борьбу внутри димов. С изгнанием из Большого дворца Ипатия и Помпея оно вновь обретает достаточно четкую политическую цель.

    Для того чтобы разобраться в причинах таких изменений характера движения, обратимся к анализу сил, принявших участие в восстании Ника.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 18      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.