Глава II. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА НАСЕЛЕНИЯ КОНСТАНТИНОПОЛЯ В VI в. - Константинополь в VI веке. Восстание Ника - А. А. Чекалова - Восточная история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 18      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    Глава II. СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА НАСЕЛЕНИЯ КОНСТАНТИНОПОЛЯ В VI в.

    Интерес к социальной структуре раннего Константинополя пробудился у исследователей уже давно. Еще Дж. Бери предпринял попытку дать классификацию состава населения византийской столицы в IV—VI вв. Согласно его характеристике, между императором и народными массами стояла аристократия, различавшаяся по трем степеням знатности: высшая, средняя и низшая. К аристократии он причислял также высших чиновников, профессоров университета и занимавших высокое положение врачей; средние слои по мнению автора, были представлены богатыми купцами и начинающими юристами; далее шли не имеющие привилегий врачи, учителя и риторы и, наконец, городская беднота [147, т. I, с. 42],

    Иную классификацию населения Константинополя в этот период предложил в 1913 г. В. Шульце, деливший жителей города на следующие категории: 1) аристократию, куда входили сенаторы, купцы и крупные владельцы эргастириев, 2) среднее сословие, состоявшее из ремесленников и торговцев, и 3) пролетариат, под которым автор подразумевает люмпен-пролетариат [295, с. 236—246]. Рабство, по мнению В. Шульце, не имело тогда существенного значения [295, с. 244—245], поэтому автор не счел нужным выделять рабов в отдельную категорию. Наибольшей социальной активностью исследователь наделяет среднее сословие, члены которого и были, с его точки зрения, наиболее яркими и характерными представителями византийского общества [295, с. 246].

    Более сложной представлялась социальная структура городского населения Византии, в частности Константинополя, А. П. Рудакову, который вычленял в нем несколько слоев в зависимости от рода занятий [86, гл. VI].

    Тот же принцип положен в основу социальных стратификации современных исследователей А. Джонса и Ф. Тиннефельда. Не занимаясь непосредственно изучением социального состава жителей Константинополя, А. Джонс задался целью рассмотреть различные категории населения империи в целом. В соответствии с этим в его труде нашли место разделы, посвященные сенаторам, торговцам и ремесленникам, военным, духовенству, лицам свободных профессий [235, с. 523—562, 607—687, 824—872, 910—914, 986—1024]. Но, давая весьма подробную характеристику отдельным слоям византийского общества, А. Джонс вместе с тем не стремился свести свои наблюдения в целостную картину, что придает его работе некоторую незавершенность, даже фрагментарность.

    Следуя за А. Джонсом, Ф. Тиннефельд делит население Константинополя на сенаторскую аристократию, отдельные категории чиновников, военных, клириков, ученых, врачей, адвокатов, архитекторов, торговцев, ремесленников, лиц без определенных занятий, рабов [311, с. 175—176].

    Этой несколько мозаичной картине противостоит более жесткая и обобщенная схема, предложенная Г.-Г. Беком. Всех жителей Константинополя исследователь делит на три группы: аристократию, средние слои и народные массы [136, с. 19—21, 32]. Средние слои, по мнению автора, были представлены владельцами эргастириев, средними землевладельцами, врачами, преподавателями и т. п. [136, с. 20—21]. Исследователь не оговаривает принципа, по которому он объединяет в одну группу столь различные слои населения. Единственное, что могло быть у них общего, — это, надо полагать, приблизительно одинаковый материальный уровень. Но одного этого, по-видимому, недостаточно для того, чтобы утверждать, к примеру, что владелец ремесленной лавки и преподаватель высшего учебного заведения имели одно и то же общественное положение, одинаковую психологию, сходные потребности и интересы. В данном случае определяющим фактором, бесспорно, является способ, каким получают средства к существованию, но он-то и не позволяет объединить эти категории жителей столицы в одну группу.

    Имущественному фактору придает большое значение и Э. Патлажан. В ходе своего исследования она делает вывод о том, что в ранневизантийский период на смену прежнему разделению общества на honestiores и humiliores постепенно приходит деление жителей на богатых и бедных [279, с. 14—17].

    Более традиционно характеризует население раннего Константинополя Ж. Дагрон, который делит его на две большие основные группы — сенат и народ, не выделяя внутри их существенно различающиеся между собой категории населения [170, с. 119—205, 297—366].

    Из юридических факторов исходит при характеристике социальной стратификации ранневизантийского общества Г. Е. Лебедева, делящая население Константинополя на сенаторскую аристократию, плебс и городских рабов [69]. Но в отличие от Ж. Дагрона она не считает возможным говорить о единстве плебейского населения города, о непременной принадлежности всех его представителей к разряду humiliores, поскольку среди них все явственнее выделялась группа богатых торговцев [69, с. 120—121].

    Роль торгово-ростовщических элементов в Константинополе особо подчеркивал в свое время А. П. Дьяконов, который считал возможным противопоставить их, в силу их общественно-политического влияния, земельной аристократии города [51. с. 194].

    О дифференциации плебса и постепенном выделении в нем торгово-ростовщической верхушки говорит и Г. Л. Курбатов; однако, по его мнению, не следует преувеличивать роль и богатство этой прослойки горожан [64, с. 146—147].

    Столь же резко расходятся взгляды исследователей и по вопросу социальной динамики ранневизантийского общества. Так, по мнению А. П. Рудакова, все его слои «перемешаны между собой, во всех слоях замечается постоянное стремление подняться наверх, к более почетному или завидному социальному положению» [86, с. 216]. Среди современных византинистов наиболее последовательно теорию нестабильности социальной структуры столицы развивает Г.-Г. Бек. Константинопольское общество представляется этому ученому «открытым» сверху и снизу [136, с. 13], причем, по его мнению, нестабильность проявляла себя не только со сменой династии, но и с приходом к власти каждого нового императора [136, с. 16].

    Диаметрально противоположной точки зрения придерживается П. Каранис, который полагает, что характерной чертой социальной структуры Поздней Римской империи после кризиса III в. и реформ Диоклетиана и Константина была неподвижность (immobility) [161, с. 39]. Не склонны разделять точку зрения Г.-Г. Бека Ж. Дагрон, Г. Л. Курбатов, Г. Е. Лебедева [170, с. 147—190; 60, с. 20; 69, с. 153—162].

    Какой же из упомянутых точек зрения на вопрос о структуре константинопольского общества в VI в. и характере социальной динамики в этом обществе следует отдать предпочтение? При ответе на этот вопрос, по нашему глубокому убеждению, необходимо прежде всего четко выяснить, как характеризовали византийское общество его современники.

    Как это ни покажется странным, подробно о социальной структуре общества в произведении, принадлежащем перу византийца той эпохи, можно прочитать лишь в труде сугубо специального характера — в трактате о военном деле, автор которого остался неизвестным [14]. Сведения трактата представляют особый интерес, поскольку исходят не от писателя, отягощенного риторским образованием и мыслящего в силу этого категориями, привнесенными из прошлого, но от специалиста, обладающего практическим складом ума и рассуждающего сугубо по-деловому.

    В характеристике социальной структуры византийского общества автор трактата исходит из деятельности отдельных индивидуумов, их конкретных общественных занятий. По его мнению, все люди должны выполнять какие-то функции в государстве — работать, быть полезными своей политии [14, I, 1, с. 42]. В соответствии со своими представлениями, он вычленяет в современном ему обществе следующие группы населения: духовенство, архонтов, различные группы чиновников (прежде всего судебного и финансового ведомств), техническую интеллигенцию, ремесленников и торговцев, неквалифицированных рабочих, лиц, не занятых постоянным трудом, а также театральное сословие [14, I—III; 78, с. 114—122, 132— 133; 67, с. 62—64].

    Столь же дробной, хотя и более всеобъемлющей выглядит характеристика социальной структуры константинопольского общества у Прокопия, который вычленяет в нем сенаторов, духовенство, чиновничество, военных, риторов, философов, адвокатов, учителей» торговцев, ремесленников, городскую бедноту и театральное сословие [35, т. III, XXVI, 2—26]. Но когда Прокопию понадобилось сказать об этом же обществе в двух словах, он поделил его на две основные категории — народ и сенат [35, т. I, А, I, 24, I]. По-видимому, в данном случае сказалось влияние классических образцов, привычка мыслить категориями, присущими античному миру. И в самом деле, Прокопию современное ему общество представляется традиционно римским; изменения, происходившие в статусе сенаторов и в социальной структуре города в целом, историк воспринимает как явление частное — как новшества Юстиниана. Но это частное явление — нестабильность в положении знати,— вызванное действиями ненавистного ему императора, принимает в изображении Прокопия столь грандиозные размеры, что заставляет читателя прийти к выводу о полном упадке сенаторской аристократии в эпоху Юстиниана.

    На две основные группы делит ранневизантийское общество и автор упомянутого трактата о военном деле, но он называет их несколько иначе, нежели Прокопий, — архонты и подданные. Архонты, в его изображении, это не весь сенат, но лишь его часть, а именно та, которая находится в непосредственной близости к императору и занята управлением государством. Архонты, по словам автора трактата, достигают своего положения в постоянной борьбе за влияние и власть. Является ли эта фраза отзвуком существования вертикальной мобильности, или автор просто хотел сказать с постоянной борьбе группировок внутри одного и того же общественного слоя, неясно. Но в его словах так или иначе нашла свое отражение известная нестабильность правящей элиты.

    В своей попытке выявить, что представляла собой социальная структура константинопольского общества в VI в., мы, конечно же, не можем игнорировать отмеченные византийскими авторами различия людей по роду их деятельности, и в этом смысле мы последуем за византийскими историками.

    Но анализ источников, как нам представляется, делает необходимым и учет общественно-политического веса отдельных групп населения города, их реального места в социальной структуре константинопольского общества, что, возможно, позволит ответить на вопрос, можно ли делить все население столицы на сенаторскую аристократию и народные массы (либо, пользуясь словами анонимного автора трактата о военном деле, на архонтов и подданных), или в эту схему необходимо внести некоторые коррективы. Подобный анализ (на основе использования максимального количества источников, их сопоставления и противопоставления) поможет выяснить и характер социальной динамики, а также степень активности тех или иных слоев общества столицы и причины их участия в социально-политической борьбе города.

    Сенаторская аристократия Константинополя

    На высшей ступеньке социальной лестницы Константинополя находились аристократы-сенаторы. В VI в. их основную массу составляли лица, облеченные титулом иллюстрия, поскольку более низкие разряды знати — клариссимы и спектабили — еще в середине V в. потеряли право заседать в великой курии и получили разрешение покинуть столицу [17, XII, 1, 15; XII, 2, I]. Титул иллюстрия становится синонимом сенаторского звания [205, с. 46]. Наиболее привилегированной частью сенаторов являлись патрикии; этот титул до 537 г. жаловался лишь консулам и префектам [33, нов.62].

    Каково было социальное лицо константинопольского сената? По мнению М. В. Левченко и Г. Зайдлера, основной его костяк составляли крупные землевладельцы [72, с. 80, 86; 297, с. 16]. Именно из их среды, пишет Г. Зайдлер, выходили сенаторы [297, с. 16] (ср. [72, с. 86]). Существование в других городах родовитой аристократии, не связанной с сенаторским сословием Константинополя, М. В. Левченко считал исключением [72, с. 83]. Сенаторы, следовательно, отождествляются в данном случае с византийской аристократией вообще. Со своей стороны, Г.-Г. Бек делит аристократию Византии на сенаторов и провинциальных магнатов [136, с. 18—19]. Действительно, исследования последних лет, в частности археологические находки (на Балканах, в Малой Азии и других регионах), позволяют предположить, что значительная часть крупных земельных собственников была связана не с Константинополем, а с провинцией [164, с. 185—187]. Наличие крупных земельных собственников зафиксировано, в частности, в Амиде, Эдессе, Иераполе, Сардах и других городах [164, с. 185—187].

    О том же свидетельствует и законодательство, указывающее на существование в городах «знатных по рождению и богатых по наследству» [17,IV, 63, 3]. Наличие родовитой аристократии в провинции весьма четко прослеживается и по произведениям Прокопия. В «Тайной истории», например, он рассказывает о некоем юноше Иоанне, сыне самого знатного человека в Эдессе [35, т. III, XII, 6] (ср. [41, с. 221]), бабка которого собрала не менее 2 тыс. либр серебра, чтобы выкупить своего внука, отданного персам в качестве заложника 1. В другом месте Прокопий повествует об одном из первых членов курии города Аскалона (Палестина), дочь которого вышла замуж за Мамилиана из Кесарии, принадлежавшего к знатному роду [35, т. III, XXIX, 17].

    Вместе с тем вряд ли имеется необходимость резко противопоставлять столичную аристократию провинциальной, как это делает Г.-Г. Бек, утверждая, что провинциальная аристократия не стремилась в Константинополь и проявляла интерес к высоким должностям скорее в провинциальном, нежели в центральном, аппарате [136, с. 19] (ср. [126, с. 241—242]). Это положение Г.-Г. Бека, высказанное в работе, охватывающей большой хронологический период, не может быть полностью принято для VI в. Достаточно вспомнить семью Апионов из Египта, на протяжении трех поколений игравших весьма заметную роль в политической жизни империи.

    Впервые имя Апионов упоминается в документах конца V в., и уже тогда они были известны как крупные землевладельцы [210, с. 25] 2. В 503 г. глава их семьи (Апион I) принимает участие в военной экспедиции в Амиду в качестве главного интенданта армии [35, т. I, А, I, 8, 5] 3. Прокопий называет его «известным среди патрикиев» и «предприимчивым» 135, т. I, А, I, 8, 5]. Высоко отзывается об Апионе Иоанн Лид, говоря, что это был выдающийся человек и, сверх того, ближайший сподвижник императора [25, III, 17]. По словам автора, Анастасий делил с ним верховную власть [25, III, 17] (ср. [40, с. 137]). После того как экспедиция потерпела неудачу, он был отстранен от должности [41, с. 148; 29, гл. 701, а затем в 510 г. сослан в Никею [40, с. 137; 41, с. 166] 4. Юстин по приходе к власти возвратил его из изгнания и назначил на пост префекта претория [26, с. 411; 41, с. 166].

    Сын Апиона Стратигий также выполнял ряд ответственных поручений и должностей при Анастасии и Юстиниане [210, с. 27—28; 267, с. 1034—1036]. В 532 г. как представитель императора он председательствовал на двух первых из трех совещаний шести православных и шести монофиситских епископов [210, с. 29; 301, с. 378; 206, т. II, с. 146]. В 533—538 гг. Стратигий — комит священных щедрот. Возможно, он совмещал этот пост с временным исполнением должности магистра оффиций [210, с. 30—31; 301, с. 433; 113, с. 228]. На его имя составлена 105-я новелла о консулах, 136-я новелла об агриропратах; о нем упоминается в 22-й новелле и XIII эдикте. Незадолго до войны, возникшей между Византией и Ираном в 540 г., Стратигий был отправлен императором разбирать спор между гассанидами и лахмидами относительно так называемой «Страты» [35, т. I, А, II, 1,9]. Прокопий называет его человеком разумным, благородного происхождения, патрикием [35, т. I, А, II, 1, 9]. Патрикием и бывшим консулом (по всей вероятности, почетным) [206, т. II, с. 47, 146] Стратигий именуется в новеллах Юстиниана [33, нов. XXII, CV]. Его сын Апион II был ординарным консулом 539 г. и к концу жизни именовался протопатрикием, хотя никакой важной должности не занимал. По мнению Е. Гарди, этот титул предназначался для его отца и был пожалован Апиону II в его честь [210, с. 32].

    Наряду с Апионами связи со столицей имели и другие представители египетской знати. Прокопий рассказывает, как (около 542 г. [301, с. 752—753]) был смещен с поста августалия Александрии римский патриций Либерии и на его место назначен египтянин Иоанн Лаксарион, дядя которого Евдемон жил в Константинополе, где он достиг консульского звания, будучи comes rerum privatorum [35, т. III, XXIX, 1, 9]. О принадлежности других египетских аристократов к высшей государственной администрации свидетельствуют полученные ими титулы (πατρίκιοι, ίλλύστριοι, ένδοξότατοι, μεγαλοπρεπέστατοι), как это справедливо отметил И. Ф. Фихман [113, с. 227—230].

    Выходцем из провинции являлся, по всей видимости, и патрикий Гиерий, префект претория Востока при Анастасии (в 494—496 гг.), оказавший покровительство своему родственнику Каллиопию из Алеппо. Благодаря Гиерию Каллиопий получил высокую должность комита Востока [26, с. 392; 267, с. 251]. Смещенный с этого поста в результате народных волнений [26, с. 393], Каллиопий через некоторое время вновь появляется на исторической арене. В сане патрикия он становится главным интендантом армии, сменив на этом посту Апиона [29, гл. 70]. Несколько позже он принимает деятельное участие в строительстве Дары [31, с. 100]. Марцеллин Комит называет Каллиопия патрикием Антиохии [31, с. 100]. Его сын Феодосий, о котором также известно, что он был родом из Антиохии, являлся одно время августалием Александрии [26, с. 401; 41, с. 162—163]. Таким образом, отец и сын, оба происходившие с Востока, занимали там ответственные посты. Вполне возможно, что и их родственник Гиерий был родом из этих мест 5.

    Устремился в столицу и «один из первенствующих» жителей Дары — Анастасий, которого в 539 г. император направил с посольской миссией к Хосрову [35, т. I, А, I, 26, 8; II, 4, 15].

    Итак, хотя в VI в. существовало различие между провинциальной и столичной аристократией, было бы ошибкой резко противопоставлять их друг другу, поскольку, как показывают приведенные выше факты, представители знатных фамилий из провинции нередко вливались в ряды константинопольской аристократии.

    Но из кого же по преимуществу состояла сенаторская знать Константинополя? Ряд исследователей допускают наличие в рядах константинопольской аристократии потомков римской родовитой знати, переселившейся при Константине из Рима в Константинополь [72, с. 80; 276, с. 36]. Однако факт переселения при Константине сколько-нибудь значительного числа римских сенаторов в новую столицу не подтвержден надежными источниками и представляется спорным. Более того, создается впечатление, что опорой Константина в новой столице являлась не родовитая римская знать, а такие упомянутые в достоверных источниках лица низкого происхождения, как Авлавий [237, с. 3—4] и Филипп [237, с. 696—697], попавшие в ближайшее окружение императора благодаря своему продвижению по службе.

    Правда, в течение V в. под влиянием варварской опасности действительно происходит переселение знати из Рима на Восток. Так, «знатный и богатый римский эпарх Волусиан оставил обреченный варварам Вечный Город и переселился во „второй Рим" на службу к царице Евдоксии» [86, с. 63]. С 410 г. поток переселенцев из Рима усилился [86, с. 63]. После нашествия вандалов в новую столицу переселяется представитель римской сенаторской аристократии, консул 454 г. патриций Студий, основавший прославившийся впоследствии монастырь [40, с. 108; 267, с. 1037]. Но, как свидетельствуют жития, не все переселенцы на Восток устремлялись именно в Константинополь [86, с. 63], поэтому едва ли представляется возможным говорить о значительном увеличении числа римской аристократии в столице на берегу Босфора.

    Вполне очевидно, что если трудно определить численность родовитой римской знати в Константинополе IV—V вв., то отыскать сведения о ее потомках в VI в.— задача и вовсе неблагодарная. В «Тайной истории» Прокопий упоминает двух сестер, у которых дед и отец не только были консулами, но издревле являлись первыми по крови в сенате [35, т. III, XVI 1,7]. Но этот род мог начаться и с IV в., как род Анфимия (см. ниже), которого Прокопий считает знатным и богатым [35, т. I, Б, I, 6, 5]. В скупых на этот счет источниках родословная сенаторов не дается, и нам известен лишь один патрикий — Оливрий, которого действительно можно считать потомком старой римской аристократии, и то лишь по женской линии. Его отец Ареовинд, консул 506 г., один из главных стратигов византийского войска при Анастасии, вел свой род от внучки Аспара Диагисфеи [41, с. 145], а мать, патрикия Юлиана, являлась дочерью римского императора Олибрия, принадлежавшего к аристократическому дому Анициев [35, т. I, А, I, 8, I], и внучки Феодосия II Плакидии [35, т. I, Б, III, 6, 6; 267, с. 795].

    Вместе с тем ряды римской родовитой знати в Константинополе, следы которой в VI в. здесь уже почти невозможно отыскать, несколько пополнились в этот период новыми переселенцами из Рима. Прокопий утверждает, что в Константинополе было много знатных «италийцев» [35, т. II, III, 35, 9]. Трудно судить, насколько это высказывание соответствует истине, но несколько имен все же можно назвать. Прежде всего это консул 541 г. Василий, принадлежавший к известной фамилии Дециев [301, с. 462; 206, т. II, с. 46]. Он был сыном сенатора Альбина, упоминавшегося в связи с процессом Боэция [267, с. 51—52]. Оказался в Константинополе и консул 504 г. патриций Цетег, который в 551, 552 и 553 гг. вместе с Велисарием, Петром Патрикием и другими видными сановниками вел переговоры с папой Вигилием [267, с. 281—282]. Патриций Либерий также эмигрировал на Восток и, несмотря на свой преклонный возраст, занимал видные посты в административном и военном аппарате империи [275; 267, с. 677—681]. До 543 г. он исполнял должность августалия Александрии [267, с. 680—681], в 550 г. отправился во главе византийского флота в Сицилию, а в 552 г. руководил армией, посланной для завоевания Испании. В 553 г. он тоже был участником посольства к Вигилию [267, с. 677—681]. Нельзя не отметить, однако, что эти лица не оставались в Константинополе навсегда. Так, патриций Цетег вернулся в Италию при папе Пелагии I (556—561) и жил в Сицилии [267, с. 282]. На Западе оказался и патриций Либерий, похороненный в Аримине [267, с. 681]. Таковы свидетельства источников о представителях римской родовитой аристократии в Константинополе VI в.

    Несколько легче проследить судьбу потомков той знати, которая выдвинулась позднее — в IV—V вв. В «Тайной истории», например, Прокопий упоминает некоего Зинона, внука императора Анфимия (467—472), род которого восходит к первой половине IV в.6.

    С середины V в. начинают выдвигаться родственники императора Льва I, фракийца из племени бессов [26, с. 369]. Об одном из них, по имени Диогениан, рассказывает Иоанн Малала [26, с. 393; 267, с. 362]. Вместе с Иоанном Киртом Диогениан в 493 г. командовал экспедицией против исавров [26, с. 393]. Позднее он был сослан и возвращен из ссылки уже императором Юстином, который назначил его стратилатом Востока.

    Со второй половины V в. начинается родословная почетного консула Иоанна, сына Руфина и внука Иоанна Скифа, полководца времен Зинона и Анастасия, удостоенного в 498 г. консульского звания за победу над исаврами [206, т. II, с. 47]. Иоанн играл весьма заметную роль во внешнеполитических мероприятиях Юстиниана. В начале его правления Иоанн возглавлял войско императора [26, с. 432; 41, с. 175—176], посланное против гуннов; в 540 г. он был отправлен послом к Хосрову 7. По словам Феофана, Иоанн находился в родстве с императрицей Феодорой [41, с. 237; 206, с. 47, 62, примеч. 53].

    С конца V в. начинают возвышаться упомянутые выше Апионы и родственники императора Анастасия 8. Его племянники — Ипатий, Помпей и Пров достигают самого высокого положения в государстве.

    Итак, исходя из данных источников, можно заключить, что наряду с отпрысками родовитой римской аристократии (о числе которых невозможно сказать ничего определенного) в VI в. среди византийской знати имелись потомки тех, кто поднялся в этот слой сравнительно недавно (IV—V вв.). Ряды аристократии пополнялись новыми людьми и в течение VI в., прежде всего из числа родственников правящей династии. Современные им авторы неоднократно упоминают многочисленных родственников Юстиниана, его племянников и племянниц. Это Вораид, Юст, Прейекта, Герман со своими сыновьями Юстином и Юстинианом и дочерью Юстиной, сын сестры императора Вигилянции будущий император Юстин II, его брат Маркелл и др. [267, с. 1315]. Наиболее могущественным из них был Герман [35, т. II, III, 32, 10] 9, крупный военачальник, наводивший страх на славян [35, т. II, 111,40,5—7] и подавивший восстание в Ливии [35, т. I, Б, II, 16, 17; 35, т. II, III, 39, 12; 105, с. 36—38].

    Но помимо родственников императора в среду сенаторов проникали и люди, не отличавшиеся ни знатностью, ни богатством, зато обладавшие ловкостью и административным талантом. Нередко именно они играли в государстве наиболее заметную роль. Здесь уместно вспомнить, например, о Марине Сирийце, которому принадлежала идея создания института виндиков [26; с. 400; 25, III, 49] и который, по свидетельству Иоанна Малалы, руководил подавлением мятежа Виталиана [26, с. 403—405]. Самое непосредственное отношение имел Марин Сириец и к религиозной политике Анастасия. В 512 г. народ разграбил его дом, считая Марина главным виновником открытого перехода императора к монофиситству [26, с. 407; 31, с. 98].

    Далее следует назвать Иоанна Каппадокийского, дважды занимавшего пост префекта претория и удостоенного звания консула 10. Безграмотность изобличала в нем человека низкого происхождения, однако благодаря своему необыкновенному уму и проворству он быстро сделал блестящую карьеру. Скринарий одного из magisteria militum praesentalia, а затем глава финансового бюро префектуры претория, Иоанн был допущен в иллюстрат, не будучи еще префектом [301, с. 435]. Прокопий, высказав по адресу Иоанна много нелестных слов, отметив, между прочим, и то, что он был человеком необразованным, не умевшим даже как следует писать письма, тем не менее вынужден признать его высокие умственные способности [35, т. I, А, I, 24, 12], называя его человеком необычайно смелым и прозорливым [35, т. I, Б, I, 10, 7—8]. Иоанн принимал самое активное участие в политике Юстиниана. Из более чем 170 новелл, изданных после 534 г., три четверти их, адресованные по большей части непосредственно ему, относятся ко времени его пребывания на посту префекта претория и лишь четверть — к оставшимся 25 годам правления Юстиниана [302, с. 379; 301, с. 282; 206, т. II, с. 48, 63]. По мнению Э. Штейна, серия административных реформ была подготовлена именно Иоанном Каппадокийским, а Юстиниан лишь играл роль великого реформатора [301, с. 282]. Император чрезвычайно дорожил своим префектом, который, по-видимому, знал об этом и никогда не страшился высказать ему свое мнение. Он единственный открыто выступил на заседании сената против войны с вандалами [35, т. I, Б, I, 10, 2—21] и даже не побоялся поносить перед Юстинианом Феодору, «не щадя той великой любви, которую питал к ней император» [35, т. I, А, I, 25, 4—5]. Изобличенный в попытке устроить заговор, Иоанн был сослан в Кизик, а имущество его конфисковано [35, т. I, А, I, 25, 31—33]. Тем не менее Юстиниан пощадил его и в этом случае, оставив ему большую часть его владений [35, т. I, А, 1, 25, 33]. Позже, несмотря на то, что Иоанн был обвинен в убийстве кизикского епископа, он получил разрешение вернуться в столицу, хотя прочие соучастники этого преступления были сурово наказаны [26, с. 483] 11.

    Высокую оценку деятельности Иоанна Каппадокийского дает Э. Штейн. Он считает его крупнейшим деятелем в области внутренней политики в период между правлениями Анастасия и Ираклия [301, с. 483] 12. По мнению исследователя, это была самая замечательная и наиболее значительная фигура столь богатого выдающимися талантами ранневизантийского времени [302, с. 377).

    В аристократы попал и сириец Петр Варсима, в недавнем прошлом меняла, который, как пишет Прокопий, «в свое время, сидя у стола с медью, ловко крал оболы и обсчитывал людей благодаря проворству пальцев» [35, т. III, XXII, 3]. Получив должность скринария в префектуре претория, он впоследствии дважды занимал пост комита священных щедрот, а также префекта претория Востока, пробыв на этих должностях в общей сложности около двадцати лет [301, с. 762]. Император пожаловал ему титул консула и патрикия [206, т. II, с. 138] 13. Все эти поднявшиеся из низов люди, несомненно, являлись выдающимися финансовыми и государственными деятелями своего времени.

    Стать сенатором можно было и благодаря дипломатическим талантам. Так произошло, например, с Петром Патрикием, происходившим из семьи, некогда жившей в Месопотамии, но родившимся в Фессалонике 14. Некоторое время Петр был ритором в Константинополе, и Прокопий отличает его как человека выдающегося ума, владевшего к тому же редким даром убеждения [35, т. II, I, 3, 30]. В 534 г. он был отправлен послом к Амаласунте, но, поскольку в тот момент власть в Италии оказалась в руках Теодата, Петр в следующем году отправился в Равенну, где и вел с ним переговоры [35, т. II, I, 6, 1—II]. По возвращении из Италии ему было присвоено звание магистра оффиций [35, т. II, I, 22, 24]. В 550 г. уже в сане патрикия он вел переговоры с Хосровом [35, т. II, IV, 11, 2], а в 551 — 553 гг. принимал непосредственное участие в переговорах с папой [301, с. 725]. В 561 г. Петр Патрикий снова отправился к Хосрову, с которым заключил необходимый для империи мир [290, с. 368 и сл.].

    В период, когда Византия вела активную внешнюю политику, вполне естественным было выдвижение людей, отличавшихся доблестью и военным талантом. Не говоря уже о Велисарии, карьера которого хорошо известна 15, можно назвать ряд других лиц, например Ситу, который в молодые годы вместе с Велисарием исполнял обязанности оруженосца Юстиниана [35, т. I, А, 1, 12, 21] 16. По свидетельству Иоанна Малалы, это был человек «воинственный и способный» [26, с. 429—430]. Прокопий также наделяет Ситу качествами превосходного полководца, называя его при этом «красивым и храбрым воином» [35, т. I, А, II, 3, 26]. Юстиниан назначил его стратилатом в Армению, где он проявил себя незаурядным дипломатом в отношениях с местным населением. Спустя некоторое время Сита уже magister militum praesentalis [35, т. I, А, I, 15, 3]. Ему была отдана в жены Комито, сестра императрицы Феодоры, что весьма приблизило его ко двору.[26, с. 429]. В одной из новелл Юстиниана Сита назван бывшим консулом и патрикием [33, нов. 22]. Э. Штейн полагает, что как полководец Сита нисколько не уступал Велисарию, а как государственный деятель даже превосходил его [301, с. 288—289].

    Необходимо упомянуть и Мартина, служившего вначале под командованием Велисария, а затем ставшего во время военной кампании в Лазику одним из главных стратигов византийского войска [13, II, 18].

    Наконец, головокружительная карьера Юстина, иллирийского крестьянина 17, возвысившегося благодаря своим военным талантам и житейской хитрости, подтверждает мысль о том, что в те времена наряду с родственниками нового императора в высшие слои константинопольского общества могли проникать люди невысокого происхождения, но наделенные теми или иными способностями. Более того, в рядах аристократии нередко оказывались и варвары, многие из которых достигали высших командных постов в армии 18. Так, весьма благосклонно отнесся император к вождю гепидов Мунду, назначив его стратилатом Иллирии [26, с. 451], а впоследствии стратилатом Востока, когда с этого поста был смещен Велисарий [26, с. 466] 19. Прокопий считает, что Мунд был исключительно предан интересам императора и очень сведущ в военном деле [35, т. II, I, 5, 2].

    Варваром по происхождению являлся и другой византийский военачальник — Бесса. Он происходил из тех готов, которые в свое время не последовали за Теодорихом в Италию [35, т. I, А, I, 8, 3]. Бесса принимал участие в войнах Византии с Ираном — сначала при Анастасии [35, т. I, А, I, 8, 3], затем при Юстиниане, когда он стал наместником (дукой) Мартирополя [35, т. I, А, I, 25, 5]. Бесса был одним из командующих войсками во время войны с готами [35, т. II, I, 5, 31. По свидетельству Прокопия, он был энергичным, искусным военачальником [35, т. II, I, 16, 2—3]. В то же время он показал себя с самой худшей стороны во время осады Рима Тотилой, проявив особую алчность и изощренность в ограблении населения [100, с. 369 и сл.]. Город же Бесса защищал плохо и в конце концов бежал [35, т. II, III, 20, 1—20]. Свое постыдное поведение в Италии он до некоторой степени искупил во время кампании в Лазике, когда, будучи уже семидесятилетним стариком, обнаружил необычайную храбрость и искусство при осаде Петры [35, т. II, IV, 11, 11—64], хотя, впрочем, и здесь проявил не меньшее корыстолюбие, чем в Риме [35, т. II, IV, 13, 11—12; 13, III, 2].

    Благодаря военным успехам выдвинулся и гот Буза, получивший высокую должность стратига Востока [41, с. 219] 20. Готом, по утверждению Псевдо-Захарии [46, VII, 13; 290, с. 485] 21, был и всемогущий Виталиан, который заставил трепетать Анастасия и соперничества с которым страшился Юстиниан [301, с. 230; 314, с. 108—115].

    Варвары проникали в ряды знати не только благодаря своим военным способностям. Магистр Гермоген, например, отличался и дипломатическим дарованием. Иоанн Малала называет его скифом [26, с. 445], на основании чего можно делать самые разные предположения о его действительном происхождении. Одни считают его гунном [173, с. 108; 148, т. II, с. 87, примеч. 1; 206, т. II, с. 141], другие — готом (южнорусским или фракийским) [290, с. 280], третьи — человеком смешанной гото-ромейской крови [301, с. 287]. Некогда Гермоген был советником Виталиана, затем, удостоившись звания магистра [35, т. I, А, I, 13, 10—11] 22, он принял участие в совместном с Велисарием руководстве византийским войском во время войны с Ираном [26, с. 461—462; 35, т. I, А, I, 13, 10]. Не раз он отправлялся в Иран для ведения переговоров [26, с. 445, 452, 471]. За свои успехи по службе Гермоген был удостоен звания консула и патрикия, поднявшись, таким образом, на самую высокую ступеньку в византийском обществе.

    Существовал еще один путь наверх, в круг аристократов, доступный для знатных перебежчиков из стана врагов. Им воспользовался, например, зять короля Теодата Эбримунт. Отправленный в Константинополь, он получил много различных почестей, и в частности был возведен в звание патрикия [35, т. II, 1, 8, 3—4; 100, с. 268].

    Таким образом, состав столичной аристократии был весьма пестрым. Наряду с представителями знати, выдвинувшимися в предшествующие времена, в сенаторской среде оказалось и немало выскочек, которым подняться столь высоко помогли какой-либо талант или же просто случай.

    Так же как в Риме, в Византии тоже существовали богатые сенаторы, например Велисарий или Иоанн Каппадокийский. По богатству Велисарий мог чуть ли не сравняться с императорским двором. Во время войны с готами римляне говорили, что своим могуществом Велисарий один может уничтожить силу Теодориха [35, т. II, III, 1, 21]: только на доходы со своих владений он выставлял до 7 тыс. всадников. Отмечая его богатство, Прокопий говорит, что он был страшен для всех — и властвующих и воинов [35, т. II, III. 1, 18—19, 20]. Петр Патрикий имел в своем владении остров [301, с. 727]. Очень богат, по утверждению Прокопия, был консул Евдемон [35, т. III, XXIX, 3—4]. Значительным было состояние Тимострата, брата Руфина, и Иоанна, сына Луки, попавших в плен к вождю лахмидов Мундару [35, т. I, А, I, 17, 4].

    Однако основная масса сенаторов на Востоке, которая не могла похвастаться столь древним происхождением, как римская знать, была все же намного беднее, значительно уступая в этом смысле римским магнатам [235, т. II, с. 555]. Долги константинопольских синклитиков были делом настолько распространенным, что стали сюжетом специально посвященных этому законов Юстиниана, прежде всего эдиктов VII и IX, из которых вытекает, что свою собственность (дома, земли и т. п.) аристократы (по всей видимости, речь идет о выскочках) подчас приобретали на одолженные суммы.

    Основу богатства родовитой римской знати составляла прежде всего земельная собственность. Земельные владения имели и константинопольские сенаторы, о чем упоминает Прокопий в «Тайной истории» [35, т. III, XII, 12]. Константинопольские сенаторы чаще, вероятно, владели проастиями, расположенными как в самом городе, так и в его предместьях и приносившими их владельцам разнообразный доход (см. выше, с. 29). {Здесь стр. 17—18; Ю. Шардыкин} Большой доход приносила им сдача в аренду помещений, в том числе ремесленных мастерских, причем, по-видимому, не только тех, которые находились в проастиях. В новеллах Юстиниана о мастерских константинопольской знати говорится как о вполне обычном явлении [33, нов. 43, 59]. Конечно, едва ли синклитики сами занимались ремеслом и торговлей — скорее всего они сдавали в аренду или сами мастерские, или помещения для них. В раннем Константинополе сдача в аренду Домов и частных портиков под мастерские и жилье была весьма распространенным явлением, и плата за аренду тяжелым бременем ложилась на плечи ремесленников, о чем красноречиво свидетельствует 43-я новелла Юстиниана. Из той же новеллы явствует, что эргастирии сенаторов представляли собой серьезную конкуренцию для прочих ремесленных мастерских, поскольку были освобождены от несения всяких повинностей [33, нов. 43, предисл.].

    Резиденция константинопольского аристократа все больше превращалась в коммерческое учреждение — οϊκος, οίκία. Подобные учреждения могли занимать целый квартал, который принимал название по имени владельца. Так, в квартале, принадлежавшем богатой вдове Олимпиаде (IV в.), сдавались внаем ремесленные мастерские, помещения для жилья, бани [86, с. 121].

    Наряду с имениями, домами и эргастириями константинопольские сенаторы владели движимым имуществом, золотом и драгоценностями. По свидетельству Прокопия, у Велисария хранились на Востоке большие суммы (πολλά χρήματα). Он пишет, что Феодора, овладевшая этими богатствами, передала из них 3 тыс. либр золота императору, вернув остальное прославленному стратигу [35, т. III, IV, 17, 31]. Огромные сокровища были и у Феодосия, фаворита жены Велисария Антонины [35, т. III, III, 5]. Внук императора Анфимия Зинон также был собственником бесчисленного количества серебра и золотых вещей, украшенных драгоценными камнями [35, т. III, XII, 2]. Когда в 512 г. толпа восставших разгромила дом префекта претория Марина Сирийца, она нашла там массу серебра, которое тут же было разрублено топорами и разделено между участниками нападения [26, с. 408]. Иоанн Каппадокийский и после опалы и ссылки обладал большим богатством, частично спрятанным, частично оставленным ему императором [35, т. I, А, I, 25, 34]. Естественно, что к спрятанному имуществу земельные владения не относятся. Характерно, что, описывая богатства Иоанна, Прокопий прежде всего говорит о множестве денег (χρήματα μεγάλα) [35, т. I, А, Ι, 25, 34].

    Одновременно с богатствами, получаемыми синклитиками от имений, сдачи в аренду эргастириев и жилья, большую выгоду приносило им обладание административными должностями. Префект Африки получал 100 либр золота в год [277, с. 31]. Сама по себе такая сумма не могла привлекать людей с доходом в 1 тыс. либр или больше, но дело в том, что обладание этой должностью давало возможность получать намного больше, чем официальное жалованье [235, т. II, с. 557]. Именно этим, по-видимому, можно объяснить вражду между людьми, перешедшую в настоящее вооруженное столкновение, из-за стремления получить должность августалия Александрии, о чем писал Прокопий в «Тайной истории» [35, т. III XXIX, 1—10].

    Занимая пост префекта претория, Иоанн Каппадокийский за короткий срок стал настолько богат, что, будучи сосланным в Кизик, мог жить в роскоши и считать свое положение счастливым [35, т. I, А, I, 25, 34—35]. Весьма своеобразно наживал свое богатство племянник Юстиниана — патрикий Герман. Как сообщает Иоанн Малала, Герман, назначенный стратилатом Востока в 540 г., накануне захвата Антиохии Хосровом, практически занимался лишь тем, что скупал у жителей серебро — по 2 или 3 номисмы за 1 либру [26, с. 480] 23.

    При рассмотрении сенаторского сословия в Константинополе возникает еще один немаловажный вопрос; насколько устойчивым было положение знати в VI в. Г.-Г. Бек полагает, что с каждой переменой на троне потрясалась вся социальная структура города [136, с. 16]. Он пишет, что «выскочки приводили нередко орду родственников, сторонников и прихлебателей и возводили их в высокие и высочайшие звания государства, а вместе с тем и в „общество" столицы. Поэтому многие, кто до этого имел ранг и имя, удалялись, вынужденные спускаться по социальной лестнице» [136, с. 16].

    Действительно, нестабильность в положении сенаторской аристократии Константинополя являлась одной из характерных ее особенностей. Само звание сенатора не было наследственным, а в ряде случаев даже не было пожизненным. Именно этим, пожалуй, можно объяснить обесценение одних титулов и появление других. В середине V в. потеряли прежнее значение титулы клариссима и спектабиля; отныне лишь титул иллюстрия давал право заседать в сенате. В начале правления Юстиниана количество иллюстриев увеличилось за счет illustres honorarii [301, с. 429]. Но уже приблизительно в 536 г. Юстиниан лишил их права заседать в сенате, который в результате стал сравнительно небольшим собранием, объединявшим лишь самых высших должностных лиц — gloriosi [301, с. 432].

    И все же неустойчивость в среде константинопольской сенаторской знати не следует преувеличивать и представлять себе дело так, словно с каждой переменой на троне происходили резкие изменения в ее составе. Так, с приходом к власти Юстина не наблюдается никаких изменений социальной структуры Константинополя. Ипатий, Помпей и Пров, например, выдвинувшиеся при Анастасии, с переменой трона продолжают играть в государстве большую роль вплоть до 532 г. В частности, Ипатий, несмотря на то, что еще в правление Анастасия дважды неудачно возглавлял византийское войско и в результате отстранялся от должности, при Юстине вновь становится стратилатом Востока [26, с. 423]. Он оказался и среди ромейских послов, отправленных Юстином к персам [35, т. I, А, I, 11, 24]. Прова Юстин посылает с большими деньгами на Черноморское побережье с целью склонить гуннов оказать помощь иверам [313, с. 70—711. Юстиниан, в свою очередь, прощает Прову нанесенное ему оскорбление [26, с. 438—439].

    Таким было отношение не только к родственникам предшествующего императора, хотя именно на них прежде всего должна была сказаться неустойчивость положения знати. Марин Сириец, игравший при Анастасии крупную роль в управлении государством, исполнял при Юстине должность префекта претория (519 г.), несмотря на то, что оказался замешанным в заговоре против императора [314, с. 103—104].

    С переменой династии не наблюдается никаких массовых репрессий по отношению к знати; напротив, некоторые патрикий, сосланные Анастасием, были возвращены при Юстине и назначены на высокие посты [26, с. 411].

    Не происходит резких изменений в положении сенаторской аристократии и в течение всего правления Юстина и Юстиниана (см. гл. VIII).

    Вместе с тем в источниках упоминаются случаи, когда некоторые лица действительно теряли высокое положение и подвергались репрессиям. Так, с приходом к власти Юстина I были казнены Амантий и три его сторонника, готовившие заговор против нового императора [26, с. 410—411]. Причина опалы, впрочем, здесь достаточно ясна, а гнев императора коснулся весьма узкого круга лиц.

    В 523 г. Юстин сместил и сослал в Иерусалим префекта Константинополя Феодота, без его ведома предавшего казни иллюстрия Феодосия Стикку [26, с. 416]. По словам Прокопия, истинной причиной ссылки явилось недоброжелательное отношение к префекту со стороны племянника императора — Юстиниана [35, т. III, IX, 39].

    В 529 г. в связи с гонением на язычников было конфисковано имущество и ряда представителей сенаторской знати. Среди пострадавших источники называют бывшего референдария Македония, бывшего эпарха Асклепиодота, патрикия Фоку, сына Кратера, и квестора Фому [26, с. 449; 41, с. 180] 24. В том же году жертвой гнева императрицы стал бывший консул Приск: имущество его было конфисковано, а сам он отправлен в изгнание в город Кизик [26, с. 449].

    Еще об одном случае, когда «за клевету» был конфискован дом бывшего эпарха Евгения, упомянуто в «Хронографии» Феофана [41, с. 235].

    Подобные факты, однако, были единичными и вовсе не означали больших перемен и потрясения всей социальной структуры города. Представляется возможным, по-видимому, говорить лишь о таком социальном изменении, которое, если употребить сказанное по другому поводу выражение Г.-Г. Бека, пронзая горизонтальные слои, «сами эти слои оставляет нетронутыми».

    Но, как бы то ни было, все эти примеры, несомненно, свидетельствуют о том, что положение сенаторов не отличалось достаточной стабильностью и часто зависело от прихоти императора или императрицы. Действительно, звание сенатора отнюдь не являлось гарантией независимого, прочного положения, избавлявшего от неожиданных немилостей и капризов царственных особ. Так, прославленный полководец, почетный консул Буза, тоже пострадавший от гнева Феодоры, был заточен ею без всякого суда в ее собственную тюрьму, и никто не знал, где он находился [35, т. III, IV, 8—13].

    Несколько раз испытывал на себе гнев императора и императрицы Велисарий, и лишь по прихоти Феодоры ему было возвращено прежнее положение [35, т. III, IV, 13—32]. Характерным представляется и пример патрикия Фоки. В 529 г. он был обвинен в язычестве, и имущество его конфисковано. В 532 г. он вновь появляется на исторической арене, сменив на несколько месяцев Иоанна Каппадокийского на посту префекта претория [35, т. I, А, I, 24, 18; 16, с. 621]. В 545—546 гг. Фоку опять обвиняют в язычестве, и он вынужден покончить с собой [301, с. 371].

    Нестабильность положения аристократии проявлялась также в том, что дети и родственники сенаторов далеко не всегда наследовали не только общественное положение, но и их имущество. Так, Юстиниан присвоил имущество бывшего консула Евдемона, хотя тот имел немалую родню [35, т. III, XXIX, 12]. Подобным же образом он поступил с имуществом препозита Евфрата, имевшего наследника в лице своего племянника [35, т. III, XXIX, 13]. Кроме того, император, попирая всякую законность, сделал себя наследником сенаторов Зинона, Татиана, Демосфена и Гилара [35, т. III, XII, 3—5]. Таким образом, даже не прибегая к массовым репрессиям, Юстиниан тем не менее давал сенаторам повод к беспокойству за свое положение, имущество и судьбу близких.

    Юридически сенаторская аристократия Константинополя являлась высшим социальным слоем империи. Соответствовала ли ее политическая значимость этому юридическому статусу? По мнению Г.Т. Бека, константинопольский сенат играл весьма важную роль в политической жизни ранней Византии. В статье «Сенат и народ Константинополя» исследователь, в частности, пишет, что если до середины V в. империя была солдатской и решающую роль в ней играла армия [137, с. 5], то с этого времени положение коренным образом меняется: сенат становится важным конституционным фактором, ему принадлежит решающая роль в избрании императора [137, с. 10 и сл.] 25. Классическим случаем подобного избрания Г.-Г. Бек считает избрание императором Юстина в 518 г. [137, с. 13].

    К своим выводам автор пришел на основании изучения сочинения Константина Багрянородного «О церемониях». В свою очередь, Ш. Диль, хотя и исходивший, как Г.-Г. Бек, при анализе избрания Юстина из того же памятника, все же более осторожно характеризовал роль сената, полагая, что ему принадлежало последнее слово лишь в соответствии с конституционной теорией. Армия, пишет историк, всегда называлась рядом с сенатом, и ее значение было по крайней мере столь же велико, сколь и сената [174, с. 206]. Весьма важную роль армии подчеркивают Б. Рубин [290, с. 57, 377] и И. Караяннопулос [240, с. 469], говорит о ней и А. А. Васильев [314, с. 75] 26. Точка зрения этих ученых подтверждается данными источников. Иоанн Малала, а вслед за ним и автор «Пасхальной хроники» рассказывают, как перед избранием императора евнух Амантий дал деньги комиту экскувитов Юстину, с тем чтобы войско высказалось в пользу Феокрита, куратора Амантия. Тем не менее войско и народ провозгласили императором Юстина [26, с. 410— 411; 16, с. 610—611]. Примечательно, что при этом о сенате Иоанн Малала вовсе не упоминает.

    О влиянии армии в этот период свидетельствует и тот факт, что Юстиниан взял с Велисария слово никогда не действовать против него [35, т. II, II, 29, 20]. Прославленный полководец, как уже отмечалось, по своему богатству и политическому весу был опасен не только для подчиненных, но и для стоящих у власти. Войско, по всей видимости, сознавало свою силу, и, когда во время чумы 542 г. распространился слух о смерти императора, некоторые военачальники, находясь с войском на Востоке, стали говорить, что они никогда не допустят, чтобы в Константинополе избрали нового императора без участия армии [35, т. III, IV, 2].

    Таким образом, хотя отрицать участие сената в избрании императора невозможно, едва ли следует рассматривать это как решающий фактор.

    Другие важнейшие вопросы государственной жизни — начало войны и заключение мира, издание законов и т. п. — находились вне сферы деятельности сената.

    Итак, очевидно, что заметной политической роли в стране сенат не играл. Отдельные сенаторы принимали активное участие в государственной жизни империи, вели дипломатические переговоры, возглавляли войско [26, с. 423, 432, 442, 445, 447—448, 449, 452 и т.д.; 35, т. Ι, Α, I, 11, 24; 13,11; 22, 1—19 и т.д.], выполняли разные поручения императора [16, с. 610—611], но все это было делом отдельных сенаторов, а не сената в целом. 62-я новелла Юстиниана также свидетельствует о том, что лишь часть сенаторов занималась политической деятельностью, тогда как остальные пребывали в бездействии [33, нов. 62, гл. I]. Правда, по временам деятельность сената несколько активизируется. Так, при Юстине сенат приглашался для решения религиозных проблем 1314, с. 175—177]; в другой раз в сенате рассматривался вопрос об усыновлении императором Хосрова [41, с. 168; 137, с. 53], хотя и в том и в другом случае дело фактически ограничилось простым присутствием синклита.

    В первые годы правления Юстиниана известия о сенате практически исчезают со страниц источников. По всей видимости, в этот период сенат не имел никаких прав и был лишен возможности проявлять какую бы то ни было политическую активность. Это и послужило, вероятно, одной из причин, побудивших сенаторов принять участие в восстании Ника.

    Торгово-ремесленное население Константинополя

    В развитом центре ремесла и торговли, каким являлась столица империи, ремесленники и торговцы составляли весьма значительную часть ее населения. Трудовой люд Константинополя — одна из основных фигур исторических сочинений и хроник того времени. Каменщики, плотники, башмачники, кузнецы, ювелиры, хлебопеки, мясники и т. д. постоянно упоминаются в памятниках самых различных жанров. Особое место в законодательных и нарративных источниках отводится крупным торговцам, ростовщикам, навикуляриям, но наибольшим значением и влиянием наделяются в них аргиропраты. На этой весьма заметной группе торгово-ремесленного населения столицы мы и остановимся прежде всего.

    Термин «аргиропрат» исследователями понимается по-разному. Одни считают, что это были ювелиры, менялы и ростовщики [86, с. 150—153; 168, с. 31; 235, т. II, с. 863—864; 53, с. 190; 64, с. 107—108, 146], другие относят понятие «аргиропрат» лишь к менялам и ростовщикам [209, с. 65; 112, с. 27, примеч. 98]. Спорность трактовки термина, на наш взгляд, объясняется тем, что источники зачастую либо не раскрывают его значения, либо говорят лишь об одной из сторон деятельности аргиропратов. И все же мы склонны присоединиться к первой точке зрения, поскольку законодательный материал и нарративные источники допускают возможность более широкого толкования термина «аргиропрат», нежели только ростовщик и меняла. Так, в гл. III 136-й новеллы Юстиниана говорится, что у аргиропратов часто бывают украшения и серебро, которое они дают в долг или продают («κόσμου πολλάκις ή άργύρου έπί τών τοιούτων διδομένου ή πιπρασκομένου») 27.

    О том же свидетельствует, на наш взгляд, и спорное место из жития Иоанна Милостивого, где рассказывается, как некий серебряных дел мастер (άργυροκόπος), живший в Иерусалиме, пригласил к себе на утреннюю трапезу аргиропратов, приехавших в этот город из Африки [30, с. 44—45]. Логичнее всего предполагать, что речь в данном случае идет о людях близкой профессии.

    Вполне определенно высказывается по этому поводу Иоанн Мосх, который описывает, как однажды некий бедняк, нашедший ценный камень, принес его трапезиту, являвшемуся одновременно и аргиропратом («...είς τόν τραπεζίτην. Αύτός δέ ήν καί άργυροπράτης») [27, кол. 3061].

    Таким образом, сводить деятельность аргиропратов лишь к ростовщичеству и обмену денег было бы, нам кажется, ошибкой, хотя именно об этой стороне их занятий сохранилось больше сведений и именно эта (финансово-ростовщическая) деятельность выдвигала их на первый план в экономической жизни византийского города VI в.

    Аргиропраты существовали во многих городах империи: Антиохии, Александрии, Иерусалиме, Нисибисе и др. [86, с. 151—152; 53, с. 190—191], но наиболее благоприятным местом для их деятельности являлась столица. Иоанн Мосх упоминает о том, что два брата-аргиропрата родом из Сирии жили в Константинополе «по причине своего ремесла» [27, кол. 3065]. Столичные аргиропраты были, по всей видимости, более многочисленны и пользовались бóльшим влиянием, нежели их собратья из других городов. В посвященных аргиропратам законах — 136-й новелле и IX эдикте — Юстиниан прямо говорит о том, что его постановления изданы по просьбе аргиропратов Константинополя. «Члены корпорации аргиропратов этого счастливого города,— говорится в новелле,— приходят к нам и просят оказать им помощь» [33, нов. 136, предисл.].

    С такой же примерно фразы начинается и IX эдикт, где к тому же упоминается обо всех щедротах, которые оказал столичным аргиропратам Юстиниан [33, эдикт IX, предисл.]. Таким образом, 136-я новелла и эдикты Юстиниана имеют в виду прежде всего аргиропратов Константинополя. Примечательно, что IX эдикт, так же как и, по всей вероятности, VII эдикт, тоже посвященный аргиропратам 28, адресован не префекту претория или комиту священных щедрот, а префекту города.

    Об исключительности положения, которое занимали среди аргиропратов империи столичные аргиропраты, свидетельствует и еще одно немаловажное обстоятельство. Только они имели право нести государственную службу, что явствует из постановления Юстиниана: «Впредь запрещаем нести государственную службу (militare) тем, которые состоят при каком-либо эргастиририи этого благословенного города или провинции, исключая менял (argenti distractoribus), ведущих дела в этом благословенном городе» [17, XII, 35]. Закон, следовательно, не распространялся на аргиропратов других городов.

    Аргиропраты выполняли весьма важные функции в государстве, и это неоднократно подчеркивает Юстиниан в своих постановлениях. Как заявлялось в VII эдикте, они принимали участие в сделках, совершавшихся почти во всей империи, причем самые важные контракты заключались именно с их помощью [33, эдикт VII, гл. IV, VIII]. В чем же состояла эта помощь? Главным образом в посредничестве и поручительстве. Сделки могли быть самыми разнообразными и касаться как предметов, которые можно измерять и взвешивать, так и всякого другого имущества, движимого и недвижимого, включая дома, землю и даже людей [17, IV, 18, 2] 29.

    Посредничество также носило различные формы. Нередко аргиропраты покупали для других имущество и как посредники отдавали в залог золото и другие ценности [33, эдикт IX, предисл.]. Им поручалась и распродажа имущества с торгов. В данном случае речь могла идти о конфискованном имуществе (как это, вероятно, было при продаже одежд императора Зинона, о чем упоминает Иоанн Антиохийский [22, с. 142]), имуществе умершего без завещания, вынужденной распродаже в результате разорения, наконец, обычной продаже, например, урожая [20, XLVI, 3,88; XVII, 1, 1; 281, с. 21 и сл.]. Кроме того, аргиропраты выступали и как оценщики имущества [281, с. 21; 112, с. 17].

    В VI в. были широко распространены различные виды поручительства аргиропратов. В VII эдикте Юстиниана говорится, что при ведении судебных дел не следует требовать от аргиропратов поручительства другого лица, поскольку они сами обычно являются поручителями и дают клятвы за других («ών ή πίστις καί ύπερ ετέρων άρκεΐν νομίζεται») [33, эдикт VII, гл. V]. Как поручители аргиропраты гарантировали выплату денег или отдачу каких-либо других ценностей, включая движимое или недвижимое имущество [17, IV, 18, 2; 281, с. 46 и сл.]. Нередко гарантировали они уплату долга, срок которого уже истек [33, эдикт IX, предисл.].

    Но этим не исчерпывается деятельность аргиропратов, которых источники довольно часто изображают как крупных кредиторов, банкиров средневекового типа, ссужавших крупные суммы под залог золота, серебра, драгоценностей, с высоким процентом [33, нов. 136, гл. III; эдикт VII, предисл.; эдикт IX, гл. IV]. На деньги, полученные от аргиропратов, их должники приобретали как движимое, так и недвижимое имущество, а также покупали государственные должности. Обо всем этом неоднократно упоминается в законодательстве [33, нов. 136, гл. III; эдикт VII, гл. VII] и подтверждается данными нарративных источников [43, с. 61—62].

    Константинопольские аргиропраты имели широкие связи. В папирусе 541 г. из Афродито рассказывается, как жители этого селения — священник Флавий Виктор и его спутник — во время пребывания в Константинополе заняли 20 номисм у аргиропрата Флавия Анастасия. Выплата долга должна была произойти в Александрии, где Анастасий имел контору со своим человеком по имени Фома [34, с. 2—6]. В папирусе сказано, что Флавий Анастасий одолжил деньги на четыре месяца при условии выплаты 8% размера долга. Между тем согласно закону Юстиниана от 528 г. 8% были максимальными годовыми процентами, взимаемыми ремесленниками и торговцами [17, IV, 32, 26, § 2] 30. То, что превышающие норму проценты имели на практике известное распространение, вытекает и из текста IX эдикта [33, эдикт IX, гл. V].

    Все операции аргиропраты фиксировали в ежедневных записях [33, эдикт VII, гл. I; эдикт IX, предисл.], поскольку им предписывалось вести тщательный учет дел [20, II, 13, 10, § I]. При заключении контрактов составлялись счета (λογισμοί) [33, нов. IX, гл. II], в которые заносились приход и расход и которые при возбуждении судебного процесса должны были представляться в суд [33, эдикт IX, гл. II]. Подписанные сторонами счета признавались недействительными лишь в том случае, если была допущена ошибка в счете или при вычислении процентов [33, эдикт IX, гл. II].

    Аргиропраты выполняли также общественные функции [20, II, 13, 10, § 1] — пробировали деньги и пускали их в оборот, привлекались к расчетам государственного казначейства [6, с. 128]. Во время праздников, для того чтобы придать красоту городу, они по приказу императора выставляли свой товар для всеобщего обозрения [26, с. 492] 31.

    Среди торговцев и ремесленников константинопольские аргиропраты занимали особое место. Как уже упоминалось, только они имели право поступать на государственную службу, за исключением службы в войске [17, XII, 35; 33, нов. 136, гл. II; эдикт IX, гл. VI] 32. Упомянутый выше Флавий Анастасий был castrensianus sacrae mensae [34, с. 3]. Аргиропраты могли быть и духовными лицами. Так, сохранился моливдовул VI—VII вв., принадлежавший аргиропрату Павлу Диакону [292, с. 440]. В VI в. аргиропраты носили титул λαμπρότατος (clarissimus), причем, как справедливо считает Р. Гийан, речь идет об официальном титуле, а не об эпитете вежливости [50, с. 48].

    Аргиропраты имели связи с императорским окружением и играли немалую роль в жизни столицы. Иоанн Малала, а вслед за ним и Феофан рассказывают о заговоре против императора в 562 г., участниками которого были Авлавий, сын Мельтиада, аргиропрат Маркелл и племянник куратора Эферия Сергий. Авлавий, получив от Маркелла 50 либр золота за свое участие, донес о заговоре, и аргиропрат Маркелл был схвачен в тот самый вечер, когда он, собираясь осуществить покушение на императора, входил во дворец с кинжалом под одеждой. В связи с этим заговором источники упоминают также аргиропратов Евсевия, Вита и Исакия, который был каким-то образом связан с Велисарием (κατά Βελισάριον) [26, с. 493—495; 41, с. 237; 22, с. 173—175]. Именно у этого Исакия Маркелл одолжил упомянутые 50 либр [22, с. 175]. Итак, аргиропраты субсидируют заговор (что лишний раз свидетельствует об их состоятельности), имеют связи с первыми лицами двора и имеют к ним непосредственный доступ.

    Деятельность аргиропратов приносила им богатство, положение и влияние в обществе, но она имела и свои теневые стороны. Это в первую очередь относилось к их сделкам с представителями знати. Контракты подобного рода оформлялись довольно просто и часто имели лишь никем не заверенную подпись знатного лица. Случалось, что вообще не составлялось никакого договора, т. е. сделка не была письменно зафиксирована. Поэтому займы, которые предоставляли аргиропраты знатным лицам, таили в себе немало опасностей. Наследники могли не признать заключенные устно контракты, а также сделки, не оформленные специальными чиновниками [33, эдикт VII, предисл.]. Возвращение денег в подобных случаях было связано с большими трудностями и бесконечными тяжбами. То же самое можно сказать и относительно залога, который аргиропраты как посредники вносили за своих клиентов-аристократов, не получив с них при этом расписок [33, эдикт IX, предисл.].

    Бывали случаи, когда должники признавали долг, но не возвращали его под предлогом некредитоспособности или когда они, приобретя на деньги аргиропратов недвижимое имущество (κτήσις ακίνητος), записывали его на имя жены или родственника [33, эдикт VII, гл. VII]. Нередко, заняв у аргиропратов деньги, аристократы, в свою очередь, отдавали их в долг, а затем, получив его, оформляли возврат на имя жены или родственника. Естественно, аргиропратам подчас было просто невозможно получить обратно свои деньги. Это, несомненно, осложняло отношения между аристократией и торгово-ростовщической верхушкой города и служило одной из причин существовавших между ними конфликтов. Ситуация усугублялась запретом Юстиниана взимать более 8% годовых [17, IV, 32, 26, § 2]. Хотя, как мы видели, на практике этот закон не всегда соблюдался, он все же сдерживал ростовщическую деятельность аргиропратов, вызывая к тому же частые споры кредиторов с клиентами [33, эдикт IX, гл. VI]. Нередко знатные должники отказывались платить аргиропратам даже оговоренные 8%, ссылаясь на то, что они занимали государственные должности, а в этом случае полагалось выплачивать не более 6% в год [33, нов. 136, гл. IV, V; эдикт IX, гл. VI]. Естественно, все это служило источником резкого недовольства среди аргиропратов.

    Наряду с аргиропратами состоятельную прослойку торгово-ремесленного населения города представляли судовладельцы (навикулярии). В законодательных актах столичные навикулярии не отделены от навикуляриев других городов. Относящиеся к ним рескрипты адресованы то префекту города [17, XI, 1,3, 5], то префекту анноны [17, XI, 2, I], то проконсулу Африки [17, XI, 2, 2], но главным образом префекту претория [17, XI, 1, 4, 6, 7; XI, 2, 3 и т.д.]. По всей видимости, навикуляриев различных городов рассматривали как единую корпорацию вследствие важной роли, которую они призваны были играть в доставке хлеба в столицу.

    Действительно, для перевозки хлеба в Константинополь требовалось очень много судов. При Юстиниане в город поступало 27 млн. модиев хлеба (8 млн. египетских артаб 32а) [33, эдикт XIII, гл. VIII], которые необходимо было перевезти в столицу в сжатые сроки. Но путь из Африки до Босфора отнимал не менее двух месяцев, и поэтому бóльшая часть кораблей постоянно находилась в море. Грузоподъемность кораблей колебалась от 2 тыс. модиев (около 15 т) до 35 тыс. (около 230 т), а иногда и больше 33. Но и судно вместимостью 35 тыс. модиев считалось по тем временам очень большим. Иоанн Мосх рассказывает, как в гавани возле Апамеи один навикулярий построил корабль вместимостью 35 тыс. модиев. Когда понадобилось спускать корабль на воду, 300 рабочих трудились две недели, но так и не смогли хотя бы сдвинуть его с места [27, кол. 2940]. Судя по этому отрывку, подобные корабли были в то время редкостью. Грузоподъемность кораблей, доставлявших хлеб, достигала в среднем 10 тыс. модиев [235, т. II, с. 843]. Для перевозки 27 млн. модиев хлеба даже кораблей вместимостью 35 тыс. модиев требовалось более 700. Реальное же число судов, необходимых для бесперебойного снабжения столицы хлебом, было гораздо больше, достигая, по всей видимости, 2 тыс. Вполне естественно поэтому, что для выполнения этой функции навикуляриев одного, даже крупного города, каким являлся Константинополь, было недостаточно.

    Навикулярии также владели землями. Считалось, что землевладение навикуляриев непосредственно связано с выполнением их повинности (navicularia functio). Не только сами они, но и их наследники были навсегда прикреплены к корпорации судовладельцев [17, XI, 2, 1—3] 34.

    Поскольку государство стремилось всячески обеспечить бесперебойность доставки хлеба в столицу, оно издало ряд законов в интересах навикуляриев. К судовладельцам, перевозившим species annonarias, нельзя было применять никаких насилий (nullam vim), подвергать их вынужденному сбору денег или чинить им какие-либо препятствия. За нарушение закона полагался штраф в 10 либр золота [17, XI, 2 (1), 1 (3)]. Преследовался и морской разбой. Пират, если он будет пойман и уличен, обязан был уплатить штраф, в четыре раза превышающий захваченное [17, XI, 2 (1), 3 (5)]. За доставку хлеба в столицу навикулярии освобождались от всякого рода повинностей [17, XI, 4 (3)], исключая equorum collatio [239, с. 117]. Кроме того, за транспортировку хлеба государство платило навикуляриям по одному солиду за тысячу модиев и отдавало им 4% привезенного хлеба [17, XII, 2; 125, с. 93, примеч. 2].

    Навикулярии с выгодой использовали свое особое положение и подчас продавали хлеб, предназначенный для передачи государству. В связи с этим в 396 г. императорами Аркадием и Гонорием был издан воспроизведенный в Кодексе Юстиниана закон, согласно которому навикулярии обязаны были в течение года перевозить хлеб, а затем в течение второго года возвращать расписки с точным указанием срока доставки тем, у кого они получили свой товар [17, XI, 2 (1), 2 (4)]. Навикуляриям категорически запрещалось причаливать в местах, которые не были пунктами их назначения. За нарушение запрета полагалась смертная казнь [17, XI, 2 (1), 5 (7)].

    В эпоху Римской империи навикулярии были лишь собственниками кораблей и сами далеко не всегда отправлялись в плавание [235, т. II, с. 830]. Постепенно, используя благоприятную ситуацию, в первую очередь освобождение их от уплаты налогов, они начинают заниматься торговлей. Трудно сказать, как именно это началось, возможно, даже со злоупотреблений — с продажи предназначенного для перевозки груза, о чем свидетельствует упомянутый выше закон 396 г. [17, XI, 2 (1), 2 (4)]. Как бы то ни было, занятие торговлей становится для судовладельцев все более постоянным делом, что приводит в V — первой половине VI в. к сращиванию функций навикуляриев и торговцев. Слова «навикулярий» и «морской торговец» становятся синонимами («ως είώθασι ναυκλήροις ήτοι έμπόροις δανέζειν χρυσίον») [33, нов. 106, предисл.].

    Начинают создаваться своего рода компании, в которые входят навикулярии и оптовые торговцы [125, с. 241], выступавшие в качестве посредников между навикуляриями и массой мелких покупателей [35, т. III, XXV, 10]. Появляется практика морских ссуд, начинает разрабатываться система взимания процентов на ссуды, которые выдавались навикуляриям. Когда в 30-е годы VI в. стали возникать споры по поводу займов навикуляриям, префект претория Иоанн Каппадокийский по приказу императора собрал их и спросил, каков у них порядок уплаты процентов. По словам навикуляриев, этот порядок был различен. Иногда по желанию кредитора навикулярии перевозил на своем корабле по одному модию хлеба и ячменя за каждую взятую номисму денег, уплачивая при этом за кредитора таможенные сборы. Кроме того, кредитор получал еще 10% одолженной суммы, разумеется если дорога считалась опасной. В остальных случаях в качестве процентов взималась восьмая часть (октава) за каждую номисму, т. е. 12,5%. Сроком возврата ссуды считался не какой-то определенный отрезок времени (скажем, год), а момент возвращения корабля. Судно могло пробыть в пути больше года, но это не отражалось на размере процентов [33, нов. 106, предисл.] 35. На обратном пути навикулярии могли в счет уплаты долга привезти какой-либо груз. По возвращении из плавания им давался срок в 20 дней для покрытия долга, причем проценты не взимались до тех пор, пока не был продан привезенный товар. Если же после продажи груза сумма долга оставалась непокрытой, то процент снижался до 8 [33, нов. 106, предисл.].

    Морская торговля в V—VΙ вв. имела большой размах, занятие ею являлось делом чрезвычайно выгодным и приносило немалые прибыли. В одном из житий этого времени рассказывается о константинопольском купце-судовладельце Феодоре, который вел торговлю по всему Средиземноморью, продавая и покупая в разных местах смолу, олово, медь, пшеницу, вино. Дважды он терпел кораблекрушение, но тем не менее не бросал своего занятия, приносившего по временам весьма крупный доход. Однажды, заняв у своего друга Авраама 1 тыс. либр, Феодор совершил настолько выгодное плавание, что легко смог отдать Аврааму 4 тыс. либр [86, с. 157— 159].

    Как мы уже отмечали, Юстиниан решил поставить морскую торговлю Константинополя под строгий государственный контроль, не забыв при этом извлечь выгоду для казны. С этой целью он обложил пошлиной (октавой) ввозимые в столицу товары (см. выше, с. 27). {Здесь стр. 16; Ю. Шардыкин} Сириец Аддай, ведавший таможнями Константинополя, заставлял навикуляриев платить еще более высокие таможенные сборы, в противном случае предлагая им везти товары в Ливию или Италию («...τούς ναυκλήρους ή τοϊς τιμήμασιν έζημΐου νηων σφετέρων ή αναφορεΐν ές τε Λιβύην καί Ιταλίαν ήνάγκαζε») [35, т. III, XXV, 8—91 36. Тогда, по словам Прокопия, некоторые из навикуляриев, не желая терпеть убытки, сжигали свои корабли, а другие, вынужденные согласиться с требованиями Аддая, запрашивали с торговцев тройную плату за перевоз товаров. Те, в свою очередь, поднимали цены на товары, перекладывая бремя расходов на покупателей [35, т. III, XXV, 10].

    Из рассказа Прокопия очевидно, что при резком ухудшении положения навикуляриев в начальный период правления Юстиниана больше всего от повышения пошлин пострадали именно мелкие покупатели, на которых отыгрывались как навикулярии, так и крупные торговцы. Роль последних (так же как и аргиропратов и навикуляриев) в социально-экономической и политической жизни города явно возрастает. Они диктуют цены на рынке (см. выше), являются, как и аргиропраты, посредниками при сделках [17, IV, 18, 2, § 2], достигают получения государственных должностей [17, XII, 35], нередко, возможно, лишь почетных, но вместе с тем придающих им определенный вес и влияние в обществе и обеспечивающих известную свободу действий. Законодательство отразило возросшее значение этой прослойки торгово-ремесленного населения города, выделив ее из общей массы плебеев и поместив ее в социальной иерархии сразу же после куриалов [69, с. 120—121, 124—125].

    После прихода к власти Юстиниан признал за крупными торговцами некоторые преимущества в области товарно-денежных отношений, в частности их право быть поручителями при совершении сделок [17, IV, 18, 2, § 2], но в то же время запретил им занимать государственные должности, предлагая в противном случае оставить торговлю [17, XII, 35]. Юстиниан, по всей видимости, намеревался, с одной стороны, поднять престиж государственного аппарата, а с другой (что не менее важно) — усилить контроль государства над ремеслом и торговлей. Более ощутимым ударом для крупных торговцев явились ограничения в получении прибыли (см. выше, с. 28) {Здесь стр. 17; Ю. Шардыкин}и запрещение заключать соглашения относительно минимальных цен на продукты питания и предметы ремесленного производства. Все эти меры, вне всяких сомнений, служили источником их глубокого недовольства.

    Помимо торгово-ростовщической верхушки в Константинополе VI в., как мы видели, было множество мелких ремесленников и торговцев, положение которых отличалось от положения крупных купцов и состоятельных аргиропратов. Выше (гл. I) уже была отмечена нелегкая ситуация, в которой оказались в тот период ремесленники государственных мастерских и их семьи. Но в не менее сложном положении, как свидетельствует сам Юстиниан, находились мелкие самостоятельные производители — основная масса ремесленного населения. Многими мастерскими владели синклитики, архонты, кувикулярии, церкви, монастыри, странноприимные дома, Все они старались освободить свои эргастирии от налогов, перекладывая налоговое бремя на плечи мелких ремесленников. К тому же, как уже говорилось, 1100 эргастириев, приписанных к собору св. Софии, были освобождены от налогообложения [33, нов. 43, предисл.]; не платили налогов и 563 коллегиата, которые несли пожарную охрану города [17, IV, 63, 5]. Общая же сумма налогов не менялась, поэтому основной массе ремесленников приходилось платить налог в три-четыре и даже десять раз больше обычного [33, нов. 43, предисл.].

    Помимо уплаты налогов ремесленники выполняли различные повинности (munera) [239, с. 179—181]. Так, эргастирии, располагавшиеся в портиках бань Зевксиппа, должны были обеспечивать их освещение и ремонт [17, VIII, 12, 19].

    Большинство ремесленников и торговцев арендовали для своих лавок и мастерских помещения в портиках улиц и зданий, принадлежавших государству или частным лицами. Арендная плата, добавляясь к сумме налогов и повинностей, усугубляла и без того тяжелое положение мелких ремесленников и торговцев. Даже для таких богачей, как аргиропраты, арендная плата, насколько это явствует из IX эдикта, являлась ощутимой статьей расхода: им приходилось и «жизнь устраивать, и платить проценты, и отдавать арендную плату» [33, эдикт IX, гл. II]. Нередко трудовое население арендовало и жилища (οικήματα), о чем упоминается в предисловии к 159-й новелле Юстиниана.

    Эргастирии были небольшими, о чем свидетельствует хотя бы само их количество в Константинополе. Ремесленники могли нанимать помощников и даже держать рабов (107, с. 9—II] 37; при этом, как правило, они работали и сами. В 43-й новелле Юстиниан так говорит о них: «Есть ли что более неуместное, чем то, что люди, работающие собственными руками и кормящие таким образом своих жен и детей и ведущие остальные расходы, отягощались большей податью?»

    В «Чудесах св. Артемия» весьма образно описан один из трудовых моментов жизни кузнеца Феодора. Посланник св. Артемия явился к нему как раз в то время, когда тот переделывал одно из своих изделий. «Горн его горел, мехи дружно работали, а он, положив молот на наковальню, стоял и ждал, пока расплавится железо неудавшегося изделия» [43, с. 38].

    Довольно часто помогали ремесленникам члены их семей. В тех же «Чудесах св. Артемия» рассказывается, как девятилетнего мальчика по имени Георгий обучали ремеслу его родители, разбогатевшие от операций обмена и ростовщичества [43, с. 61—62].

    Ремесленники работали на продажу [33, нов. 136, гл. III] и на заказ [27, кол. 3088]. Многие из них нанимались в другие мастерские. В частности, их нанимали отдельные аргиропраты, хлебопеки и др. (άλλαις διαφόροις τέχναις ή...εργασίας) [33, нов. 80, гл. V]. Весьма интенсивно применялся труд наемных рабочих в строительстве [95, с. 34 и сл.]. О наемных работниках шелкоткацких мастерских рассказывается в «житии св. Авксентия» [45, кол. 1384]. Условия найма бывали различны. Ремесленники могли получать оплату за выполнение работы в целом, за выполнение отдельных частей работы и повременную оплату за каждый день [90, с. 139]. Ткачи из «жития св. Авксентия», например, являлись поденщиками. Сам Авксентий нанимался поденщиком в шелкоткацкую мастерскую, получая, как и другие, за день только три обола и хозяйские харчи [45, кол. 1384]. Нанятые работали loco servorum, считались членами семьи хозяина, и за них отвечал pater familias. Поэтому они не имели права выступать с показаниями в суде против него. Вместе с тем хозяин, который мог продать раба, не имел права продавать наемного работника (за нарушение полагалась смертная казнь) [90, с. 140].

    Наряду со строительством и ремеслами наемный труд широко использовался на работах в порту и на судостроительной верфи. Мы уже отмечали, что в гавани близ Апамеи на спуске на воду корабля трудилось 300 рабочих [27, кол. 2940]. Можно представить себе, сколько таких рабочих было в константинопольском порту. Об одном из них, грузчике по имени Мина, рассказывается в «Чудесах св. Артемия». Александриец по происхождению, он жил по ту сторону Золотого Рога, в Аргирополе [43, с. 45—47]. Немало здесь было и кораблестроителей. Тот же источник повествует, как некий корабельных дел мастер, постоянно проводя некоторое время в храме св. Артемия, выполнял там плотницкие работы [43, с. 39].

    Жизнь ремесленников была нелегка. Прокопий, описывая осаду Рима готами, говорит, что большая часть простого народа страдала от недостатка съестных припасов. Далее следует такая ремарка: «Ведь люди рабочие и ремесленники имеют запасов всего лишь на один день» [35, т. II, III. 20]. Это замечание Прокопия в значительной степени носит общий характер и, по всей вероятности, может быть применимо не только к ремесленникам Рима. Так, в «Тайной истории» он ставит простых ремесленников наравне с бедняками и людьми, переживающими крайнюю степень унижения [35, т. III, XXV, 25; XXVI, 20]. О тяжелой жизни ткачей, изготавливающих низшие сорта шелковых тканей, рассказывается в «житии св. Авксентия» [45, кол. 1384]. Довольно часто ремесленники начинали трудиться с самого детства. Упомянутый выше кузнец Феодор еще мальчиком был отдан обучаться «злосчастному кузнечному мастерству» (εκ νηπίας γαρ ηλικίας εις τήν τέχνην ταύτην δυστυχή των χαλκέων έξεδόθην) [43, с. 37].

    Обеднение основной массы торгово-ремесленного населения, вызванное притоком в Константинополь в V в. ремесленников из других городов [60, с. 16—17], по-видимому, и обусловило тот факт, что в источниках этого времени, по существу, стираются различия между терминами δήμος и όχλος. В качестве примера приведем пассаж из «Пасхальной хроники»: ...καί τούτου γνωσθέντος άνήλθεν πας ό δήμος καί έγεμίσθη τό Ιππικόν εκ των όχλων [16, С. 623].

    Тяжесть положения делала этот слой населения наиболее социально активным. Он является непременным участником постоянных волнений, происходивших в столице. Нельзя не согласиться с Г. Л. Курбатовым, который именно в трудовом населении, а не в люмпен-пролетариате видит основную силу народных мятежей. В качестве доказательства исследователь говорит о многочисленных антиналоговых выступлениях, а участниками их, бесспорно, были те, кто больше всего страдал от налоговой политики императоров,— торговые и ремесленные слои [64, с. 144].

    Лица свободных профессий

    К лицам свободных профессий можно отнести преподавателей, врачей, юристов, архитекторов и инженеров.

    Высшее образование, как справедливо считает А. Джонс, могли получать только представители зажиточных слоев, начиная примерно с куриалов и выше, так как только обеспеченные родители могли позволить взрослым детям не работать и плюс к этому платить за обучение в четыре-пять раз больше, чем за начальное образование [235. т. II, с. 997].

    Более того, сами врачи, адвокаты, преподаватели и т. п. были обеспеченными людьми и жили в отдельных домах. По рассказам Агафия, знаменитый архитектор Анфимий из Тралл и его сосед, ритор Зинон, дома которых были слишком близко расположены друг к другу, часто ссорились между собой и Анфимий, не имея возможности победить своего противника словесно, устроил в доме Зинона «искусственное землетрясение» [13, V, 6—7]. В другом месте Агафий пишет, как Ураний, отправляясь к Хосрову, надел достойнейшую одежду, какую носят ученые и учителя наук 38. Характерно, что сам Агафий смог оказать благодеяние родному городу Мирине, очистив его от грязи и построив в нем красивое здание [5, с. 176].

    Данные Агафия подтверждаются сообщениями Прокопия, который говорит, что адвокаты до того, как Юстиниан отнял у них гонорар, получали средства, достаточные для роскошной жизни и внешнего блеска [35, т. III, XXVI, 2].

    Вместе с тем образование часто являлось для интеллигенции единственным источником дохода. Так, тот же Агафий, родители которого были вполне состоятельны, чтобы позволить ему учиться не только в Константинополе, но и в Александрии [13, II, 15, 16], жалуется, что юриспруденция является для него единственным источником дохода: «Я же... просиживаю у императорского портика с раннего утра до захода солнца, изучаю и объясняю документы, связанные с судебными делами и процессами. Я чрезвычайно страдаю, когда меня беспокоят ими, и в то же время скорблю, когда не беспокоят, так как без труда и беспокойства мне невозможно обеспечить себя достаточно необходимым для жизни» [13,111, 1] (цит. по [5, с. 69]).

    Тот же вывод можно сделать и на основании «Тайной истории» Прокопия, где автор, говоря о роскошной жизни и внешнем блеске адвокатов, отмечает, что источником их богатства является гонорар, который они получают, выступая с защитительными речами [35, т. III, XXVI, 2].

    Вместе с тем материальное положение различных групп интеллигенции было далеко не всегда одинаковым. Преподаватели начальных школ, например, должны были иметь большой класс, чтобы жить на том же, весьма скромном уровне, что каменщик или плотник. Никакой поддержки от государства они не получали [235, т. II, с. 997]. Напротив, преподаватели более высоких ступеней обучения, для которых государство создавало кафедры, не только получали от него жалованье, но и имели ряд привилегий, в частности были освобождены от разного рода повинностей, например несения военной службы и постоя солдат [235, т. II, с. 998]. Наряду с ними существовало немало частных преподавателей, которые открывали свои школы и заводили кружки, успешно конкурировавшие с государственными школами.

    В Константинополе обучение второй и третьей ступеней было сосредоточено в созданной в 425 г. Феодосием II императорской школе на Капитолии. Здесь были учреждены: для преподавания латинской словесности — три должности ритора и десять грамматиков, а для обучения греческой словесности — пять софистов и тоже десять грамматиков. Кроме того, в школе имелись одна должность профессора философии и две — права 39.

    Возможно, что обучение второй и третьей ступеней велось не только на Капитолии, но и в других местах, в том числе в частных школах и кружках 40.

    После двадцати лет беспорочной службы преподаватели императорской школы награждались титулом comes primi ordinis, который открывал доступ в ряды аристократии [235, т. II, с. 528].

    По всей вероятности, то же самое можно сказать и о представителях других свободных профессий. Среди юристов выделяются придворные адвокаты, в корпорацию которых вступают дети знатных родителей [98, с. 26—27]. Самыми влиятельными среди них были юристы, входившие в императорский совет и служившие в императорской канцелярии. «Они являлись подлинными авторами императорских законов и составителями кодификаций» [98, с. 27]. Все юристы — члены комиссии, подготовившей первое издание Кодекса Юстиниана, — Леонтий, Иоанн, Фока, Василид, Фома, Трибониан, Константин, Феофил, Диоскор и Презентин — принадлежали к высшей сановной знати [73, с. 32].

    Именно из среды юристов нередко выходили видные государственные деятели. Так, Трибониан из Памфилии, занимавший должности магистра оффиций и квестора и обладавший консульским званием, начал свою карьеру вполне обыкновенно — адвокатом префектуры претория [215, с. 44]. Прекрасным толкователем законов (νόμων...άγαθός εξηγητής) являлся комит священных щедрот Кратин, принимавший участие в составлении Дигест [20, с. 17]. Лучшими знатоками законов в недалеком прошлом были, по заявлению Юстиниана, бывший квестор Патрикий и бывший префект и консул Леонтий [20, с. 17], который, будучи сыном видного» юриста Евдоксия [73, с. 32], сам получил прекрасное юридическое образование и до того, как между 502 и 505 гг. занял высокий пост префекта претория Востока [301, с. 782], преподавал право в известной Бейрутской юридической школе [73, с.32] 41. Во времена императора Анастасия префектуру претория Востока возглавляли почти исключительно юристы [301, с. 194].

    Таким образом, среди константинопольских адвокатов были такие, которые занимали весьма видное положение, становились обладателями высоких административных постов и, следовательно, попадали в ряды аристократии. Вместе с тем в столице было немало и более скромных юристов, которые, как Агафий, сидя в своих конторах, расположенных в портиках, занимались разбором частных дел и давали консультации [35, т. IV, I, 11, 12].

    Довольно много было в Константинополе врачей. Особое положение среди них занимали придворные врачи. О них упоминают жития [262, с. 129] и другие источники. Евагрий, например, рассказывает о том, как императрица София предлагала Хосрову послать ему своих придворных врачей [21, V, 12]. Обычно эти врачи носили титул комита первой или второй степени и нередко получали административные должности [235, т. II, с. 1012]. В «Пасхальной хронике» упоминается о враче императора Юстиниана Фоме, являвшемся a secretis [16, с. 625]. Придворные врачи являлись высокопривилегированной группой, освобожденной от всех обычных налогов, включая gleba senatoria [235, т. II, с. 1012].

    Наряду с ними в Константинополе существовало немало обыкновенных врачей, которые имелись в каждом из регионов столицы. Не однажды упоминаются они в «Чудесах св. Артемия» [43, с. 2, 30, 31]. Так же как и врачи Рима, они, по-видимому, получали жалованье от государства [235, т. II, с. 708], но нередко и сами клиенты платили им за услуги [262, с. 131—132]. Немало, видимо, было и частных докторов, которые жили исключительно на те средства, которые получали от больных.

    Неодинаковым было и положение инженеров и архитекторов, некоторые из которых поднимались очень высоко по социальной лестнице. К числу их можно отнести одного из зодчих св. Софии — Исидора из Милета, удостоенного титула magnificentissimus et illustris.

    Итак, положение врачей, юристов, инженеров и т. д., которые по большей части являлись достаточно состоятельными людьми, было неодинаковым, и между скромным преподавателем начальной школы и профессором с титулом comes primi ordinis существовала пропасть.

    При рассмотрении вопроса о лицах свободных профессий возникает еще один немаловажный вопрос: насколько многочисленна была эта группа. А. Джонс сделал интересное наблюдение, сравнив количество отдельных домов в Риме и Константинополе в V в.: в Риме было 1797 домов, в Константинополе — 4388, т. е. почти в 2,5 раза больше. Исследователь предполагает, что подобное различие вызвано тем, что «в восточной столице, видимо, был значительно более многочисленным средний класс, состоявший из чиновников, юристов и представителей других профессий», которые жили в собственных домах [235, т. II, с. 689] (иначе: [170, с. 526— 527]). Если вспомнить упомянутое выше свидетельство Агафия, с этим трудно не согласиться.

    Вместе с тем, несмотря на свою многочисленность, этот слой не был социально активен. В источниках нет упоминаний об участии их в волнениях или в борьбе различных группировок, которая наполняла жизнь Константинополя. Напротив, многие из них, например Прокопий, отрицательно относились к мятежам и борьбе партий. Характеризуя с положительной стороны племянника Юстиниана Германа, Прокопий с похвалой отмечает его непричастность к борьбе партий, захватившей многих знатных людей [35, т. II, III, 40, 9]. Неодобрительно отзывается об этой борьбе Менандр [31а, фрагмент 1], с возмущением пишет об уличных спорах Агафий [13, II, 29; 102, с. 162]. Тем не менее интеллигенция не была и верным стражем закона и иногда открыто выступала против знати как определенной социальной категории. Так, Агафий вполне открыто порицает разбогатевшую знать [102, с. 161], а особый интерес Прокопия к народным движениям отражает оппозиционные взгляды историка по отношению к правительству [105, с. 16, примеч. 8].

    Таким образом, не принимая непосредственного участия в уличных столкновениях, этот слой населения включал в себя большое количество людей, оппозиционно настроенных, чьи критические воззрения могли косвенным образом влиять на сознание других слоев.

    Духовенство

    Весьма значительное число людей относилось к духовенству и его обслуживанию. В Константинополе VI в. было множество церквей, монастырей, странноприимных домов. Только причт храма св. Софии, хотя он, безусловно, являлся самой крупной церковью города, составлял 525 человек: 60 священников, 100 диаконов 40 диаконис, 90 иподиаконов, 110 чтецов, 25 певчих и 100 привратников [33, нов. 3, гл. I]. При церквах помимо священнослужителей были хранители архивов (хартофилаки), нотариусы [171, с. 19—28], а хозяйственными делами в них ведали экономы [171, с. 16—17] и скевофилаки [171, с. 14, 314—318]. Кроме того, при крупных соборах (обычно кафедральных) имелись еще экдики, назначение которых было охранять юридические интересы собора и следить за порядками в среде причта [171, с. 12, 16].

    Бесплатные похороны осуществляли так называемые деканы, которых поставляли 800 эргастириев. 300 других эргастириев давали деньги на похороны или людей на их проведение. Все эти 1100 эргастириев были подчинены храму св. Софии [33, нов. 59, гл. II]. Помимо доходов от такого значительного числа эргастириев св. София, да и другие церкви, а также монастыри и странноприимные дома обладали немалыми богатствами. В 7-й новелле Юстиниан перечисляет следующие виды церковных владений: недвижимое имущество, земли или дома, колоны, сельские рабы (πράγμα άκίνητον, οικίαν τυχόν ή άγρόν, ή γεωργόν ή άνδράποδα άγροικά). Кроме того, у церкви св. Софии были πολιτικάς σιτήσεις (civiles annonas) [33, нов. 7, предисл.], означавшие норму продовольствия, выдаваемого населению бесплатно государством.

    В столице и ее окрестностях у церкви было немало проастиев, которые сдавались ею в долгосрочную аренду [33, нов. 7, гл. III, VI].

    В ведении церкви находился и расположенный на азиатском берегу Босфора лепрозорий Аргироний, реконструированный Юстинианом [96, с. 62].

    Значительные пожалования церкви сделал Юстиниан. Он дарил ей земли, конфискованные у частных лиц, а также, по всей вероятности, и имущество арианских церквей, у которых было немало драгоценной утвари (золота, серебра, драгоценных камней), домов, земель [35, т. III, XIII, 4—6]. (Об арианских церквах см. [35, т. III, XI, 18].)

    Юстиниан тщательно оберегал церковное имущество. Он запретил дарить или продавать владения церквей, монастырей, странноприимных домов [33, нов. 7]. В случае нарушения закона разрешалось возбуждать процесс не только против самих экономов, но и против их наследников. Причем экономы несли одинаковую ответственность, не только когда отчуждали церковное имущество сами, но и в случае, если это делал кто-либо из духовенства [33, нов. 7, предисл.]. Символограф, оформивший незаконную сделку, подлежал вечному изгнанию [33, нов. 7, предисл.].

    В среде самого духовенства, однако, не все были в равной степени состоятельны. Существовало большое различие в положении низшего клира, патриарха и епископов [235, т. II, с. 906]. Даже положение низших клириков было не везде одинаково, поскольку оно зависело не только от их сана, но и от ранга церкви, в которой они служили [235, т. II, с. 906—907]. По утверждению Г.-Г. Бека, духовенство по его материальному положению можно было отнести к самым различным слоям населения: «пролетариям» и беднякам, средним слоям (μέσοι), динатам и архонтам [133, с. 23].

    Отношение Юстиниана к церкви не было однозначным. С одной стороны, он, как мы только что упоминали, охранял и расширял богатства церкви и стремился поднять ее престиж, придав силу закона постановлениям церковных соборов и расширив административные функции церкви [301, с. 395]. С другой стороны, он потребовал от священнослужителей более высоких нравственных норм поведения [140, с. 351], прямо поставил церковь в зависимое от него положение и вмешивался в ее внутренние дела. Император дополняет и даже изменяет церковные каноны, издает указы на имя патриарха Константинополя, определяет величину причта, определяет условия посвящения в сан епископа и другие духовные звания, регулирует устав церковных учреждений [301, с. 397]. Все это, вероятно, послужило источником недовольства и этого весьма влиятельного слоя населения Константинополя. Причастность духовенства к восстанию Ника, отголосок чего сохранился в сочинении Иоанна Зонары (см. ниже), возможно, находится в непосредственной связи с политикой Юстиниана по отношению к церкви.

    Особую группу среди духовенства составляло весьма многочисленное монашество — чисто константинопольский, по мнению Ж. Дагрона, феномен [169, с. 253—255]. Рост монашества в городе был тесно связан с теми демографическими изменениями, которыми сопровождалось превращение небольшого городка Византия в столицу империи. Как обедневшее население других городов стекалось в Константинополь в поисках заработка и куска хлеба, так и монахи и монахини из провинции устремлялись в открытую новым влияниям столицу на берегу Босфора в надежде обрести здесь «новый Иерусалим» [169 с. 276]. По предположению Ж. Дагрона уже в середине V в. монахи в Константинополе составляли примерно 10—15 тыс. человек [169, с. 255], а VI век отмечен подлинным расцветом столичных монастырей.

    Константинопольское монашество образовывало важную социальную группу общества, которая, хотя и отличалась от других слоев населения, вместе с тем самым непосредственным] образом вписывалась в жизнь города. Ни монашеское звание, ни монастырский образ жизни не отгораживали их от всего, что происходило в столице.

    До Халкидонского собора (451 г.) монахи редко жили в монастырях, да и самих монастырей было в Константинополе немного. В «Notitia dignitatum» (вторая четверть V в.), где обозначено 14 церквей, расположенных в различных регионах столицы, не зафиксировано ни одного монастыря. Естественно, что монастыри не только не охватывали всей массы монахов, но они не включали даже большинства их. Многие монахи жили в одиночестве; весьма распространенным явлением были небольшие общества монахов, обитавших поблизости от какого-либо храма или «святых мест»; некоторые монахи объединялись с целью охраны мартириев или в благотворительных целях. Нередко подобные монашеские общества создавались на короткое время и быстро распадались. Между всеми этими видами монашества не было существенных различий, и монахи могли переходить из одного вида в другой [169, с. 255—256].

    После Халкидонского собора, одной из задач которого было подчинить церкви этот весьма беспокойный слой населения, активно противопоставлявший себя и церковным и гражданским властям, и ограничить круг его интересов лишь внутримонастырскими проблемами [12, с. 34—35], монастыри стали главным местом пребывания монахов. Но, по всей видимости, еще продолжали оставаться вне стен монастыря отдельные монахи или небольшие их группы. Пребывание монахов на улицах города вопреки всем попыткам Халкидонского собора запретить их «бродяжничество» было самым заурядным, обычным явлением.

    Законами 529 и 530 гг., а также новеллами, вышедшими уже после восстания Ника, Юстиниан ввел более строгую дисциплину для монахов, требуя от них соблюдения истинно монашеского образа жизни [17, I, 3, 43, 46, 51, 52; 33 нов. 5, 76, 123, гл. 27]. Тогда же развернулось и грандиозное строительство монастырей, число которых в его правление перевалило за 70 [228, с. 3].

    По своему образу жизни, да чаще всего и по происхождению монахи были близки к народным массам столицы [169, с. 275]. Можно с очевидностью предположить, что и переход людей из мирского состояния в монашеское совершался не только из религиозных побуждений, но и в результате обеднения значительного количества населения (в первую очередь ремесленников и крестьян) [65а, с. 49, 70], столь характерного для ранневизантийского времени. В этом смысле наличие множества монашествующих в столице, несомненно, свидетельствовало об обострении социальной ситуации во всей империи и в Константинополе в частности.

    С середины IV до середины V в. стекавшиеся в столицу аскеты и монахи нередко являлись главным источником возникавших в городе беспорядков [169, с. 261—276]. Весьма активно вело себя монашество и в правление Анастасия I, тяготевшего к монофиситству. Для оказания поддержки столичному монашеству в Константинополь стекались монахи из провинций. Столица империи в то время оказалась буквально наводненной монахами различных направлений. Ортодоксальные монахи столицы открыто противопоставили себя императору и патриарху, отказавшись от всякого общения с ними. На помощь им в большом числе явились православные монахи из Палестины, а незадолго до этого прибыла депутация монахов-монофиситов из Сирии в количестве 200 человек [41, с. 152]. И те и другие вели агитацию среди населения Константинополя. Атмосфера в городе была тревожной.

    Присутствие монахов остро ощущалось в Константинополе и в 531—532 гг., в период подготовки и проведения переговоров с монофиситами. Их деятельность, приводившая по временам к весьма бурным манифестациям, оставила весьма ощутимый след в источниках того времени [16, с. 629; 52, с. 59].

    Люмпен-пролетариат

    Константинопольский люмпен-пролетариат значительно отличался от римской паразитической толпы, существовавшей исключительно за счет государства и презиравшей, как все свободные римляне, физический труд. Люмпен-пролетариат Константинополя все более приближался по своему положению к беднейшему трудовому населению города [64, с. 137—138] и был представлен по преимуществу людьми, кормившимися случайными заработками, нищенством, воровством, подачками богачей и церкви. Зимой им часто негде было пристроиться, но летом многие из них работали грузчиками в порту, чернорабочими на стройках, а также нанимались на обработку садов и огородов. Число чисто люмпен-пролетарских элементов постоянно сокращалось за счет приобщения их к труду [64, с 137—138; 69, с. 121—122].

    Весьма распространено было в Константинополе нищенство. Эти вконец опустившиеся люди старались вызвать как можно больше сострадания прохожих своим жалким видом и получить таким образом какую-нибудь подачку [43, с. 13].

    К люмпенам, очевидно, следует отнести и странствующих софистов. Пример такого софиста дает Агафий в образе Урания, который, приходя в дома богачей, частенько подвергался насмешкам и, случалось, бывал бит по щекам [13, II, 29].

    Прокопий, упоминая обо всех этих бедняках, называет их людьми неимущими, находящимися в крайней нужде и унижении [35, т. III, XXVI, 18]. Они по большей части не имели жилья, ютились в портиках и на папертях церквей, постоянно видя перед собой призрак голода. Вполне естественно, что они отличались крайней возбудимостью и остро реагировали на все происходившее в столице. Это были непременные участники всех народных волнений и мятежей.

    Ряды константинопольского люмпен-пролетариата постоянно пополнялись пришельцами из провинции. По большей части это были земледельцы (γεωργοί). «Известно нам,— говорил Юстиниан, — что провинции постепенно лишаются собственных жителей, великий же этот наш город постоянно осаждается различными людьми, прежде всего земледельцами, покинувшими свои города и бросившими земледелие» [33, нов. 80, предисл.]. Среди них были как свободные (ει δέ ελεύτεροι), так и зависимые люди (υπό δεσποτείας) [33, нов. 80, гл. II—IV]. Одни приходили по делам, чаще всего судебным [33, нов. 80, гл. II—III], Другие вообще не имели определенной цели (Ει δέ βίου πρόφασίν τίνες ή δίκης αιτίαν ουκ έχοντες επί ταύτης εισί τής ημετέρας πόλεως) [33, нов. 80, гл. IV]. Эти люди, которых в Константинополь привела нужда, вызванная, в частности, общим оскудением деревни (коснувшимся как свободных крестьян, так и колонов, поскольку прогрессивная фаза в развитии колоната к середине V в. завершилась) [60, с. 12], также становились непременными участниками возникающих в столице народных волнений. Ухудшение положения деревни сказывалось, таким образом, и в обострении ситуации в Константинополе.

    Рабы

    На самой нижней ступеньке социальной лестницы находились рабы, которые могли быть собственностью как государства, так и частных лиц. Как уже упоминалось, были свои рабы (преимущественно сельские) и у церкви. Труд рабов сохранял свое значение и в сельском хозяйстве, и в ремесле, а также на общественных работах [107, с. 9; 69, с. 47—67]. Об использовании рабов в ремесле свидетельствуют неоднократные упоминания в законодательных актах о рабах, владеющих ремеслом. В судебных казусах, рассмотренных Дигестами, особо учитывается, знает раб ремесло или нет |20, XVIII, 1,43; VI, 1, 29; 107, с. II]. Рабы-ремесленники, естественно, ценились дороже. Согласно закону Юстиниана, адресованному префекту претория Демосфену (531 г.), раб-ремесленник стоил 30 номисм, в то время как необученный раб — 20 номисм. Раб-евнух, владеющий каким-либо ремеслом, ценился в 70 номисм [17, VI, 43, 3].

    Рабов-ремесленников можно было не только продавать, но и отдавать внаем. В Дигестах упоминается об отдаче внаем рабов штукатуров и каменщиков [20, XIII, 6, 5, § 7]. В другом постановлении говорится об использовании наемных рабов в лавках (in taberna) [20, XIX, 2, 45].

    Довольно широко применялся труд рабов-ремесленников в государственных мастерских. Характерно, что в Кодексе Юстиниана они иначе называются рабскими мастерскими (Si qui publicorum servorum fabricis), хотя, как было уже отмечено, там работали и свободные люди (liberi) [17, VI, 1, 8]. Занятые в них рабы навсегда прикреплялись к своим мастерским. Если такой раб каким-то образом переходил к частному владельцу и женился у него на рабыне, то его, как и его жену, следовало немедленно вернуть на прежнее место [17, VI, 1,8].

    В свободном ремесле труд рабов использовался довольно редко: в VI в. преобладало мелкое ремесленное производство. Источники упоминают лишь о рабах аргиропратов [34, с. 2—4].

    Значительно чаще, по-видимому, применялся в ремесле труд рабов, получивших мастерскую в качестве пекулия [107, с. 17—20; 69, с. 57].

    В VI в. по-прежнему было много рабов, прислуживавших в домах — поварами, стольниками, спальниками, поставщиками продуктов. Большое количество слуг-рабов наполняло императорский дворец и дома знатных вельмож [107, с. 13]. О многочисленных рабах Велисария, например, сообщает Прокопий [35, т. III, 1,27].

    Положение рабов в VI в. несколько улучшилось 42, но все еще оставалось достаточно тяжелым. От того же Прокопия известно, как жестоко обходилась со своими рабами жена Велисария Антонина [35, т. III, I, 27]. Вместе с тем источники не упоминают о рабах при описании восстаний и мятежей, происходивших в Константинополе. По всей вероятности, это объясняется тем, что в городах преобладала социальная борьба других слоев населения 43.

    ***

    Итак, мы попытались выявить основные общественные группы, входившие в состав населения Константинополя в начале VI в., и постарались охарактеризовать их социальное лицо. Подведем некоторые итоги.

    Состав населения Константинополя отличался значительной сложностью и был представлен следующими слоями: аристократией, торговцами и ремесленниками, интеллигенцией, духовенством, люмпен-пролетариатом и рабами. При этом каждый из слоев не был совершенно однородным.

    Столичная аристократия состояла из представителей родовитой римской знати и потомков тех сенаторов, которые поднялись в этот слой в IV—V вв. Вместе с тем она включала в себя и немало «новых людей» — выскочек, проникавших в ее среду благодаря родству с императором или способностям, проявленным на государственной службе. В последнем случае сенаторами нередко становились и варвары — талантливые военачальники и дипломаты Столичную аристократию этой эпохи нельзя отождествлять с имперской земельной аристократией в целом, хотя нет оснований и для резкого противопоставления константинопольской знати провинциальной.

    Основу богатства столичных сенаторов составляли доходы с имений (чаще всего городских и пригородных), а также со сдачи в аренду мастерских и доходных домов. Значительную прибыль приносило им занятие государственных должностей и участие во всякого рода коммерческих сделках.

    Несмотря на то, что говорить об отчетливо выраженной социальной мобильности столичного общества VI в. нет никаких оснований, нельзя не признать тем не менее, что положение константинопольской аристократии не отличалось достаточной стабильностью и часто зависело от воли императора.

    Сложным по составу было и торгово-ремесленное население столицы. С одной стороны, оно было представлено все более выдвигавшейся торгово-ростовщической верхушкой — аргиропратами, навикуляриями, торговцами-оптовиками. В известном смысле они (прежде всего аргиропраты) противостояли сенаторской аристократии города, регулярно участвуя в коммерческих сделках с представителями самых разных слоев населения и располагая обширными связями в различных общественных сферах, в том числе и при дворе. Многие аристократы были их постоянными клиентами и должниками. Основную и, по всей видимости, наиболее многочисленную группу жителей столицы составляли мелкие ремесленники и торговцы. На плечи этой наименее состоятельной части торгово-ремесленного населения падала главная тяжесть бремени государственных налогов. Многие ремесленники не имели собственных мастерских и были вынуждены работать по найму.

    Интеллигенция и духовенство также включали в свою среду людей самых различных по своему богатству и положению в обществе.

    Люмпен-пролетариат столицы существенно отличался от римского люмпен-пролетариата, все более приближаясь по своему положению к беднейшему трудовому населению города — поденщикам, сезонным рабочим, людям, кормившимся случайными заработками. Ряды люмпен-пролетариата постоянно пополнялись пришельцами из провинции, прежде всего разорившимися крестьянами (свободными и колонами). Обеднение деревни существенным образом сказывалось на обострении социальной и демографической ситуации в столице.

    По-прежнему наиболее бесправной, хотя в данное время уже не столь многочисленной группой городского населения были рабы.

    Значительная часть жителей столицы так или иначе имела основания для недовольства своим положением, хотя для каждой социальной группы эти основания были различными. Так, аристократов не устраивало чрезмерное, с их точки зрения, укрепление государственной власти, проявлявшееся и в усилении контроля императора над государственным аппаратом, и в ограничении их собственной коммерческой деятельности, и в отсутствии возможности проявлять реальную политическую активность.

    Контроль государства над ценами, устанавливаемыми торговцами, и процентами, взимаемыми ими при заключении сделок, сильно задел интересы торгово-ростовщической верхушки. На отношении к государственной власти навикуляриев существенным образом сказалось введение и увеличение в столице таможенных сборов.

    Что касается основной массы трудового населения Константинополя, бедневшей, в частности, в результате сильного притока конкурентов-ремесленников из других городов и еле-еле сводившей концы с концами, то ее недовольство и возмущение было наиболее глубоким.

    Все это обусловило высокую социальную активность жителей Константинополя, их участие в бурных событиях, происходивших в городе. Не оставалось пассивным даже духовенство столицы, имевшее нередко самое непосредственное отношение к возникавшим здесь волнениям. На ход социально-политической борьбы в городе оказывала влияние (хотя и косвенное) и интеллигенция, чьи доходы также были значительно урезаны Юстинианом.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 18      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.