Глава вторая. ВНУТРЕННИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ - Погружение в бездну (Россия на исходе XX века) - И.Я. Фроянов - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.

    Глава вторая. ВНУТРЕННИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

    Построенный в годы сталинских пятилеток социально ориентированный государственный капитализм, обеспечивавший оборону страны в условиях постоянной внешней опасности со стороны Запада, исчерпал свой исторический ресурс после того, как было создано ракетно-ядерное оружие, сделавшее невозможным нападение на СССР извне.1 “Создание отечественного ядерного оружия исключало все возможности силового вмешательства в наши внутренние дела”.2 Отпала главная причина, побуждавшая народ мириться с прежним порядком вещей, терпеть суровые лишения. Жизнь настойчиво требовала глубоких экономических, социальных и политических перемен, связанных с упразднением монопольной собственности государства на средства производства и децентрализацией экономики, с расширением самодеятельности трудовых коллективов и ассоциаций, с усилением институтов народовластия и утверждением прав личности. Эта потребность явственно обозначилась в конце 50 - начале 60-х годов.3 Но еще в 1953 году Г.М.Маленков предложил отказаться от традиционных приоритетов в развитии экономики с тем, чтобы большую часть капиталовложений направить в легкую промышленность (группа Б), а не в тяжелую (группа А), как практиковалось прежде. Это являлось серьезным отступлением от привычных экономических канонов, которых неукоснительно придерживались его предшественники.1 Однако инициатива Маленкова заглохла, ибо слишком сильна была номенклатурная рутина, о которую разбивались попытки нововведений, выходящих за рамки ортодоксальных представлений партийной верхушки. И все же непродолжительная деятельность Маленкова в качестве главы правительства позволяет некоторым ученым говорить о том, что именно он “стоит у истоков тех реформ, которые связаны с понятием „оттепель"”.3

    Как бы там ни было, но во второй половине 50 - начале 60-х годов сложились благоприятные условия для осуществления реформ. “Общество находилось на эмоциональном

    подъеме. Общественная мысль сбрасывала одежды старых стереотипов и активно генерировала новые идеи. Появился феномен общественного мнения, способного фокусироваться на узловых проблемах политики и оказывать влияние на выбор политических решений. Центр после завершения довольно длительного периода борьбы за власть наконец приобрел единоличного лидера...”1И все же сдвинуть воз не удалось и на сей раз.

    Правда, при Н.С.Хрущеве “начались определенные преобразования форм и методов хозяйствования. Самым масштабным в реформировании хрущевского периода является переход от отраслевого управления экономикой к территориальному - совнархозам. Их было основано 105. Согласно принятому в мае 1957 года закону „О дальнейшем совершенствовании управления промышленностью и строительством", были ликвидированы 140 союзных, союзно-республиканских и республиканских министерств и ведомств. Таким образом, отраслевой принцип управления был заменен территориальным”.2

    Представители хрущевского руководства полагали, что учреждение совнархозов сулит большие экономические выгоды. Так, А.Н. Косыгин, беседуя 1 июня 1959 года с А. Гарриманом о развитии народного хозяйства Советского Союза, говорил: “Мы будем укреплять и развивать систему советов народного хозяйства. Эта система сочетает децентрализацию управления промышленностью с централизованным планированием народного хозяйства. Она позволяет обеспечить лучшее использование экономических возможностей каждого района. Переход к новой системе дал возможность мобилизовать такие возможности, которые ранее не были использованы в полной мере - улучшилось использование производственных мощностей, рабочей силы. Заводы, которые ранее не были достаточно загружены, сейчас используются полностью”.1

    В современной литературе находим сходные суждения. М.С.Горбачев, например, считает, что “в ряду многих постановлений тех лет, расширявших права республик, краев, областей, местных органов Советской власти и отдельных предприятий, переход в 1957 году к совнархозам, к управлению по территориальному принципу на базе экономических районов был нацелен прежде всего против бюрократического централизма. Совнархозы ломали ведомственные перегородки в нашей экономике, смягчали диктат центра, создавали больший простор для местной инициативы, для кооперирования производства и более эффективного использования ресурсов в пределах региона”.2 Горбачев идет дальше, ставя вопрос: “Не собирался ли Никита Сергеевич таким шагом, созданием совнархозов, производственно-территориальных органов управления на селе, вообще как-то ослабить монополию партии на власть, ликвидировать всесилие прежних „губернаторов" и „удельных князьков", дать возможность людям знающим, специалистам и профессионалам квалифицированно вести дело?”. Сформулировав этот, по всей видимости, риторический для себя вопрос, мемуарист в уверенном тоне продолжает: “Хрущев, конечно, не был против руководящей роли партии, он просто хотел ее модернизировать, ослабить ее монополию на все и вся”.

    На наш взгляд, совсем не важно то, чего хотел Хрущев (тут можно запутаться), а важно то, что у него получилось. А получилось не очень складно, поскольку его преобразования были поверхностными: не затрагивали главного - собственности. Поэтому они “не смогли сколько-нибудь существенно изменить фундаментальные основы экономического механизма”, хотя “некоторые всплески темпов экономического развития, что косвенно характеризует эффективность экономики в целом, имели место (в 1958 году темпы роста национального дохода составили 12,4% против 7% в 1957 году). Но этот эффект носил временный характер. Очень скоро темпы экономического роста упали вновь”.

    Вместе с тем “тенденция всеобщего и полного огосударствления еще более усилилась”.2 Попытка децентрализовать управление экономикой с целью “сделать систему более чуткой к нуждам потребителей” обернулась еще большим ее усложнением, сумбуром и скрытой оппозицией слоя управленцев.3 Иначе и быть не могло, так как государственная собственность являлась централизованной по определению. Она не поддавалась управлению другим способом, кроме как посредством “бюрократического централизма”. Чтобы сделать экономику децентрализованной, надо было менять отношения собственности, ликвидируя отчуждение трудящихся от собственности, свойственное существующей экономической системе, т.е. от сложившегося в нашей стране под воздействием специфических условий социально ориентированного государственного капитализма переходить к социалистическому способу производства, при котором трудящийся субъект выступает одновременно и производителем, и собственником условий труда. Пойти на такое Хрущев, конечно, был не способен, поскольку не обладал интеллектом и волей соответственно задачам исторического момента. Как личность он оказался не на высоте своего положения. Свойственные ему суетливость и говорливость (по сравнению со Сталиным - разительные), шараханья от одного к другому, множество неэффективных мер вскоре убедили всех в том, что он не оправдывает ожиданий общества.

    Забавное впечатление производит удивительно самонадеянный семилетний план, принятый на внеочередном XXI съезде КПСС (27 января - 5 февраля 1959 года). Н.Верт называет его “амбициозным”,1 тогда как он заслуживает наименования “авантюрный”. В самом деле, по этому плану в течение семи лет намечалось совершить, можно сказать, невероятное: обеспечить рост тяжелой промышленности на 85-88%, легкой - на 62-65, сельского хозяйства - на 70, национального дохода - на 62-65, реальной заработной платы - на 40%.    На следующем ХХП съезде (17-31 октября 1961 года) была поставлена задача “догнать и перегнать” Соединенные Штаты и выйти на первое место в мире по абсолютному объему производства, а также по производству на душу населения.3 “Дети орлиного племени”  размечтались, впав в состояние самовозбуждения. Впрочем, по иронии судьбы эти задачи тогда  воспринимались как выполнимые,  поскольку еще не иссяк в народе энтузиазм,   связанный с возрождением страны, только что сокрушившей опаснейшего врага - фашистскую Германию. Казалось, “если надо, мы иссушим моря и сдвинем горы”, т.е. все сможем и сумеем.  Для одних это было обманом, а для других - самообманом.

    Партия оповещает весь мир о полной и окончательной победе социализма в СССР, демонстрируя тем самым отсутствие понимания реальностей советского общества, а также и неумение предвидеть ближайшее будущее, проглядывающее через какие-то два-три десятилетия. В странной, почти болезненной эйфории она “торжественно провозглашает”: “Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме”.1 Сейчас это может вызвать только улыбку. Но и в то время это было слишком безответственное обещание, существенно подорвавшее в обществе авторитет партии и веру в нее. Оно указывало на то, что партийное руководство находится во власти мифологического прогнозирования жизни страны, если отбросить подозрения в бесстыдном одурачивании людей.2 По верному замечанию Н.Верта, обращение к мифологии “было встречено населением, испытывавшим повседневные лишения, со скептицизмом. Не свидетельствовал ли новый миф, ставший источником горьких анекдотов („Коммунизм уже на горизонте. - А что такое горизонт? - Это линия, которая удаляется по мере приближения к ней"), о неспособности властей решиться на радикальные перемены в экономике”.3

    Жизнь довольно скоро показала бесплодность мечтаний и неисполнимость широковещательных обещаний. Уже с 1 июня 1962 года правительство повысило розничные цены на ряд продовольственных товаров, причем повышение было значительным. Цены на мясо, к примеру, возросли на 30%, а на масло - на 25%.4 Народная реакция на повышение цен была естественной, но для властей неожиданной. В различных городах страны появились характерные лозунги: “Сегодня повышение цен, а что нас ждет завтра?” (Москва); “Нас обманывали и обманывают. Будем бороться за справедливость” (Донецк); “Долой позорное решение правительства. С 4-го (июня. - И. Ф.) -забастовка” (Челябинск); “Нужно иметь автомат и перестрелять всех” (Читинская область); “Вы - коммунисты, что же вы

    молчите? Власть народная, давайте, делайте переворот” (Хабаровск). В Новочеркасске, где раздавались призывы пустить Хрущева на колбасу, дело дошло до кровопролития и жестокого подавления антиправительственных выступлений.

    В этой связи привлекает к себе внимание один любопытный документ - секретная Записка председателя Комитета государственной  безопасности  при Совете Министров  СССР В.Е.Семичастного в ЦК КПСС, датируемая 2 июня 1962 года. В ней приводятся сведения относительно того, как реагировало население страны “на решение ЦК КПСС и Совета Министров СССР о некотором повышении цен на мясо, мясные продукты и масло”. В записке читаем: “Нежелательные проявления продолжают иметь место в г.Новочеркасске на Электровозном заводе. Примерно к трем часам ночи 2 июня после вмешательства воинских частей толпу, насчитывающую к тому времени около четырех-пяти тысяч человек, удалось вытеснить с территории завода, и постепенно она рассеялась. Завод был взят под военную охрану, в городе установлен комендантский час. Двадцать два зачинщика были задержаны, но после опросов двадцать из них освобождены, с тем чтобы не вызывать лишних осложнений. Два зачинщика содержатся под стражей в г. Шахты. Спокойная обстановка сохранялась до 7.30 часов. К 8 часам первая смена, за исключением трех цехов, приступила к работе, но затем под  влиянием дезорганизаторских элементов прекратила ее (сначала два цеха, а затем и  остальные,   кроме  инструментального,  ремонтно-механического и электроцехов). К 9 часам толпа до пяти тысяч человек собралась у заводоуправления и около тысячи человек - на территории завода и вновь начали митинговать. В это же время прекратили работу около 400 рабочих завода Нефтемаш. Они покинули предприятие, заявляя, что не могут работать под дулами пушек, а сто человек из них прорвались на территорию завода № 17 и там нашли поддержку среди некоторых

    рабочих. В 9 часов 50 минут все волынщики (около 5000 человек) покинули территорию завода и двинулись в сторону г Новочеркасска, просочившись через первый танковый заслон. Впереди основной колонны они несут портрет В.И.Ленина и живые цветы”.

    Если верить записке, обстановка в других районах страны была спокойная: “Многие советские люди одобрительно отзываются о решении партии и правительства, говорят, что это нужное и хорошее мероприятие”.2 Однако имеющийся в документе конкретный материал, собранный, по всей видимости, оперативными работниками КГБ и “стукачами”, опровергает эту идиллию. “Дежурная по перрону Павелецкого вокзала Михайлова говорила: „Неправильно было принято постановление о запрещении иметь в пригородных поселках и в некоторых селах скот. Если бы разрешили рабочим и крестьянам иметь скот и разводить его, то этого бы не случилось, мясных продуктов было бы сейчас достаточно". Бригадир механической мастерской Всесоюзного электротехнического института им. Ленина Зонов сказал: „Индивидуальных коров порезали, телят не растят. Откуда же будет мясо? Тут какой-то просчет". Аппаратчик Московского завода углекислоты Азовский заявил: „Наше правительство раздает подарки, кормит других, а сейчас самим есть нечего. Вот теперь за счет рабочих хотят выйти из создавшегося положения". Заслуженный артист РСФСР Заславский сказал: „Мы от этого мероприятия не умрем, но стыдно перед заграницей. Хоть бы молчали, что мы уже обгоняем Америку. Противно слушать наш громкоговоритель целый день о том, что мы, мы, мы. Все это беспредельное хвастовство". Преподавательница английского языка Бе-лиловская отметила: „Не знаю, что говорить членам кружка, где я провожу занятия. Все время в беседах со слушателями я опиралась на нашу чудесную программу, говорила о непрерывном росте благосостояния трудящихся. Что же я буду говорить теперь? Мне просто перестанут верить". Старший инженер Главмоспромстройматериалы Местечкин заявил: „Все плохое валят на Сталина, говорят, что его политика развалила сельское хозяйство. Но неужели за то время, которое прошло после его смерти, нельзя было восстановить сельское хозяйство? Нет, в его развале лежат более глубокие корни, о которых, очевидно, говорить нельзя"”.1

    Относительно спокойствия в других районах страны записка сама себя опровергает, сообщая, что “в Тамбове, Челябинске, Донецке имели место случаи распространения листовок и учинения надписей с призывами против Советского правительства. В Октябрьском районе Ленинграда было обнаружено 9 плакатов антисоветского содержания”.

    Власти, напуганные широким размахом протеста, устроили с целью профилактики (чтобы другим было неповадно) судилище над застрельщиками рабочих выступлений в Новочеркасске, неприглядный характер которого ясно вырисовывается в записке заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР В.И.Степакова от 24 августа 1962 года в ЦК КПСС. Записка гласит: “Двадцатого августа текущего года в Новочеркасске закончился открытый судебный процесс судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР, на котором рассмотрено дело по обвинению в бандитских действиях 1-3 июня 1962 года Кузнецова, Черепанова, Зайцева, Сотникова, Мокроусова, Каркач, Шуваева, Левченко, Черных, Гончарова, Служенко, Дементьева, Каткова и Щербан. На суде до конца разоблачена гнусная роль подсудимых, возглавлявших уголовно-хулиганствующие элементы, показана вся их преступная деятельность. Судебный процесс открыл отвратительное моральное лицо каждого подсудимого, всесторонне показал общественную опасность совершенного

    ими преступления. Неопровержимыми доказательствами, многочисленными свидетельскими показаниями вина подсудимых в судебном заседании установлена полностью. Все преступники, за исключением Дементьева, признали свою вину и заявили о своем раскаянии в совершенных ими тяжких преступлениях. Суд, учитывая особую общественную опасность подсудимых как основных организаторов и активных участников бандитских действий, приговорил Черепанова, Мокроусова, Кузнецова, Сотникова, Зайцева, Каркач и Шуваева к высшей мере наказания - расстрелу. Остальные подсудимые приговорены к длительным срокам заключения в исправительно-трудовых лагерях строгого режима”.1 Суд был похож на показательно-назидательное шоу. На каждом его заседании “присутствовало 450-500 человек. Всего на процессе побывало около 4 тыс. трудящихся, в том числе 450 работников Электровозостроительного завода. Трудящиеся города, находившиеся в зале суда, активно поддерживали процесс. В зале неоднократно раздавались аплодисменты, когда речь шла о применении к преступникам самых суровых мер наказания. Единодушным одобрением всех присутствующих был встречен справедливый приговор бандитам. Многочисленные высказывания рабочих, служащих, интеллигенции свидетельствуют о полной поддержке приговора всеми честными тружениками города. Лишь отдельные лица выражают свое сочувствие осужденным, считая их действия правильными”.2

    Для предотвращения событий, подобных тем, что произошли в Новочеркасске, руководство страны обращается к испытанному средству полицейского давления на общество. В одном инструктивном письме, подготовленном в июле 1962 года, можно сказать, по горячим следам новочеркасских волнений, читаем: “Всему руководящему и оперативному составу органов государственной безопасности, не ослабляя борьбы с

    подрывной деятельностью разведок капиталистических стран и их агентуры, принять меры к решительному усилению аген-турно-оперативной   работы по выявлению и пресечению враждебных действий антисоветских элементов внутри страны... Создать... Управление, на которое возложить функции по организации агентурно-оперативной работы на крупных и особо важных промышленных предприятиях”.1  Все это означало слежку за людьми, подавление личных прав и свобод граждан. Идеологический и политический пресс снова усилился, хотя и не достиг той мощи, какую имел при Сталине,

    Разочарование и усталость народа, граничащая с апатией, недоверие к власти, переходящее в ее неприятие, - вот итог первого десятилетия правления наследников Сталина. Некоторые из них, наиболее трезво оценивающие ситуацию, понимали, что советское общество начинает движение по наклонной плоскости. Одним из них был А.Н.Косыгин, ставший инициатором экономической реформы, запущенной в 1965 году.

    Эта   реформа, не меняя основ командно-административной системы, все же позволила сократить адресное директивное планирование, изменить подход к выполнению плана, что теперь выражалось не в валовой, а в реализованной продукции. Предприятия получили возможность сами планировать темпы роста производительности труда, снижение себестоимости, определять величину средней заработной платы, более свободно распоряжаться прибылью. В хозяйственную жизнь вводились элементы рыночной экономики.  Но самое главное состояло в том, что был сделан первый, хотя и очень малый, шаг в приближении непосредственных производителей к собственности.   Таким   образом   создавались   условия,   способствовавшие их заинтересованности в рентабельном производстве и улучшении экономических показателей. В целом курс

    косыгинской реформы был направлен на    демократизацию экономики, что являлось важнейшим велением времени. Результаты не замедлили сказаться. Н.И.Рыжков, работавший в ту пору на Уралмаше, свидетельствует: “Косыгинская экономическая реформа 1965 года дала заметный толчок буксовавшему народному хозяйству. Только за восьмое пятилетие объем промышленного производства вырос в полтора раза, производительность труда - на одну треть. Темпы роста товаров народного потребления наконец-то сравнялись с темпами роста средств производства, которым всегда отдавалось предпочтение”.1 В итоге “происходившее три предыдущие пятилетки снижение темпов роста производства было на время приостановлено”.2 Магазины стали наполняться товарами, что людей очень радовало и вдохновляло даже на сложение виршей:

    А нынче, как знаменья знаки,

    Я обомлел, узрев в хозмаге

    Линолеум семи сортов,

    Фаянсовые унитазы,

    Канистры, мясорубки, вазы,

    Обои всяческих цветов.

    Россия устремилась в быт,

    Спустилась наземь с небосвода.

    Что делать, если так велит

    Инстинкт великого народа!

    Ст.Куняев

    Реформа, к сожалению, так и не состоялась. Ее заметно стали тормозить и свертывать в конце 60-х годов.3 Причин тому было несколько. Одна из них заключалась в том, что демократизация экономики, по верному замечанию Н.И.Рыжкова, “вытягивала за собой демократизацию общества”,4 не входившую в планы правящей верхушки.

    Следует далее сказать, что партийно-хозяйственная номенклатура не поддерживала экономические нововведения, поскольку в случае успешного проведения реформы она утратила бы не только контроль над экономикой, но и все сопряженные с этим контролем личные выгоды. Вместе с тем “хозяйственная реформа 1965 г., оживившая товарно-денежные отношения в стране, дала мощный импульс собственническим ориентациям номенклатуры”1, которая, почувствовав дурманящий запах собственности, прочно связала с ней свою судьбу.

    Не последнее значение в прекращении нового экономического курса имели события 1968 года в Чехословакии. Они переполошили обитателей Кремля, сплотили противников реформы, побудив их к активному противодействию.2 Традиционалистов сильно перепугал О.Шик - идеолог рыночных реформ, вызвавший в Москве шок и решение о вводе войск в непослушную Чехословакию. Серьезной помехой реформе явились и устоявшиеся производственные отношения, неповоротливый, привыкший работать по приказу аппарат управления, традиционное экономическое мышление,3 т.е. рутина.

    Отступление от экономической реформы произошло без каких-либо затруднений, ибо она не сопровождалась преобразованиями в политической и социальной сферах. Отказ от нее означал, что кремлевская верхушка ради собственного покоя и самосохранения оставляет систему нереформированной.4 Сработал, очевидно, старый принцип: после нас - хоть потоп. Советское общество входило в период, который впоследствии получит название “застойный”. Впрочем, “еще дважды были сделаны попытки оживить экономику (1973, 1979 гг.), но они

    по масштабам уступали реформам 1965 г.”.1 К тому же они не затрагивали, как и прежде, отношений собственности. Немудрено, что ничего путного из этих попыток не вышло. “Ситуация была грустной. Темпы экономического роста после некоторого подъема в 1966-1970 гг. постоянно сокращались (1966-1970 гг. - 7,8% в год; 1971-1975 гг. - 5,7%; 1976-1980 гг. -

    4,3%)”-2

    Нельзя, конечно, изображать эпоху “застоя” только мрачными красками. Она имела и впечатляющие достижения, прежде всего в сфере освоения космоса, жилищного строительства, в развитии энергетики, разведывании и разработке сырьевых ресурсов, военного производства, гражданской авиации, железнодорожного и морского транспорта, в области науки, образования и культуры. Однако отжившие свой век производственные отношения сковывали экономику, лишая ее необходимой динамики, а значит, будущего. В результате все четче ощущалось экономическое отставание СССР от передовых стран Запада. Это еще более подорвало авторитет системы в глазах общества.

    “Застойный период” является чрезвычайно важным для понимания последующих событий, связанных с перестройкой, распадом СССР и капитализацией России. Именно в рамках этого периода сформировались социальные группы, прослойки и тайные союзы лиц, которые привели советскую державу к гибели, а советское общество - к буржуазной реставрации. Иными словами, во времена “застоя” сложились главные движущие силы катастрофических для нашей страны “преобразований” и произошли существенные внутриобщественные изменения, в основе которых лежали факторы не столько объективного, сколько субъективного свойства. Толчок же всему дало ниспровержение сталинского авторитета и ослабление созданного “отцом народов” режима власти. И.В.Сталин, по

    известному выражению, как в воду смотрел, когда говорил Главному маршалу авиации А.И.Голованову: “Я знаю, что, когда меня не станет, на мою голову выльют не один ушат грязи, на мою могилу нанесут кучу мусора”. Затем убежденно добавил: “Но я уверен, что ветер истории все это развеет”.1

    Критика культа личности Сталина   вызвала сильнейший психологический стресс в советском обществе. Рухнул кумир, которому   поклонялись   десятилетия.   Началась   переоценка ценностей, порождающая идейный разброд и шатания. Люди не знали теперь, кому и во что верить. Общественное сознание замутилось  и  потеряло  устойчивость,  предохраняющую  от разлагающих воздействий извне. Ситуация усугублялась тем, что так называемый  железный занавес был  приподнят, и советское общество стало более открытым   для дуновений западной идеологии. Создавались благоприятные условия, чтобы, как выражался И.А.Ильин, “овладеть русским народом через малозаметную инфильтрацию его души и воли”. Настал момент, когда можно было приступить к постепенной реализации того плана, о котором говорил после окончания второй мировой войны Аллен Даллес.

    Сложная комбинация внутренних явлений, связанных с неприятием сталинизма во всех его проявлениях (в том числе и в общественно-экономической сфере), а также внешних влияний, осуществляемых целенаправленно Западом, вызвала своеобразную, если можно так сказать, социальную и политическую сегментацию в обществе. Как и следовало ожидать, данный процесс затронул прежде всего интеллигенцию. Из ее среды вышла та открытая диссидентская оппозиция, с которой советская система столкнулась впервые во второй половине 50-х и в 60-е годы.2 Она именовалась демократическим движением. Это движение, будучи неоднородным, включало в себя “представителей трех основных идеологий, кристаллизовавшихся в послесталинскую эпоху как альтернативные программы: „подлинного марксизма-ленинизма", „либерализма" и „христианской идеологии". Первая из альтернативных программ исходила из того, что Сталин исказил марксистско-ленинскую идеологию, а возвращение к ней позволит оздоровить общество; вторая - полагала возможным постепенный переход к демократии западного типа с сохранением принципа общественной и государственной собственности; третья - предлагала в качестве основы общественной жизни христианские нравственные ценности и, следуя традициям славянофилов, подчеркивала особый характер России. В начале 70-х годов, одновременно с обособлением трех оппозиционных течений, произойдет их персонификация. Каждая из программ станет отождествляться с личностью, наиболее ярко ее выражающей: Андрей Сахаров будет восприниматься как воплощение либерально-демократической оппозиции; Александр Солженицын превратится в символ „христианской идеологии", Рой и Жорес Медведевы становятся наиболее известными глашатаями „подлинного марксизма-ленинизма"”.1

    Впоследствии из трех названных “оппозиционных течений” преобладающее значение в политической жизни страны приобрело либерально-демократическое течение, представители которого изменили свои установки и от признания принципов общественной и государственной собственности перешли к их полному отрицанию в пользу частной собственности. Сахаровцы вчера - это демократы сегодня.

    Нынешних демократов характеризуют, по справедливому замечанию Ю.Александрова, “крайняя форма „западопоклонства", цинизм и нигилизм”. Перед нами социальная популяция, отличительным свойством которой является космополитизм, или мировое гражданство. Для ее членов свобода выезда за границу - “важнее целостности Отчизны. Это их

    усилиями романтизируются и морально оправдываются предатели Родины, а слово „патриот" в их устах звучит как синоним фашиста. Самым большим несчастьем своей жизни   эти люди считают то, что они родились в „этой" стране. Любимая их поговорка - „с Родиной нам не повезло". Тело их еще здесь, но душа постоянно пребывает за океаном. Ключ к пониманию мотивов их поведения - гипертрофированный индивидуализм. Для них не существует других интересов, кроме личных, - ни интересов народа, ни интересов государства... Получив вожделенную буржуазную „свободу", они удивительно быстро научились ненавидеть простой трудовой народ- „совков" и „быдло". Им действительно неуютно в стране, населенной народом с коллективистской психологией, который всегда жил по принципу: „Раньше думай о Родине, а потом о себе". Эти люди, составившие ядро „демократических сил", открыто презирали государство, в котором жили”.'

    В канун горбачевской “перестройки” демократы представляли собой единомышленников, готовых в любой момент структурно организоваться и включиться в активную политическую борьбу. Нужен был лишь сигнал. Таковым и послужила перестройка, вызвавшая образование всевозможных “народных” фронтов в союзных республиках, а в Российской Федерации - движения демроссов. Ясно, что они возникли не на пустом месте. Сформировавшаяся в “застойный период” демократическая прослойка стала одной из главных движущих сил перестройки и последующих за ней капиталистических превращений

    Космополитические настроения, характерные для демократов, обеспечили им всестороннюю поддержку со стороны Запада, видевшего в них (порой не без оснований) проводников своей разрушительной антирусской политики. Идея вестернизации, проповедуемая ими, влияла даже на близкое окружение партийного руководства. Например, при Л.И.Брежневе сначала существовала группа советников, куда входили Г.Арбатов, Н.Иноземцев, А.Бовин; генсек называл их “мои социал-демократы”.1 Добродушно-снисходительный тон, в каком глава КПСС говорил о социал-демократах, может показаться мелочью. Но за этой мелочью скрывались симптомы начавшегося перерождения партийной верхушки, если не всей, то, во всяком случае, ее части, стихийно тянувшейся к социал-демократии. Здесь показательна сама деятельность брежневских “социал-демократов”. Ведь они работали над проектами реформ.2 Значит, их кто-то наверху к этому побуждал. Другое дело, что все кончилось, так сказать, пуфом. Но факт деятельности этих разработчиков, именуемых социал-демократами, весьма примечателен. В дальнейшем люди, подобные Г.Арбатову и А.Бовину, станут верной опорой горбачевской перестройки.

    Некоторые из демократов оказались в роли прямых проводников интересов Запада в нашей стране. Тут не обошлось без западных спецслужб, сумевших создать в советском обществе целую сеть “агентов влияния”. В этой связи привлекает к себе внимание один документ. Речь идет о подготовленной в 1977 году внешней разведкой КГБ СССР и подписанной его председателем Ю.В.Андроповым записке, адресованной ЦК КПСС. Текст ее был оглашен председателем КГБ В.А.Крюч-

    ковым на закрытом заседании Верховного Совета СССР 17 июня 1991 года в Кремле. Вот эта записка: “По достоверным данным, полученным Комитетом государственной безопасности, последнее время ЦРУ США на основе анализа и прогноза своих специалистов о дальнейших путях развития СССР разрабатывает планы по активизации враждебной деятельности, направленной на разложение советского общества и дезорганизацию социалистической экономики. В этих целях американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза. ЦРУ разработало программы индивидуальной подготовки агентов влияния, предусматривающей приобретение ими навыков шпионской деятельности, а также их концентрированную политическую и идеологическую обработку. Кроме того, один из важнейших аспектов подготовки такой агентуры - преподавание методов управления в руководящем звене народного хозяйства. Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформулированные противником задачи. При этом ЦРУ исходит из того, что деятельность отдельных, не связанных между собой агентов влияния, проводящих в жизнь политику саботажа и искривления руководящих указаний, будет координироваться и направляться из единого центра, созданного в рамках американской разведки. По замыслу ЦРУ, целенаправленная деятельность агентуры влияния будет способствовать созданию определенных трудностей внутриполитического характера в Советском Союзе, задержит развитие нашей экономики, будет вести научные изыскания в Советском Союзе по тупиковым направлениям. При выработке указанных планов американская разведка исходит из того, что возрастающие контакты Советского Союза с Западом создают

    благоприятные предпосылки для их реализации в современных условиях. По заявлениям американских разведчиков, призванных непосредственно заниматься работой с такой агентурой из числа советских граждан, осуществляемая в настоящее время американскими спецслужбами программа будет способствовать качественным изменениям в различных сферах нашего общества, и прежде всего в экономике, что приведет в конечном счете к принятию Советским Союзом многих западных идеалов. КГБ учитывает полученную информацию для организации мероприятий по вскрытию и пресечению планов американской разведки”.1

    Вряд ли следует сомневаться, что КГБ “учитывал полученную информацию”. Но в то, что он сумел разработать и осуществить мероприятия “по вскрытию и пресечению планов американской разведки”, верится с трудом. “Агенты влияния” сделали свое черное дело, разрушив СССР и погрузив Россию во мглу. Сначала КГБ, похоже, упустил время, а потом оказался бессилен помешать “процессу”, который “пошел”. Почему так случилось, ответ дать может только время.

    Как явствует из приведенного документа, американские спецслужбы ставили задачу внедрения “агентов влияния” прежде всего в сферу управления политикой, экономикой и наукой. Вероятно, не исключался и самый высокий уровень управления. В этой связи привлекают к себе внимание сведения В.А.Крючкова, касающиеся А.Н.Яковлева - видного “прораба” перестройки, человека, чрезвычайно близкого М.С.Горбачеву и потому очень влиятельного.

    Еще в 1983 году Ю.В.Андропов, будучи уже Генеральным секретарем ЦК КПСС, в телефонном разговоре с В.А.Крючковым нелестно отзывался о Яковлеве. “Он не только подчеркнул неоткровенность этого человека („Что думает на самом деле, ни черта не поймешь!"), но и, более того, выразил большие сомнения в безупречности Яковлева по отношению к

    Советскому государству в целом. Тут же Андропов сказал, что Яковлев десять лет уже как работает в Канаде и что пора его отзывать в Москву. „Кстати, - заметил Юрий Владимирович, - есть люди, которые очень хлопочут о возвращении Яковлева в Москву, вот и пусть порадуются". В числе хлопочущих людей был назван Арбатов, который, по словам Андропова, еще при Брежневе сам приложил руку к тому, чтобы подальше отправить Яковлева из Москвы на посольскую работу, „а теперь вдруг почему-то не может обойтись без этого проходимца". Да, именно так, назвав Яковлева „проходимцем", и закончил наш телефонный разговор Юрий Владимирович”, - заключает свой рассказ В.А.Крючков.

    Здесь, как видим, фигурирует Арбатов, один из брежневских “социал-демократов”. Его хлопоты о Яковлеве нам понятны. Непонятно другое: почему Генеральный секретарь, обладающий необъятной властью, потворствует хлопочущим за человека, который вызывает сомнения относительно “безупречности” его отношения к Советскому государству и которого нельзя назвать иначе, как проходимцем. Быть может, Андропов лишь на словах не одобряет Яковлева, а втайне с ним? Или за Яковлевым уже тогда стояли такие силы, с которыми не мог не считаться даже Генеральный секретарь? По-видимому, утвердительный ответ может быть дан как на первый, так и на второй вопрос. Похоже, Юрий Владимирович лукавил, когда по отношению к Арбатову занял несколько отстраненную позицию. Брежневский “социал-демократ” стоял близко к Андропову в качестве советника по внешнеполитическим во-

    просам.1 И он, конечно, имел непосредственное влияние на Андропова. К Яковлеву был благожелательно настроен и Горбачев,2 которого Андропов считал своим человеком. Наконец, нелестный отзыв Андропова о Яковлеве мог не отражать настоящего отношения генсека к послу в Канаде. Существует версия, согласно которой между ними было и нечто общее. Но даже если она не верна, бесспорно другое: Яковлева поддерживали и продвигали весьма влиятельные люди.

    Сейчас, по прошествии времени и конкретных событий, недоумение Андропова насчет того, почему кое-кто в Москве не может обойтись без Яковлева, кажется наивностью, довольно странной для генсека, бывшего совсем недавно председателем КГБ СССР и подписавшего записку об “агентах влияния” иностранных спецслужб, направленную в ЦК КПСС. Неужели Андропов не знал, что приближается перестройка и Яковлев нужен именно в Москве? Не случайно, на наш взгляд, что в судьбе Яковлева активное участие принимает Горбачев, с помощью которого тот вернулся в Союз и сразу же “был назначен директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. Он довольно быстро вошел в неофициальную команду Горбачева, помогая последнему готовить материалы к докладам и статьям”.

    А.Н.Яковлев “не воспринимал Союз, считал нашу страну империей, в которой союзные республики были лишены каких бы то ни было свобод. К России он относился без тени почтения, я никогда не слышал от него ни одного доброго слова о

    русском народе, - пишет В.А.Крючков. - Да и само понятие „народ" для него вообще никогда не существовало”.1 В другой раз Крючков говорит: “Я ни разу не слышал от Яковлева теплого слова о Родине, не замечал, чтобы он чем-то гордился, к примеру, нашей победой в Великой Отечественной войне. Меня это особенно поражало, ведь сам он был участником войны, получил на фронте тяжелое ранение. Видимо, стремление разрушать, развенчивать все и вся брало верх над справедливостью, самыми естественными человеческими чувствами, над элементарной порядочностью по отношению к Родине и собственному народу”.2 Если Крючков верно подметил индивидуальные особенности Яковлева, то следует признать факт разложения правящей партийной верхушки, допускающей в свою среду и удерживающей в ней лиц с подобными взглядами и настроениями.

    Проникновение в состав высших правителей такого рода “особей” таило смертельную опасность тоталитарной системе, позволявшей отдельному лицу или группе лиц сосредоточить в своих руках колоссальную власть, которая при определенных обстоятельствах могла быть использована против самой системы. Сталин построил ее так, что она была защищена непробиваемой броней снизу, от народа, но оставалась беспомощной и беззащитной сверху, т.е. от тех, кто владел этой властью. Осознавал ли Сталин такую опасность? Судя по всему, осознавал, чем, помимо прочего, объясняются, на наш взгляд, периодические репрессии против руководящих работников, находящихся на вершине власти и нередко рядом с ним. И дело не только в личной жестокости и коварстве “вождя народов”, а в самой тоталитарной системе, предписывавшей ему стиль поведения, вызывающий сейчас у нас законное содрогание и отвращение. Тоталитаризм репрессивен по сути. Он не может существовать без репрессий и прибегает к ним в

    целях самосохранения. Чтобы жить, он должен, как Кронос, пожирать своих собственных детей. Но вернемся к Яковлеву.

    По свидетельству В.А.Крючкова, “начиная с 1989 года в Комитет госбезопасности стала поступать крайне тревожная информация, указывающая на связи Яковлева с американскими спецслужбами. Впервые подобные сведения были получены еще в 1960 году. Тогда Яковлев с группой советских стажеров... в течение одного года стажировался в США в Колумбийском университете”.1 В 1990 году КГБ “как по линии разведки, так и по линии контрразведки получил из нескольких разных (причем оценивавшихся как надежные) источников крайне настораживающую информацию в отношении Яковлева. Смысл донесений сводился к тому, что, по оценкам спецслужб, Яковлев занимает выгодные для Запада позиции, надежно противостоит „консервативным" силам в Советском Союзе и что на него можно твердо рассчитывать в любой ситуации. Но, видимо, на Западе считали, что Яковлев сможет проявлять больше настойчивости и активности, и потому одному американскому представителю было поручено провести с Яковлевым соответствующую беседу и прямо заявить, что от него ждут большего. Профессионалы хорошо знают, что такого рода указания даются тем, кто уже дал согласие работать на спецслужбы, но затем в силу каких-то причин либо уклоняется от выполнения заданий, либо не проявляет должной активности. Именно поэтому информация была расценена нами как весьма серьезная, тем более что она хорошо укладывалась в линию поведения Яковлева, соответствовала его практическим делам”.2 Далее В.А. Крючков сообщает, что В.И.Болдин, работавший тогда заведующим общим отделом ЦК КПСС, посоветовал ему переговорить о Яковлеве с Горбачевым.3 Состоялась довольно любопытная сцена, описание которой заслуживает того, чтобы быть приведенной целиком.

    “До сих пор, - пишет В.А.Крючков, - хорошо помню свою беседу с Горбачевым. Я показал ему информацию - агентурные сообщения, откровенно поделился опасениями, подчеркнул необходимость тщательной и срочной проверки. Нужно было видеть состояние Михаила Сергеевича! Он был в полном смятении, никак не мог совладать со своими чувствами. Немного придя в себя, он спросил, насколько достоверной можно считать полученную информацию. Я ответил, что источник, сообщивший ее нам, абсолютно надежен, но объект информации настолько неординарен, что весь материал нуждается еще в одной контрольной проверке. При этом я рассказал, что каналы и способы проведения необходимых проверочных материалов в данном случае имеются, и притом весьма эффективные, и всю работу можно будет провести в сжатые сроки. Горбачев долго молча ходил по кабинету. „Неужели это Колумбийский университет, неужели это старое?!" - вдруг вырвалось у него. Спустя какое-то время Михаил Сергеевич взял себя в руки и, как всегда в таких случаях, начал искать не решение возникшей проблемы, а думать, как уйти от нее. „Возможно, с тех пор Яковлев вообще ничего для них не делал, -заглядывая мне в глаза, лепетал он, - сам видишь, они недовольны его работой, поэтому и хотят, чтобы он ее активизировал. Видя всю нелепость таких рассуждений, он снова надолго замолчал, о чем-то напряженно размышлял. „Слушай, -выпалил он вдруг с облегчением, - поговори сам напрямую с Яковлевым, посмотрим, что он тебе скажет". Признаюсь, я ожидал чего угодно, только не такого поворота. Собираясь к Горбачеву, я заранее предполагал, что он будет увиливать, что ни на какое решение не отважится, а предложит, к примеру,

    подождать и посмотреть, что будет дальше, не поступят ли дополнительные сведения. Но чтобы все это „вывалить" самому Яковлеву! Я попытался сопротивляться, отвечал, что такого в практике еще не было, мы же просто предупредим Яковлева, и на этом дело закончится, до истины так и не докопаемся. Горбачев слушал мои возражения рассеянно, и я понял, что решение он уже принял. Было совершенно очевидно, что в случае отказа поговорить с Яковлевым Горбачев предупредит его сам”.

    Итак, Горбачев знал о колумбийском прошлом Яковлева, но, несмотря на это, выдвигал его и поддерживал. По характеру поведения и ряду высказываний Горбачева в разговоре с Крючковым можно предположить, что между ним и “колум-бийцем”-Яковлевым существовала какая-то незримая и потаенная связь. “Подобное поведение первого лица в государстве, - замечает О.А. Платонов, - свидетельствовало о том, что и он к тому времени был тесно интегрирован в систему связей мировой закулисы”.2 Не случайно В.И.Болдин говорил Крючкову: “Горбачев по Яковлеву все равно ничего предпринимать не будет”.3 Еще более определенно высказывался В.М.Чебриков, заявив, что “Яковлев и Горбачев - одно и то же. Через Яковлева не перешагнуть, можно сломать шею”.4 В.А.Крючков, наконец, понял: “Обе зловещие фигуры нашей действительности - Горбачев и Яковлев - одновременно являются и „архитекторами" и „прорабами" перестройки. Коварные задумки и их исполнение относятся к тому и другому.

    Они договорились, спелись, слились воедино, органически дополняя друг друга. В черной игре они менялись местами, но из чисто тактических соображений”.1 В этой оценке Горбачева и Яковлева справедливо все, за исключением того, что названные лица являются одновременно “архитекторами” и “прорабами” перестройки. В разряд “прорабов” их зачислить можно. На такую “должность”, т.е. на роль ловких исполнителей, они, как говорится, “тянут”. А вот отнести их к “архитекторам” перестройки нельзя, поскольку ее “архитектурный” проект был задуман и разработан, судя по всему, не у нас. Этот поистине дьявольский план свидетельствует о причастности к нему интеллектуалов самой высокой марки, сопоставления с которыми ни Горбачев, ни Яковлев, конечно, не выдерживают. Надо отдать должное прозорливости Б.И.Олейника, который, обращаясь к Горбачеву, говорил: “И Вы, Михаил Сергеевич, хоть и „первый немец" или "первый американец" - тоже всего лишь пешка в последнем ряду сатанинской игры”.

    Впрочем, в литературе существуют и несколько иные оценки деятельности Горбачева и Яковлева. Так, В.С.Павлов, наблюдавший Горбачева с близкого расстояния, характеризует его так: “Типичный исполнитель и проводник чужих идей, который сам способен только продолжать, стараться в меру своих возможностей реализовывать чужие идеи и мысли”. Это верно. Надо только подчеркнуть, что исполнитель весьма умелый, ловкий, изворотливый и хитрый, настоящий мастер интриги. А вот с другим мнением Павлова относительно роли Яковлева согласиться нельзя. Называя Яковлева “семейным кардиналом”, Павлов полагает, что он являлся “основным конструктором политической линии "перестройки" и руководителем ее осуществления... Был стратегом и тактиком политики Горбачева, хотя и держался в основном в тени, стараясь не афишировать свою реальную роль в руководстве”.1

    Мы сомневаемся в таких конструкторских способностях Яковлева. Учитывая то, что пишет о нем Крючков, можно высказать предположение, согласно которому Яковлев служил посредствующим звеном между Горбачевым и закордонными разработчиками “перестройки”, т.е. получал первым инструкции и сигналы с той стороны. Это и создавало иллюзию, будто ему принадлежит роль “стратега и тактика политики Горбачева”. И Яковлев, по свидетельству А.С.Черняева, сам был не прочь из непомерного тщеславия приписать себе эту роль: “Он мнит себя „автором" перестройки, „автором" самого Горбачева...”2 По Черняеву, именно Горбачев - “убежденный и непоколебимый автор перестройки, умудренный ее „разносным" опытом”. На наш взгляд, Горбачева следует считать главным исполнителем перестройки, а Яковлева - главным передатчиком поступающих с Запада “перестроечных” идей и помощником Горбачева в их реализации.

    А.А.Громыко присовокупил к паре Горбачев - Яковлев Э.Шеварднадзе. “Яковлев и Шеварднадзе ~ не те люди, куда зайдут они вместе с Горбачевым?” - говорил он в январе 1988 года Крючкову, что для последнего прозвучало “несколько неожиданно”.4 Однако у О.А.Платонова принадлежность Шеварднадзе к “мировой закулисе”, в частности к масонским

    кругам, не вызывает сомнений. А весьма осведомленный бывший контрразведчик генерал В.С.Широнин высказывает предположение о связях Шеварднадзе с ЦРУ.2 И в принципе тут нет ничего неправдоподобного.

    Л.В.Шебаршин, возглавлявший Первое главное управление КГБ (внешняя разведка) в 1989-1991 годах, рассказывает об одной оперативной информации, поступившей к нему в октябре 1990 года. “Месяца два назад, - говорит он, - помощник одного из виднейших государственных деятелей КПСС и Советского Союза (назовем его Костин) побывал в Соединенных Штатах. Его исключительно хорошо приняли, обласкали и предложили ... тайное сотрудничество. Американцы обнаружили полнейшую осведомленность о всех служебных делах „объекта", похвалили его либеральные взгляды и вообще вели себя так, будто были абсолютно уверены в его согласии работать с ними. Твердый отказ поверг их в смятение. Почему? Откуда у них была уверенность? В разведке такие ситуации известны - с помощником беседовали “по наводке”, иными словами, по рекомендации человека, хорошо знающего „объект" вербовки. Уж не сам ли босс навел американцев на своего помощника? Напрасно Костин отказался так решительно, надо было поиграть, и, возможно, мы увидели бы истинное лицо его начальника. Теперь добраться до правды будет трудновато”. Л.В.Шебаршин получал агентурные сведения о присутствии “людей ЦРУ в советских верхах”.4

    Была, конечно, публика и менее сановная, типа Ю.Н.Афанасьева, как явствует из наблюдений Б.И.Олейника. Писатель вспоминает о пребывании Афанасьева в Париже. “Как и у кого он там стажировался, - пишет Б.И.Олейник, -

    мне неизвестно, но возвратился Юрий Николаевич совершенно другим человеком. И до этого не отличавшийся изысканностью стиля, он после Парижа и вовсе распоясался. К лицу приклеилась постоянная брезгливая гримаса. Голос потяжелел вкупе с фигурой. Но больше всего поразил бывших коллег бросок Афанасьева в карьере. Не особенно преуспевающий в науках, элементарно компилирующий „марксо-ленинские источники" (полистайте его диссертации), вернейший апологет соцсистемы, он заимел доктора наук, потом и целый историко-архивный институт. Словом, за ним угадывалась чья-то мощная рука, все время подталкивающая вверх и манящая из-за рубежа, где он стал завсегдатаем”.1

    Привлекает к себе внимание свидетельство А.А.Собчака, который простодушно повествует о том, что, будучи введенным в состав Президентского совета при Горбачеве, спросил как-то президента, почему он “не попытался опереться на новых лиц, пришедших в политику благодаря его реформам, т.е. на представителей демократической оппозиции и прогрессивно мыслящих ученых”? Последовал знаменательный ответ: “Как я мог это сделать, если на каждого из вас практически от КГБ и других служб поступали компрометирующие материалы”.2 Нетрудно догадаться, какой характер имели эти “компрометирующие материалы”...

    Таким образом, к моменту перестройки Запад управлял тайным корпусом “агентов влияния”, занимавших видные места в экономике и политике, науке и культуре. В этом нас убеждают не только приведенные выше факты, но и высказывания некоторых осведомленных западных деятелей.

    В 1995 году Госдепартаментом США в соответствии с законом “О свободе информации” и по заявке неправительственного Архива национальной безопасности были рассекречены некоторые документы в связи с так называемым окончанием “холодной войны”, в том числе три телеграммы (донесения, депеши) Джека Мэтлока, посла Соединенных Штатов в Москве, к мнению которого прислушивались президенты Р.Рейган и Дж.Буш.1 Посол отправил в Вашингтон эти телеграммы в феврале 1989 года. Наше внимание привлекает первая депеша Мэтлока, где мы читаем: “Нынешний хаос во внутриполитической жизни СССР предоставляет Соединенным Штатам беспрецедентную возможность повлиять на советскую внешнюю и внутреннюю политику. Наши возможности отнюдь не безграничны - мы не можем заставить их отдать нам ключи от своей лавки - но достаточны, чтобы изменить в нашу пользу баланс интересов по многим ключевым вопросам, при условии, если проявим достаточную мудрость в умелом, последовательном и настойчивом использовании нашего скрытого влияния”.2 Стало быть, по Мэтлоку, американцы не могут заставить русских отдать им “ключи от своей лавки” и сделаться полными хозяевами в их доме. Но при “последовательном и настойчивом использовании скрытого влияния” они могут, по словам посла, заставить их действовать так, как это выгодно США. Американский посол определяет круг людей, осуществляющих в СССР это “скрытое влияние”: “Нет никакого сомнения, что горстка представителей советской элиты, получившая самые свежие и обширные личные впечатления о Западе, находится в числе движущих сил, выступающих за плюрализм и права личности. Но не следует недооценивать силу воздействия нашего примера на советские умы, и если мы расширим возможности для советской политической элиты увидеть жизнь в Соединенных Штатах, это будет служить нашим интересам”.3 Развивая эту мысль, Мэт-лок предлагает, не теряя времени, выработать “системный

    план приглашений в Соединенные Штаты под той или иной эгидой тех членов политбюро, которые еще не были там, а также многочисленных партийных и хозяйственных лидеров из основных республик и областей”.1 Нет сомнений, что Мэтлок ведет речь о формировании контингента “агентов влияния”. Но, в отличие от предшествующей, если можно так выразиться, поштучной работы ЦРУ в данном направлении, посол рекомендует перевести пополнение этого контингента на поточную систему. Мэтлок исходил из трезвой оценки ситуации, сложившейся к 1989 году в СССР, характеризуя ее как хаотическую. Надо было не упустить момента, чтобы поймать рыбу в мутной воде, среди которой могли попасться на крючок и такие крупные экземпляры, как члены Политбюро ЦК КПСС.

    Любопытно сопоставить советы Мэтлока с рассуждениями помощника Горбачева по международным вопросам А.С.Черняева, если не осведомленного, то догадывающегося о связях своего патрона с мировой закулисой. “Все внешнеполитические условия, - пишет Черняев, - были налицо, чтобы политически порвать со старым строем, именно тогда - в конце лета и осени 1990 года. Порвать с партией, с социалистической идеологией, с прежним порядком осуществления власти, назначить выборы в новый парламент, отказаться от Советского Союза”. При различии терминологии (у Мэтлока фигурирует “скрытое влияние”, а у Черняева - “внешнеполитические условия”) в главном посол и помощник сходятся, отмечая активное воздействие внешних сил на внутренние процессы, происходящие в советском обществе. Само собой разумеется, что это воздействие могло осуществляться посредством “агентов влияния”. Но формирование этой агентуры - дело длительное, требующее немало времени. Вот почему есть основание утверждать, что создание ее следует отнести к “застойно-

    му периоду”. При переходе к “перестройке” “агенты влияния” находились, по выражению Мэтлока, “в числе движущих сил, выступающих за плюрализм и права личности”, а если говорить проще, - за разрушение общественного и государственного строя СССР. В одной упряжке с ними оказалась часть партийной, советской и хозяйственной номенклатуры.

    То была довольно влиятельная группа функционеров, ближе, чем кто-либо другой, стоявшая к государственной собственности, ощущавшая ее притягательность и потому испытывавшая постоянный соблазн завладеть ею. Но при Сталине, когда действовала мощная карательная система, принцип неприкосновенности государственной собственности соблюдался, причем не на словах, а на деле. Советские люди знали, что можно было оказаться за решеткой, взяв лишь колос пшеницы с колхозного поля. С течением времени многое переменилось. Не стало строгого хозяина, стоявшего на страже “социалистической собственности”. Партийно-государственная верхушка, натерпевшаяся страха от Сталина, все больше входила в состояние расслабленности, и естественным ее спутником стали различные привилегии, сложившиеся в тщательно разработанную, так сказать, лествичную, систему, где каждая номенклатурная ступень имела свой набор и характер благ, предусмотренных данной системой. Привилегиями в той или иной мере пользовалась вся номенклатура. Это номенклатурное потребление прибавочного продукта являлось одной из вопиющих несправедливостей, вызывающей гнев и глухой ропот у народных масс. Не случайно Б.Н.Ельцин пришел к власти, провозгласив главнейшим принципом своей политики борьбу с партийными привилегиями, что обеспечило ему мощную народную поддержку.

    Номенклатурная система привилегий служит превосходной исторической иллюстрацией к известной народной мудрости: “рыба гниет с головы”. Эта система не только разложила и развратила верхушку партии, но и лишила ее морального права требовать от остальных соблюдения норм “социалисти-

    ческого общежития”. Этический пример, который она подавала обществу, был примером отрицательным. А когда правители не на высоте, трудно рассчитывать на добродетельную жизнь подданных. Общественные последствия разложения партийной верхушки наступили незамедлительно.

    Среднее номенклатурное звено, непосредственно соприкасающееся с государственной собственностью, стало управлять этой собственностью, не забывая, мягко говоря, своих личных интересов. Дачи, машины, драгоценности, деньги - вот что стало предметом если не вожделений, то, во всяком случае, повышенного внимания многих функционеров из этого звена. В конце концов из них образовалась плотная социальная прослойка, заинтересованная в номенклатурной приватизации и реставрации капитализма. Эти люди, порожденные временем “застоя”, ждали своего часа. И он настал. “Перестройка” и вышедшие из нее “демократические” преобразования “исполнили все сроки”.

    В аналогичном ожидании находились дельцы теневой экономики, которая пышным цветом расцвела в “застойный период”.1 Социальная опасность теневой экономики заключалась в том, что она разлагающим образом действовала на нравственное состояние общества, распространяя в нем теневые отношения, если не повсеместно, как полагает В.С.Лельчук,2 то по крайней мере довольно широко. “Одно время казалось, - пишет исследователь, - будто теневая эко-

    номика идет прежде всего из Средней Азии, Закавказья и других южных регионов. Теперь выясняется прямая причастность Москвы к вненалоговым мероприятиям. И в столице СССР действовали мастерские, ателье, отдельные цехи, служащие и рабочие которых не догадывались, что они работают не на государство”.1 Теневая экономика, как раковая опухоль, расползалась по всей стране. “Теневики” накопили огромный криминальный капитал, требующий легализации и открытого применения в производстве и финансовом деле, а поэтому были весьма заинтересованы в изменении общественного строя в стране и готовы оказать всемерную помощь тем, кто решится на слом существующей социальной системы.

    Названные выше метаморфозы, происходившие внутри советского общества, не являлись чем-то таинственным или скрытым от народа. Он видел перерождение номенклатуры, ее, как говорили в старину, “несытовство” и понимал, что в жизни отсутствует главное - социальная справедливость (не путать с социальной поддержкой, помощью и некоторым набором социальных гарантий!), которая, как выяснялось, все еще остается его вековечной и неосуществленной мечтой. А коль так, то “с волками жить - по-волчьи выть”: народ ответил жиреющей номенклатуре падением дисциплины, интереса к работе и своеобразной “приватизацией” общественного прибавочного продукта - расхищением государственной собственности. Массовые воровство и хищения стали повседневностью. Люди уносили домой все, что можно было вынести. Для обозначения такого рода “приватизаторов” появился даже специальный технический термин “несуны”. Этих “несунов” была тьма, и с ними, несмотря на старания властей, ничего нельзя было сделать, поскольку их “работа” приобрела такой размах, что превратилась по существу во “всенародное” дело.

    Массовое поведение, пронизанное мелкособственническим духом, мотивами эгоизма и индивидуализма, не могло не вызвать отрицательных последствий, связанных прежде всего с ослаблением начал коллективизма и чувства ответственности за судьбу советского государства. Произошло самое опасное для жизни страны - отчуждение народа от государства, их разделение. Народные массы, отождествляя государство с партийной номенклатурой, смотрели на него как на нечто внешнее, постороннее, чужое. Отсюда равнодушие к нему. И когда советское государство переживало свой роковой час, народ безмолвствовал, заняв положение наблюдателя. В этом положении мы находим его и сегодня...

    Возникает вопрос, случайны или нет отмеченные нами перемены “застойного периода”. Думается, не случайны. Они обусловлены самой социально-экономической системой, существовавшей в СССР многие десятилетия и получившей название социализма. В действительности же то была система не социалистическая, а переходная к ней своеобразная ступень государственного капитализма с ярко выраженной социальной (если угодно, социалистической) направленностью. Ее особенности нам приходилось уже называть.1 Возникновение столь необычного формационного гибрида есть следствие национализации Октябрьской революции, результат разрешения задачи построения социализма в одной стране. Понять его свойства, абстрагируясь от исторических традиций и менталь-ности русского народа, невозможно.2 Здесь мы имеем сугубо российский вариант общественного строя, возможный только в России, представляющей особую славяно-русскую цивилизацию.3

    Общественный строй, основанный на тотальной государственной собственности, держится до тех пор, пока обеспечивает ее сохранность и неприкосновенность, достигаемые с помощью карательных мер, которые приобретают значение одного из важнейших факторов жизнедеятельности государства.

    Еще в начале 20-х годов стало ясно, что наибольшую опасность для государственной собственности и базирующегося на ней общественного строя представляет партийная, советская и хозяйственная номенклатура, наделенная большой властью, позволяющей извлекать функционерам собственные материальные выгоды. И.В.Сталин, выступая 17 апреля 1923 года с организационным отчетом на XII съезде РКП(б), говорил: “Наши советские аппараты, по типу правильные, состоят зачастую из таких людей, имеют такие навыки и традиции, которые опрокидывают по существу правильную политическую линию”. Особое значение приобретал подбор кадров, необходимость “каждого работника изучать по косточкам”.2 Но, несмотря на все предосторожности, в номенклатурную среду проникали нежелательные и вредные для существующего строя элементы. Своеобразный и жестокий способ защиты был найден в так называемых “чистках” партии и госаппарата. Они воспринимались как “действенное средство борьбы с инакомыслящими”, как “универсальное средство расправы с потенциальной оппозицией и в партии, и в госаппарате”. Первые “чистки” относятся к началу 20-х годов. Затем такого рода массовые кампании “повторялись вплоть до проверки партийных документов в 1935 г., стоившей членства каждому десятому, и обмена партийных документов в 1936 г.”.3 Посредством “чисток” тоталитарная система отбирала тех, “кто правильно понимал, с точки зрения власти, „генеральную линию"

    партии, был предан системе и „не водился" с чуждыми элементами”.

    “Чистки” содействовали не только защите государственной собственности, но и ее распространению вширь. Примером в данном случае может служить Центросоюз, подвергшийся грандиозной “чистке”, в которой приняли участие 692 человека из числа освобожденных и неосвобожденных рабочих, а также специалистов других ведомств.2 С Центросоюзом обошлись так потому, что “к началу 30-х годов вся система потребкооперации выросла в значительную силу: ее удельный вес в торговой сети страны в 1931 г. поднялся до 74,3%, то есть кормильцем городского населения была не госторговля -еще слабая, неразвитая, - а кооперация”,3 имевшая не государственный, а кооперативный (паевой) характер собственности. Произведенная в Центросоюзе “чистка” была подготовкой к огосударствлению потребкооперации, что и состоялось в 1935 году.4

    От “чисток” система вскоре перешла к массовым репрессиям, апогей которых приходится на конец 1937 - начало 1938 года.5 В период репрессий номенклатура попадает под бдительный надзор карательных органов. Назначение на руководящие должности зависело от того, какую характеристику давали эти органы предполагаемому назначенцу. Хорошо осведомленный на сей счет Н.С.Хрущев писал: “Органы НКВД имели решающее слово при любых выдвижениях или передвижках партийных, государственных и хозяйственных кадров, и они всегда согласовывались с НКВД”.6

    Новый виток репрессий имел место в конце 40 - начале 50-х годов. Но после смерти Сталина репрессивная машина стала давать сбои и работала уже совсем не на ту мощность, как раньше. И дело здесь вовсе не в том, что система с уходом тирана уже не нуждалась в проведении карательных санкций. Потребность в них не исчезла, поскольку продолжало существовать отчуждение народа от собственности и, следовательно, от власти. Больше того, тенденция всеобщего и полного огосударствления, по наблюдениям современных экономистов, заметно усилилась, и в итоге произошло поглощение государственной собственностью “всего и вся”.1

    Свертывание деятельности репрессивных органов было следствием субъективных причин, а именно критики культа личности и развенчания Сталина как политического и государственного деятеля, позволивших “повесить” на “отца народов” не только его собственные злодеяния, но и все то отрицательное, что обусловливалось самой системой. Казалось, она от этого только выиграет. Но случилось обратное. Примечательно в данном отношении признание М.С.Горбачева, прозвучавшее на заседании Политбюро 4 апреля 1985 года, т.е. тогда, когда он был вынужден еще старательно маскироваться, выдавая себя за ярого приверженца существующего строя: “Хрущев довел критику действий Сталина до невероятных размеров”, что “принесло только ущерб, после которого мы до сих пор в какой-то мере не можем собрать черепки”.2

    Партийным руководством во главе с Хрущевым была поставлена хотя и верная, но исторически половинчатая задача очищения существующей общественной системы от сталинских извращений, тогда как подлинная проблема заключалась в том, чтобы вместе со сломом репрессивно-карательной машины приступить к реформированию общества, преследующему цель соединения людей труда с собственностью и властью. Иными словами, необходим был переход от социально ориентированного государственного капитализма к социализму. В конце 50 - начале 60-х годов сложились вполне достаточные условия, чтобы приступить к такому переходу.' Однако правящая партийная верхушка не пошла на это, сохранив старую, исчерпавшую свой исторический ресурс систему, но ослабив при этом ее защитные функции, что в перспективе пагубным образом сказалось на самой системе. Прежде всего был ослаблен контроль за номенклатурными работниками. Для них настали райские времена. Номенклатура благоденствовала и обогащалась за счет государственной собственности, становилась все более ненасытной и наглой. Ее перерождение шло беспрепятственно. “Если сравнивать положение „номенк-латурщика" в 30-е и 70-е годы, то приходится констатировать, что в 70-е оно было несравнимо более комфортным, чем в 30-е. Тогда, в 30-е годы, „кадры" пребывали в постоянном

    страхе: путь наверх был сопряжен с риском, а достижение избранничества вовсе не гарантировало его продолжительности”. Комфортность условий для номенклатуры 70-х годов состояла прежде всего в отсутствии должного контроля за ее деятельностью, что вело к безнаказанности за содеянные неблаговидные дела, ранее караемые безжалостно. Это был период “стабильности бюрократического аппарата”.2

    Номенклатура, или правящая бюрократия, очень скоро возомнила себя избранной, лучшей частью общества. Е.С. Варга превосходно выявил ее амбициозную самооценку: “Мы ответственны за советское государство. Крестьяне и рабочие ленивы, инертны, невежественны. Мы призваны побудить их работать, оплачивая их труд, а если необходимо - особенно это относится к крестьянам - средствами принуждения. Мы должны все спланировать, все предписать, все проконтролировать: что и когда возделывать крестьянам, когда им снимать урожай, сколько поставить государству, сколько скота у них должно быть или сколько им не полагается иметь и т.д. Мы должны планировать промышленное производство - на год, семь или двадцать лет вперед; установленный нами план является законом. Мы призваны планировать развитие науки и предписывать ученым, как они должны вести свои исследования, с тем чтобы они не заблудились в своих теоретических исследованиях и не упустили из вида практические цели. Мы обязаны предписывать писателям и художникам, как и что им должно творить, чтобы принести пользу народу и служить социализму. Мы, политики, понимаем все лучше других людей; мы ответственны за все сферы человеческой деятельности. Мы определяем, каков должен быть доход колхозников, какова заработная плата рабочих, каково жалованье отдельных категорий работников умственного труда”.1

    Такие притязания номенклатуры, по верному наблюдению Е.С.Варги, привели к полному ее отторжению от трудовых масс: “Сегодня противоречие между официальной и действительной идеологией правящих кругов углубляет пропасть между ними и трудящимися, последние высмеивают и ругают их высокопарные речи. Газет обычно не читают, по радио слушают только музыку, спортивные сообщения и прогноз погоды. Да и сама бюрократия, естественно, также мало верит в ею же провозглашаемую идеологию... Отсюда повсеместный цинизм, проникающий в самые глубинные слои учащейся молодежи из „лучшего" общества. Карьера любой ценой и всеми способами, все остальное - пустая болтовня”.

    Итак, можно утверждать, что процесс разложения и перерождения советского общества возник в номенклатурной среде и оттуда перекинулся на другие социальные страты. Нельзя согласиться с Дж.Хоскингом, когда он утверждает, будто “к середине 1960-х годов общество, основы которого были заложены Сталиным, сформировалось полностью - в высшей степени иерархическое, стабильное и консервативное”. На наш взгляд, с начала 60-х годов начинается разложение общества, сложившегося в сталинскую эпоху, что ведет к неустойчивости системы, к ее балансированию на грани двух формаций -социалистической и капиталистической. Необходим был лишь

    достаточный по силе толчок, чтобы направить страну в ту или иную сторону.

    К началу 80-х годов эрозия советского общественного строя, обусловленная внутренними процессами и подрывными действиями внешних враждебных сил, зашла настолько далеко, что появились несомненные признаки деградации системы. Перспектива экономического, социального и политического кризиса приобретала реальные очертания. Основой всех негативных явлений было искусственное сохранение отживших свой век отношений собственности.

    По словам А.А.Собчака, “к началу восьмидесятых годов XX столетия, на седьмом десятилетии своего существования, коммунистический режим медленно, но неотвратимо вползал в глубочайший экономический и политический кризис. Казалось, что это связано прежде всего с физическим одряхлением советского руководства, а также с грузом сталинского догматизма, перенесенного в иную эпоху теми, кто свою политическую карьеру начинал еще под опекой первого советского генсека и просто не смог преодолеть стереотипы минувшего”.1 На наш взгляд, суть вопроса заключается не только в “коммунистическом режиме”. Кризисная “немочь” распространялась на все советское общество, превращавшееся в механическое соединение различных социальных групп, погруженных в собственные интересы и лишенных общей руководящей идеи, консолидирующей нацию. Теряя сплоченность и, следовательно, целостность, оно перерождалось в “размытую социально-невыразительную массу, утрачивающую присущую ему систему ценностей и идеалов”.2

    Перед нами явные признаки национального кризиса, поразившего прежде всего русский народ. В такие моменты людьми овладевает общественная апатия, они мало осознают, что принадлежат к одной этнической общности, имеющей собственное    историческое  предназначение, ради которого есть смысл работать и жить. Их полностью захватывают заботы дня нынешнего, прежде всего     материальные, - заботы кошелька и желудка. Видение будущего им недоступно, настоящее они не понимают, а в прошлом не находят назидания. Это - состояние болезни нации, ослабляющей ее силы и способность к активному сопротивлению и  самозащите. На ее фоне действие национального фактора чрезвычайно невыразительно. Можно сказать, что шел процесс денационализации русского этноса, обезоруживающий его перед внешним миром. Это сразу почуяли наши недруги, сообразив, что возник удобный и благоприятный момент для осуществления давнего плана овладения Россией. Вот почему с начала 80-х годов открывается новый, наиболее драматичный период натиска Запада на Россию.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.