Глава седьмая. ГОРБАЧЕВ И ЕЛЬЦИН. ПРОДОЛЖЕНИЕ “ПЕРЕСТРОЙКИ” - Погружение в бездну (Россия на исходе XX века) - И.Я. Фроянов - История России - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.

    Глава седьмая. ГОРБАЧЕВ И ЕЛЬЦИН. ПРОДОЛЖЕНИЕ “ПЕРЕСТРОЙКИ”

    Осмысление событий, которые произошли в Советском Союзе и Российской Федерации с памятной осени 1991 года по нынешнее время, во многом зависит от того, как мы соотнесем М.С.Горбачева с Б.Н.Ельциным, горбачевскую “перестройку” с ельцинскими либерально-демократическими “реформами”.1 На этот счет высказываются разные суждения и мнения. Например, А.Разумов решительно противопоставляет Горбачева Ельцину, не усматривая между ними никакой связи, а тем более преемственности. “Горбачев закономерен, Ельцин случаен”, - утверждает он.2 Вместе с Ельциным случайными

     

    являются и те, кто его окружает: “Ныне имеем случайных людей во главе случайного процесса”.1 Такое противопоставление нам представляется поверхностным, исторически неверным и потому искажающим суть содеянного этими двумя "героями" российской истории.

    Другое мнение принадлежит Ф.М.Бурлацкому: “Если сопоставить двух крупнейших деятелей бывшего СССР, двух бывших партийных секретарей - Горбачева и Ельцина, - пишет он, - то может показаться, что история перепутала по ошибке их места. Ельцин внешне выглядит как могучий разрушитель старой системы. А Горбачев как будто специально был создан для созидательной работы. Но история - большая шутница, у нее свои цели. Вспомним, что Керенскому она отвела роль разрушителя русской монархии, а Ленину - создателя нового тоталитарного государства. Мне часто кажется, что Горбачев - наша Февральская революция, а Ельцин - Октябрьская, но с противоположными целями”.2 Стало быть, на деле Горбачев - разрушитель старой тоталитарной системы,3 а Ельцин - созидатель новой либеральной. “Странно, однако, что именно Горбачеву история отвела эту роль, - с некоторым

    недоумением рассуждает Бурлацкий. По натуре он не разрушитель, а созидатель. Это талантливый, добрый, довольно уступчивый человек, не способный на резкие действия”. К тому же оказывается, что Горбачев “скорее бессознательно подрубил фундаментальные сваи не только коммунизма, но и всего великого государства”.2 Во все это трудно поверить, если оставаться на почве реальных фактов.

    Созидательное начало приметил в Ельцине генерал Д.А.Волкогонов. “Горбачев и Ельцин, - читаем в его книге, -есть личностное олицетворение драматической реформации в гигантской стране. Первый начал свою утопическую попытку „обновления" социализма, невольно для себя открыв шлюзы естественному историческому потоку, который так мучительно трудно смывает развалины ленинизма. Второму, который впервые в многовековой российской истории стал всенародно избранным лидером, пришлось заняться не столько разрушением, сколько созиданием цивилизованного демократического общества на обломках и среди хаоса, оставшихся после большевистского эксперимента”.3 Созидать это “цивилизованное демократическое общество” Ельцину пришлось потому, что “Горбачев не был готов, не мог и не хотел „перестройки", которая бы привела к смене старого, большевистского, тоталитарного (даже „улучшенного") строя новым - цивилизованным и демократическим. Но не социалистическим. Это - главное. А Ельцин, вначале подспудно, иногда невнятно, непоследовательно, но постепенно все определеннее выступал именно за смену строя. Два лидера, которые после осени 1987 года взглянули на перестройку разными глазами. Горбачев по-прежнему „обновленческо"-социалистическими, а Ельцин фактически „прокапиталистическими"”. Волкогонов, сопоставляя этих двух политических деятелей, отмечает со стороны Горбачева по отношению к Ельцину личную неприязнь, “глухое, а затем и открытое неприятие не только как политического оппонента, но просто как человека”.1 С этим нельзя согласиться.

    Аналогично поступают В.Соловьев и Е.Клепикова. В книге, посвященной политическим метаморфозам Ельцина, они явно симпатизируют своему герою. В соответствии с их политической классификацией Горбачев олицетворяет реформатора-оппортуниста, а Ельцин - бунтаря-революционера.2 Ельцин начал борьбу, вооружившись “новой программой народовластия - не защиты, а замены аппаратного социализма подлинной низовой демократией. Если стратегические уловки Горбачева все эти перестроечные годы сводились в основном к несбыточной цели - изменению системы внутри системы, то Ельцин готовился - и дал о том знать своим крамольным, авральным выступлением на XIX партконференции - к революции снизу”. Горбачев потерял доверие общества, тогда как в Ельцине народ ощутил нужду. “Отчего ощущалась такая нужда народных масс в Ельцине?”, - спрашивают Соловьев и Клепикова. И они дают такой ответ: “За полтора года, пока Ельцин практически находился в политическом изгнании, в стране возник кризис власти, кризис доверия к руководству, к партии, к самому процессу перестройки. Отказавшись от всяких конкретных, а тем более радикальных реформ - они велись только на „косметическом уровне" - Горбачев все более четко определялся как лидер Кремля, лидер партийных бюрократов, лидер номенклатуры. Что было вполне естественно -он сохранил верность тому классу, который выдвинул его на власть”.1

    Авторы, стало быть, видят в Горбачеве охранителя выдвинувшей его системы, которую он ради внешней благопристойности подверг “косметическому ремонту”, а в Ельцине - ее революционного сокрушителя. Тут мы имеем двух политических деятелей с противоположными целевыми установками. На наш взгляд, это - ложные образы, поскольку Горбачев и Ельцин заняты были общей работой. Именно так рассматривает их деятельность Г.Х.Шахназаров.

    Он также пользуется терминами “реформатор” и “революционер”, но вкладывает в них иной смысл, чем Соловьев и Клепикова. По природе своей Горбачев, полагает Шахназаров, является реформатором (без приставки “оппортунист”, как у Соловьева и Клепиковой), крупным преобразователем.2 Что касается Ельцина, то по складу своего характера он революционер, настолько начиненный “гремучей смесью”, что “способен только на разрушение”.3 При всем том, однако, путь у Горбачева и Ельцина один, что позволяет говорить об их тандеме, который мог бы продержаться довольно долго, но распался, причем не под воздействием объективных причин, а в силу субъективных моментов, выразившихся в бессмысленном и беспощадном их личном неприятии друг друга. И все-таки Горбачев и Ельцин, по Шахназарову, - две ведущие фигуры “нашей реформации”,5 олицетворение “беспримерного тандема, родившегося на российской почве”.6 Отсюда и уверенность в том, что “не разными историческими ролями следует характеризовать Горбачева и Ельцина, а разными подходами к стоящей перед страной задаче, которую они, разумеется, с нюансами все же понимают одинаково. Горбачев хотя и любил называть перестройку революцией, на самом деле был и остается реформатором по всем параметрам - по методу, стилю, по складу характера и нравственным установкам. Его природе противны “большие скачки”, во всяком деле он предпочитает плавное течение событий. Стремится не рубить негодный сук, а подпиливать его, не вводить новые порядки в течение суток, а растянуть это мероприятие на достаточно долгий срок, чтобы не потрясти общество, не выбить его из колеи. Горбачев, если можно так выразиться, неисправимый центрист, а центристы никогда не были сторонниками лихих революционных наскоков. Центрист, если он не консерватор, - значит, реформатор. Иное дело Ельцин. По складу своего политического дарования он революционер и чувствует себя в стихии только тогда, когда атакует”.1

    Чтобы соединить реформатора и революционера, или, говоря языком поэта, впрячь “в одну телегу коня и трепетную лань”, Шахназарову пришлось оспорить укоренившиеся в общественном сознании представления о революции и реформе. Он впечатлен тем, “насколько искаженно, некорректно трактовались у нас понятия „революция" и „реформа". Согласно традиции, восходящей к сталинскому учебнику по истории ВКП(б), революция - это глубокий общественный переворот, в результате которого происходит смена производственных отношений и приходит к власти другой класс. А реформа - это всего лишь изменения, более или менее крупные, в рамках одного и того же строя. Между тем истории известно много случаев, когда реформы приводили к коренному изменению общественных отношений, а революции, напротив, сводились к верхушечным переворотам, не задевали общественных и государственных устоев. Гораздо плодотворней и ближе к истине понимание революции как насильственного изменения тех или

    иных общественных порядков, а реформы - как способа сделать то же самое мерами политическими, экономическими, социальными. Революции всегда совершаются снизу, реформы, напротив, сверху. Что же до глубины перемен, тот и другой методы мало чем отличаются”.1

    Итак, по Шахназарову, различие Горбачева-реформатора и Ельцина-революционера состоит лишь в том, что один склонен к мирным реформаторским мерам, а другой - к насильственным революционным действиям. И это потому, что реформы и революции по своим перспективным целям и конечным результатам, согласно Шахназарову, однозначны, хотя и совершаются различным образом, первые сверху, а вторые снизу. Однако вряд ли можно отрицать тот факт, что „реформы" Горбачева и „революция" Ельцина осуществлялись сверху помимо воли народа, а нередко - вопреки его настроениям и ожиданиям. Отсюда ясно, что и Горбачев и Ельцин - реформаторы, производившие перемены в советском обществе сверху, используя принудительную силу государственной власти. Последнее означает, что их реформы нельзя противопоставлять насилию. Это насилие, несколько завуалированное в политике Горбачева2 и очевидное в действиях Ельцина, явилось главным инструментом проведения так называемых преобразований в нашей стране, означавших не что иное, как буржуазную реставрацию, т.е. социальный переворот. Насилие, направленное на смену общественного строя, придает реформам Горбачева и Ельцина революционный тонус.

    И тут мы снова упираемся в вопрос о соотношении понятий “реформа” и революция”. Предлагаемый Г.Х.Шахназаровым, не видящим существенной разницы между этими понятиями, способ разрешения данного вопроса нам представляется мало убедительным. Несравненно более предпочтительным по основательности и глубине мысли мы считаем ленинский подход. “Понятие реформы, - писал В.И.Ленин, - несомненно, противоположно понятию революции; забвение этой противоположности, забвение той грани, которая разделяет оба понятия, постоянно приводит к самым серьезным ошибкам во всех исторических рассуждениях. Но эта противоположность не абсолютна, эта грань не мертвая, а живая, подвижная грань, которую надо уметь определять в каждом отдельном конкретном случае”.1

    Вот эта живая, подвижная грань между понятиями реформы и революции как раз и обнаруживается при рассмотрении политики Горбачева-Ельцина. По осуществлению нововведений сверху она сродни реформе, а по радикальности перемен и массовому насилию, хотя и мирному,2 - революции. Перед нами, следовательно, своеобразный реформационно-револю-ционный симбиоз, возникший по странной прихоти истории. Впрочем, термин “революция” здесь едва ли подходит, поскольку в этом “конкретном случае” мы имеем дело не с утверждением новых основ жизни, а с реставрацией старых, отвергнутых в свое время Великим Октябрем. Поэтому уместнее тут термины “контрреволюция”,3 “термидор”.1 Стало быть, в

    лице Горбачева и Ельцина мы имеем “контрреволюционеров” или, если угодно, “термидорианцев”.

    Итоги “реформации” Горбачева выразительно подвел В.В.Согрин: “К концу его пребывания на президентском посту принятое им к реформированию общество лежало в руинах”.2

    Даже лица из ближайшего окружения “генпрораба” вынуждены были делать характерные признания. “Непосредственные итоги реформации, - говорит Г.Х.Шахназаров, - пока неприглядны. Страна развалена, народ обнищал, повсюду льется кровь”.1 Картина поражала воображение наблюдателя. “Перемены, которые произошли в Советском Союзе при Горбачеве, - пишет Дж. Сорос, - вполне можно назвать волшебными”.2 По восприятию Сороса, все горбачевские перемены очень “похожи на сон”.

    Другой кремлевский “волшебник” - президент Ельцин, не “посрамил” дело Горбачева. Теперь мы знаем, к чему привела

    “революция” Ельцина. Она привела к еще большему хаосу, распаду и разрушениям, в результате чего Россия оказалась, по выражению А.И.Солженицына, в “обвале”. Нас, замечает писатель, “дёрнули двумя безразумными, никак не рассчитанными Большими Скачками - Горбачева и Ельцина”.1 Вот почему и Горбачев, и Ельцин относятся, по нашему убеждению, к разряду разрушителей, но отнюдь не созидателей. Разрушение - главное и основное в их политическом балансе. Именно тут они сходятся.2 Эти правители войдут в историю в облике разорителей и губителей России и таковыми навсегда останутся в памяти русского народа.3

    Между ними, конечно, есть различие. Оно в масштабах и темпах развала русского государства и общества. Горбачев шел к цели сравнительно медленно, вкрадчиво и осторожно, избегая резких и радикальных перемен. Иначе он действовать не мог, ибо степень риска была огромной: один поспешный, непродуманный шаг, - и ему конец, как говорится, крышка. Надо признать, что Горбачев выполнил самую сложную, самую тяжелую, самую ответственную и, надо сказать, самую опасную для себя часть задачи, проявив при этом необыкновенную ловкость, политическую изворотливость, умение лицедействовать, обманывать и одурачивать людей. С этой точки зрения Горбачев - политик экстракласса, так сказать, номенклатурный Макиавелли,1 великолепно усвоивший сталинские приемы подковерной борьбы с неугодными в Политбюро и ЦК КПСС.2 Как замечает Ф.М.Бурлацкий, он показал себя

    “большим мастером византийских игр в рамках микрогруппы, окружавшей его”.1

    М.С.Горбачев указал и проторил дорогу Ельцину. Без подготовительной работы Горбачева не было бы никаких последующих либерально-демократических реформ, проводимых Ельциным, не было бы никакой форсированной с 1992 года перестройки России на капиталистический лад. Следовательно, Горбачев и Ельцин стоят друг к другу не в оппозиции, а в

    преемственности. Уход Горбачева из власти и замена его на Ельцина (или на кого-нибудь другого) были предопределены изначально. Уместно спросить: почему?

    Американский политолог Р.Легволд отвечает так: “Михаил Горбачев был необходим как лидер, чья задача заключалась в том, чтобы начать преобразования в стране, приступить к демонтажу советской системы. Но, будучи человеком этой системы, он был ограничен определенными пределами. И когда жизнь стала обгонять его отношение к переменам, возникла необходимость в новом лидере, сознающем появление новых факторов в общественном сознании. Главными из них стали пробуждающийся национализм и обреченность Советского Союза как единого государства”.2

    Концепция Легволда, по верному замечанию Г.Х.Шахназарова, “строится на ошибочной посылке, будто Горбачев как „человек системы" не смог уйти за пределы ее притяжения, порвать пуповину, связывающую с прошлым, а Ельцин смог”.3 Эта концепция, справедливо полагает Шахназаров, была бы близка к истине “при одном условии - если бы Горбачев оказался действительно не в состоянии перешагнуть черту, которая отделяла социализм от капитализма. В действительности его можно обвинить в чем угодно, только не в догматизме”.4 Сам Горбачев однажды в минуту откровенности сказал своему помощнику: “Я-то знаю, вы иногда шушукаетесь: вот, мол, Генсек переступить через догму не может. Чепуха это! Можешь не сомневаться: я пойду так далеко, как потребуется”.1 И Горбачев, по словам Шахназарова, “еще будучи на президентском посту, не оставил сомнений на сей счет”. А уж “тем более позднее, когда его перестали связывать соображения политической тактики”. Отсюда вывод: “Если бы Горбачев не был выбит из седла, он довел бы начатые реформы до логического конца. Но, разумеется, по своему графику, поскольку не считал шоковую терапию хорошим средством для нашей страны, искал более эффективного и одновременно менее болезненного для людей способа перехода к рынку. Именно этим, а отнюдь не идеологическим табу объясняется его колебание”.3

    Г.Х.Шахназаров прав в том, что Горбачев не был связан идеологией советской системы и был готов в любой момент перешагнуть через нее. Но его колебания и осторожность в политике объяснялись не столько заботой о людях, сколько необходимостью политического маневрирования, чтобы удержаться у власти и сделать “перестройку” необратимой. И выбит он был из седла не в результате стечения случайных обстоятельств, а потому, что так должно было случиться предопределенно. “Перестройка”, встреченная поначалу с энтузиазмом в обществе, вскоре обнаружила свою негативную суть, породив хаос и развал в стране, вызвав снижение жизненного уровня народа. Возникли ропот и недовольство, которые, естественно, концентрировались на личности зачинателя “перестройки”. Вера людей в Горбачева иссякла, и он уже не мог возглавлять процесс, которому дал ход. Ему нужна была замена. Выбор пал на Ельцина. Свои надежды на улучшение жизни народ и обратил к нему, а на Горбачева вознегодовал. Ничто

    уже не могло отвратить его от нового кумира и вернуть любовь к старому. На одном из заседаний Политбюро (20 апреля 1990 года) Горбачев, как рассказывает А.Х.Шахназаров, с недоумением говорил: “Странные вещи в народе происходят. Что творит Ельцин - уму непостижимо! За границей, да и дома не просыхает, говорит косноязычно, несет порой вздор, как заигранная пластинка. А народ твердит: „Наш человек!"”.1 По свидетельству Шахназарова, “тогда никто не смог объяснить эту странность. А она, грубо говоря, заключалась в „раздвоении" самой России, русского народа”.2 Думается, объяснение данной “странности” надо искать в обратном: не в “раздвоении” русского народа, а в его единении, сплочении вокруг новоявленного вождя, которому он безоглядно поверил. Таков уж доверчивый русский характер.

    Это учитывали творцы “перестройки”, зная, когда надо ввести в игру очередного лидера или поменять, образно говоря, лошадей, чтобы двигаться дальше в том же направлении, создавая иллюзию смены курса. Наше предположение находит подтверждение в нынешней политической ситуации, переживаемой Россией. Ельцин повторяет судьбу Горбачева, утратив полностью доверие и поддержку народа, прозревшего относительно подлинного смысла осуществляемых им либерально-демократических реформ. Ему, как и в случае с Горбачевым, требуется замена. Кто займет его место? Лужков? Примаков? Черномырдин? Степашин? . . Осталось ждать недолго. Вскоре планы “закулисы” обнаружатся. Но уже сейчас вырисовывается определенная схема. Есть исторический деятель, который в основном выполняет определенную задачу. Когда он исчерпывает лимит общественного доверия, то уходит из власти, передавая эстафету преемнику. Причем средства массовой информации, выполняя социальный заказ своих хозяев, старательно формируют в обществе ощущение, что с появлением нового правителя дела пойдут по-новому, начнутся долгожданные перемены к лучшему, тяготы людей ослабнут. Новый правитель приходит, но вектор движения остается прежним, и Россия продолжает “катиться дальше вниз”. Однако пора вернуться к нашим героям.

    Широкое распространение получило мнение о безуспешности горбачевской “перестройки”. В различных изданиях мы то и дело встречаемся с утверждениями, будто “перестройка” “забуксовала на месте”,1 “стала пробуксовывать, а затем и вовсе затормозилась”, т.е. “не состоялась”,2 будто она “зашла в тупик”,3 “завела в тупик”,4 “не удалась, началась и завершилась, или скончалась”,5 “провалилась”,6 “выродилась в трагедию для миллионов людей как в СССР, так и в Восточной Европе”, “потерпела фиаско”, “полный крах”. В чем обычно усматривают причину столь неутешительного итога “перестроечной” деятельности Горбачева?

    Одни авторы полагают, что “перестройка” не получилась из-за отсутствия экономических расчетов, общего плана, программы, концепции. Так, по словам “твердокаменного плановика” Н.К.Байбакова, за политикой “перестройки” не просматривалось “никаких серьезных экономических выкладок”. Аналогичным образом рассуждает А.Ф.Добрынин, отмечая, что “перестройка началась без всякой предварительной проработки, без какого-либо изучения или конкретного анализа в Политбюро и правительстве. Инициатор перестройки действовал „по ситуации", но она вскоре оказалась крайне конфликтной”.2

    Б.Н.Ельцин не мог уразуметь, как Горбачев “видит перестройку нашего дома, из какого материала предполагает перестраивать его и по каким чертежам”. Главная его беда в том, что “он не имел и не имеет в этом отношении глубоко теоретически и стратегически продуманных планов. Есть только лозунги”.3 Выступая на XIX партконференции 1 июля 1988 года, Ельцин с пафосом возглашал: “Да, мы гордимся социализмом и гордимся тем, что сделано, но нельзя кичиться этим. Ведь за 70 лет мы не решили главных вопросов - накормить и одеть народ, обеспечить сферу услуг, решить социальные вопросы. На это и направлена перестройка, но идет она с большим торможением, а значит, каждый из нас недостаточно трудится, недостаточно борется за нее. Но также одной из главных трудностей перестройки является ее декларативный характер. Объявили о ней без достаточного анализа причин возникшего застоя, анализа современной обстановки в обществе, без глубокого анализа в разрезе истории допущенных партией ошибок и упущений. И как результат перестройки - за 3 года не решили каких-то ощутимых реальных проблем для людей, а тем более не добились революционных преобразований”.4

    На отсутствие у Горбачева программы “перестройки” обращал внимание В.В.Бакатин: “Как-то я вмешался в дискуссию очень больших эрудитов в компании М.С.Горбачева. Спор шел о том, чем различаются периоды „перестройки" и „послепутчевый". Я позволил себе сказать, не чем они не отличаются, а что у них общего. И „перестройка", и то, что настало после нее, не основываются на четких политических и тем более экономических программах. Михаил Сергеевич с этим не согласился. Может быть, я и не прав. Но я как не знал такой программы во время перестройки, так и не знаю ее и сейчас”.1 И еще: “Пора признать, что мы - „перестройщи-ки" - не смогли глубоко продумать, как с нашей социальной и национальной психологией, отягощенной комплексом своеобразного и тяжелого прошлого, с нашей веками происходившей межнациональной диффузией вернуться на более эффективный путь развития цивилизации. Как соединить преимущества интеграции, опыт социального планирования с созданием эффективной рыночной саморегулирующейся экономики. Но увы... Вздыхать бесполезно. Очевидно, что мы не смогли спланировать и осуществить синхронную эволюцию государственной и политической надстройки и базиса - экономики, отношений собственности”.2

    Те же вздохи слышим и со стороны А.С.Черняева, которому казалось, что “концепции, к чему мы идем, у него (Горбачева. - И. Ф.} нет. Заявления насчет социалистических ценностей, идеалов Октября, как только он начинает их перечислять, звучат иронически для понимающих. За этим ничего нет. Например, социальная защищенность. А что это сейчас такое, когда 22 миллиона получают пенсию меньше 60 рублей? И т.д.”.3

    О неспособности Горбачева разработать “теоретическую концепцию перестройки”, отразившейся печальным образом на итогах реформации, начатой им в 1985 году, говорит В.И.Болдин: “Обстоятельная картина состояния общества позволяла выработать систему мер по исправлению положения, составить прогноз развития экономики, создать теоретическую концепцию перестройки в стране, и прежде всего радикальных экономических реформ. М.С.Горбачев сделать это не смог, что явилось самой серьезной причиной шараханий в политике и экономике, печального, в ряде случаев и трагического исхода намечавшихся реформ... Не обосновав генеральных тенденций перехода общества на новые рельсы, не обозначив первоочередные и последующие этапы движения на пути коренных " преобразований генсек оказался не в состоянии решить даже частные вопросы, выдвигавшиеся жизнью, преодолеть сравнительно небольшие препятствия”.1 Начиная “перестройку”, наш “реформатор” действовал почти вслепую: “Мало сказать, что в 1985 году у Горбачева не было плана глубоких и ком- | плексных планов социально-экономического реформирования общества. Не было мало-мальски целостного плана перемен вообще. Существовали, пожалуй, лишь некоторые контуры движения по пути реформ”.2 В другой раз В.И.Болдин замечает: “Был ли у него (Горбачева. - И,Ф.) стратегический план ликвидации партии, развала страны? Полагаю, плана не было, но была некая идея-фикс, та конечная цель, достичь которую без уничтожения существовавшей системы было невозможно”. Значит, конечная цель все-таки была.

    Ф.М.Бурлацкий отмечает, что “перед Горбачевым стояла труднейшая задача - выработать концепцию исторического перехода от коммунистической идеологии, которая эксплуатировала многие прежние традиции, нормы, институты, к современному цивилизованному взгляду на демократическое государство и общество. К несчастью, ни Горбачев (в чем его лично, как политика, упрекать трудно), ни его окружение справиться с этим не смогли. „Социализм с человеческим лицом" никогда не был разъяснен хотя бы теоретически. Точно так же, как регулируемый рынок. Точно так же, как обновленная федерация. Модель переходного периода, рассчитанного, как и в других странах, на 30-40 лет, так и не была выработана”.1

    Представитель молодых демократов Е.Т.Гайдар тщетно пытается понять, в чем “состоит стратегическая линия Горбачева”. И у него сложилось “твердое убеждение, что такой линии вообще не существует. Горбачев делает мелкие тактические шажки, сталкивается с новыми проблемами, делает новые шажки и явно не представляет себе, куда это приведет. Не удивительно, что в 1989-90 годах „горбомания" либеральной интеллигенции довольно быстро идет на спад”.

    Согласно В.А.Красилыцикову, “ни Горбачев, ни кто-либо другой из руководства страны не имел никакой стратегии перестройки. Был лишь некий образ того „кита", которого хорошо было бы поймать („Хорошо бы, хорошо бы нам кита поймать большого")”.3

    Если названные авторы видят неудачу “перестройки” в том, что она не имела под собой соответствующих экономических разработок, а также программного, планового и концептуального обеспечения, то другие считают, что в этом вообще не было никакой надобности. Например, в статье Д.Фурмана “Феномен Горбачева” читаем: “Горбачева часто упрекают за то, что у него не было подробно разработанного „плана перестройки". Но такого плана и быть не могло, вернее, план-то мог быть, но к действительности он все равно не имел бы никакого отношения. Нельзя иметь серьезный, подробно разработанный план, когда имеешь дело с творимой историей, живой жизнью, в которой действуют бесчисленные непонятные и не поддающиеся никакому учету и контролю факторы. Все великие дела истории были „импровизациями"”.'

    Иной взгляд у Е.М.Примакова. Он не согласен с тем, что “политика перестройки не базируется на выношенном и продуманном анализе”. Это, считает Примаков, “не соответствует действительности”.2 По мнению Дж.Сороса, осведомленного, надо полагать, насчет замыслов строителей нового мирового порядка,  если даже у Горбачева “нет детального плана перестройки, у него есть концепция”.3 Что представляет собой эта концепция, Сорос умалчивает. Однако упоминание о ней Соросом, человеком, принадлежащим, по всему вероятию, к мировой закулисе, выглядит в некотором роде симптоматичным. М.С.Горбачеву очень не нравилось, когда ему говорили, что он занялся реформированием без стратегической концепции и программы. Подобные замечания “реформатор” отвергал и называл их ерундой,4 уверяя, что у него есть и теоретическая концепция “перестройки” и ее конкретная программа, которые “непрерывно развиваются, уточняются, обогащаются новыми  подходами  и  идеями”.5  Выступая  с докладом  на XXVIII съезде КПСС, он говорил: “В ходе предсъездовской дискуссии предметом пристального внимания была теоретическая деятельность партии. Высказываются даже суждения, будто руководство партии втянуло страну в „глобальный эксперимент", не имея теоретических проработок, концепции реформ. Причем это уже настолько часто стало повторяться, что сформировался  своего  рода антиперестроечный  стереотип.

    Давайте разберемся. Прежде всего должен повторить то, что говорил не раз: концепция перестройки - это не сиюминутное озарение какой-то группы людей. Начиная уже с XX съезда КПСС, в партии и обществе развернулись поиски. К сожалению, они не получили поддержки, в большинстве случаев подавлялись. В годы застоя, когда предпринимались попытки реабилитировать сталинскую модель социализма, теории была отведена роль апологетического обслуживания официальной политики. Мы с полным сознанием говорим, что перестройка буквально выстрадана нами. И концепция, лежащая в ее основе, впитала в себя все лучшее, что давно созрело в недрах общества, в партии, науке, культуре. Апрельский Пленум 1985 года дал мощный импульс теоретическим поискам, открыл возможность свободного обсуждения больных проблем жизни общества. Принципиально важно, что партия, ее Центральный Комитет возглавили эту исключительно нужную для страны творческую работу и создали для нее благоприятные политические условия. Уже на первом ее этапе мы пришли к пониманию того, что общество нуждается в коренном обновлении. Так родился основной замысел перестройки - в рамках социалистического выбора глубоко демократизировать и гуманизи-ровать общество, сделать его свободным, создать условия жизни, достойные человека. В ходе реализации этого замысла разрабатывались идеи радикальной экономической реформы, коренных преобразований в политической системе, в федерации, формировании правового государства. Были выработаны основы нового политического мышления, сердцевину которого составляет приоритет общечеловеческих ценностей. Теория перестройки была бы невозможна без осмысления всех тех огромных изменений, с которыми мир подошел к концу XX века. Мы шаг за шагом углубляли свое понимание целей и методов революционных преобразований. По сути дела, это потребовало, говоря ленинскими словами, пересмотра всей нашей точки зрения на социализм. В итоге мы пришли к пониманию перестройки как новой революции, логического продолжения

    дела, начало которому положил Великий Октябрь. Я далек от намерения представить теорию перестройки как нечто завершенное во всех отношениях, как какую-то законченную систему, истину в последней инстанции. Хватит с нас подобных претензий и амбиций. Опыт научил нас быть готовыми к самокритичным оценкам, к внесению необходимых коррективов и в теорию, и в политику, которые должны реагировать на реальные процессы в стране и в мире. Так что, когда нам говорят, дайте законченную новую теорию социализма, мы отвечаем: наполнить новым содержанием понятие „социализм" могут только жизнь, только свободный труд, самоуправление и благосостояние народа. Если этого не случится, если это понятие будет всего лишь кочевать по докладам и передовым статьям, авторы которых упражняются в моделировании категорий, социалистическая идея девальвируется безнадежно. Скажите сначала, что вы намерены сделать для своей страны, для своего народа, и тогда будет ясно, чего вы на самом деле хотите и что вы имеете в виду под социализмом. Мы говорим: социализм - это реальное движение, живое творчество масс. И я убежден, что КПСС правильно определила цель движения -гуманный, демократический социализм”.1

    Мы намеренно привели столь пространную выдержку из политического доклада генсека XXVIII съезду КПСС, чтобы

    нагляднее показать умозрительный характер декларируемых им концептуальных рассуждений относительно “перестройки”, ограничивающихся лишь общими словами, шатанием в области теории и демагогией в сфере политической. Но это, конечно, не означает, будто ему приходилось дело делать “наобум”, продвигаться вперед “методом проб и ошибок”, идти “наощупь, без руля и ветрил, без сколько-нибудь ясных ориентиров”, как нас пытаются убедить некоторые исследователи и мемуаристы.1 Напротив, у Горбачева, как нам кажется, были вполне ясные ориентиры и цели, достаточно определенная концепция и программа. Он только не мог говорить о них прямо и откровенно, не рискуя быть изгнанным из власти или, по выражению Шахназарова, “выбит из седла”. Поэтому он часто играл.2 И лишь со временем Горбачев стал открываться, говоря то, что ранее не смел сказать. Подтверждением тому служит недавняя книга Горбачева.

    В этой книге находим раздел с весьма характерным названием “Концепция (1985-1991)”. Значит, концепция все-таки была! И мы не думаем, что она сложилась задним числом, т.е. тогда, когда Горбачев писал свою книгу, обдумывая прошлое. Созданная на Западе, концепция существовала уже во времена горбачевской “перестройки” и, конечно, раньше, но ее держали пока в тайне, чтобы не сорвать осуществление задуманного. Сейчас такой опасности нет, и Горбачев “развязал” язык.

    Оказывается, что “идеи нового мышления не были чем-то раз навсегда данными, что они постоянно развивались. Условно говоря, можно выделить три основные ступени их разработки. Первая, связанная прежде всего с позицией, изложенной на XXVII съезде КПСС, и ее углублением в последующий период, характеризовалась теоретико-политическим анализом крупных изменений в мире, происшедших за послевоенные годы, и тех требований, которые они выдвигали по отношению к политике. Практическая задача состояла тогда в поиске реального пути прекращения „холодной войны", к выходу из созданного ею порочного круга недоверия, вражды, конфронтации. Вторая, нашедшая отражение прежде всего в выступлении Генерального секретаря ЦК КПСС на сессии Генеральной Ассамблеи ООН (7 декабря 1988 года), когда стали проявляться первые сдвиги к лучшему в международных делах, была отмечена выдвижением крупных идей, касающихся перспектив планетарного развития. Речь шла уже не о борьбе „двух лагерей", а о глобальных интересах человечества, о принципах нового, остро необходимого будущего миропорядка, основанного на соразвитии всех членов мирового сообщества. Третья, на которую поднялись в 1990-1991 годах, воплотилась в соображениях о том, что только изменений в сфере международных отношений недостаточно, что будущее человечества сможет быть надежно обеспечено лишь на путях смены цивилизационной парадигмы, на путях выхода к новой цивилизации”.1

    Отправной тезис “нового мышления”, ставшего основой политики “перестройки”, состоит, по Горбачеву, в признании “целостности мира, взаимозависимости составляющих его государств”. Отсюда “на первый план выходили интересы не национальные, не местные, не классовые, а общечеловеческие”. Именно “вывод о приоритете в наш век общечеловеческих интересов и ценностей стал, по сути дела, сердцевиной нового мышления”.1

    Говоря о трех основных ступенях разработки нового мышления, Горбачев, похоже, лукавит, подменяя поэтапный процесс раскрытия своих замыслов (сразу объявить их было небезопасно) постепенной якобы разработкой новой теории обновления мира. Ведь еще в начале 1988 года он, замечая, что ныне все страны “взаимосвязаны, как никогда”,2 что “человечество должно признать жизненную необходимость приоритета общечеловеческого как главного императива эпохи”, “приоритета общечеловеческих ценностей”,4 вместе с тем заявлял о потребности нестесненного соревнования различных общественных систем,5 о приверженности идеям Октября, идеям Ленина, интересам советского народа.6 Это, конечно, плохо вязалось с теорией нового мирового порядка, основанного на социальной организации жителей планеты, исключающей сосуществование различных общественных систем. “Интеграция в мировое сообщество, - поясняет Г.Х.Шахназаров, - имеет для нас смысл только в том случае, если под этим понимается преодоление экономического и социального разрыва с доминирующими формами общественной жизни. Причем мы интегрируемся не в капитализм, как запугивают иные ортодоксы, а в совершенно новую международную социально-экономическую среду, в которой при многообразии моделей общественного устройства доминируют принципы демократии и социально-рыночной экономики”.7

    Углубляющееся   единство   мировой   системы   убеждало Горбачева в том, что “Советский Союз - часть этой системы -

    должен искать и найти свое новое место в ее рамках”.1 Возникла “необходимость перерастания сотрудничества в „сотворчество", в „соразвитие"”.2 Мир, следовательно, должен стать единым и неделимым, знаменующим начало истории новой цивилизации и конец всей предшествующей истории человечества/ На фоне такой исторической перспективы весьма условным, можно сказать, бессодержательным является формулируемый Горбачевым “второй основополагающий тезис нового мышления” о “многообразии мира”, предусматривающий безусловную свободу “выбора каждым народом его собственного пути развития и образа жизни”.4 Ибо путь в “новую цивилизацию”, базирующуюся на целостности мира и общечеловеческих ценностях, есть путь, реализующий идею “вселенского единства”,5 планетарного космополитизма, не совместимых с правом народов на самоопределение, национальную самобытность и культуру.6 Это способ удушения наций, превращения их в безликое этническое месиво, податливое мановениям “мирового правительства”.

    По сути, перед нами масонский давний план переустройства мира. Но если в прежние времена его можно было воспринимать как несбыточные грезы масонов, то он сейчас становится реальностью, поскольку опирается на мощную всемирную финансово-экономическую систему - Pax Economicana.1 Активное воплощение в жизнь этого плана проводится в СССР именно с 1985 года: “Перемены, начавшиеся с 1985 года, сперва - в Советском Союзе, а затем в других странах (а изменились за прошедшее десятилетие все- независимо от различий в оценках результатов), отражают объективные потребности будущего, потребности в новой цивилизации”. Важно отметить, что приступить к строительству нового мира стало возможным, по собственному признанию Горбачева, после его избрания в марте 1985 года Генеральным секретарем ЦК КПСС и “формирования нового руководства страны, осознанно взявшего курс на глубокие перемены”.3 Разумеется, под “новым руководством страны” надо понимать не все руководство, а лишь самый узкий круг близких Горбачеву лиц, т.е. “посвященных”.

    Признав наличие у Горбачева концепции “перестройки”, преследующей цель интеграции СССР в мировое сообщество или, по терминологии А.А.Зиновьева, “западнизации” нашей страны,1 мы должны признать изначальную осмысленность и радикальность его планов. Необходимо также признать определенную последовательность его “реформаторских” шагов. Поэтому вряд ли можно согласиться с В.И.Болдиным в том, что Горбачев, будучи избран на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, замышлял перемены косметического свойства, а отнюдь не перестройку “всех сторон жизни страны”.2 Этот взгляд, базирующийся на поверхностных впечатлениях, следует отвергнуть.

    Несколько упрощенными нам представляются рассуждения Ф.М.Бурлацкого о причинах, побудивших Горбачева взяться за “перестройку”. “Если коротко ответить на вопрос почему Горбачев начал перестройку? - то я бы сказал так: либеральные иллюзии. Конечно, как всякое краткое определение, это грешит неполнотой; были и другие причины, более фундаментальные. Но, что бы не говорили, Горбачев мог еще десяток лет сидеть, подобно Брежневу, в качестве неограниченного вождя супердержавы, терпеливо снося ее одряхление и упадок. Но почему „иллюзии"? Потому, что Горбачев и в дурном сне не мог представить результатов - распада могучей империи, которая простиралась от центра Европы до Индии и Китая, одной ногой стояла на Эльбе, другой - в дельте реки Меконг, и позорную потерю собственной власти. Он вряд ли знал Токвилля, его знаменитое утверждение: человек, который начинает реформы, должен предвидеть возможность революции. В сущности, Горбачева с его либеральными иллюзиями, породило не время Брежнева, когда он сделал карьеру, а правление Хрущева - время его молодости. Мы часто платим за свои детские увлечения...”1 Бурлацкий рисует перед нами образ взрослого дитяти-идеалиста, не знающего жизни и увлеченного прекраснодушными либеральными иллюзиями. Прямо-таки второй “кремлевский мечтатель”, этакий гоголевский Манилов в должности Генерального секретаря ЦК КПСС! Ничего, кроме забавы, такой образ вызвать не может.

    Несравненно более прозаическую картину создает А.А.Зиновьев. “Горбачевское руководство совершило эпохальную глупость, толкнув страну на путь „перестройки"”, -говорит он.2 Вот почему и “перестройка” началась “как эпохальная глупость, как идиотизм высшей степени”.3 Исследователь весьма невысокого мнения об умственных способностях, а также нравственности Горбачева и его команды: “Придя к высшей власти после 1985 года, интеллектуальные кретины и безнравственные карьеристы и хапуги из партийно-государственной верхушки вообразили, что стоит им приказать, как послушный их воле советский народ ускоренными темпами поднимет советскую экономику и свой жизненный стандарт на уровень высших достижений западных стран. Они толкнули страну на путь громогласных, но по существу бессмысленных и шизофренических реформ, не имея при этом ни малейшего понятия об объективных закономерностях как советского, так и западного общества. Холуйствующие перед ними советские идеологи достигли при этом высот идиотизма, не имеющего в истории человечества сопоставимых с ними образцов. Одно то, что советские политические лидеры и идеологи всерьез обсуждали проекты превращения Советского Союза в страну западного образца в течение 500 дней, а то и быстрее, говорит не просто о глупости правящей элиты, но о полной потере чувства реальности, как это бывает в случае сумасшествия. С ума сходят не только отдельные люди, но иногда целые слои населения и даже отдельные народы”.1

    Мы полагаем, что Горбачев не терял чувства реальности, не сходил с ума, не совершал “эпохальной глупости”, не страдал идиотизмом или кретинизмом, а действовал (причем с самого начала) сознательно, расчетливо и планомерно, мало-помалу приближаясь к заветной цели. Смысл ее он видел в переходе страны к рынку, т.е. в реставрации буржуазного строя, воспринимаемой в качестве необходимого условия “возвращения” России в семью “цивилизованных” государств, последующего “соразвития” с Западом, создания нового мирового порядка и строительства “вселенской цивилизации”. Достичь этого можно было только посредством ликвидации национальных основ общественной жизни русского народа, разрушения его государственности, ослабления и распада имперской державности. Отсюда и катастрофические последствия “перестройки” для исторической России, выступавшей до недавнего времени как Союз Советских Социалистических Республик.1 У нас нет ни малейших сомнений в том, что эти последствия были запрограммированы в “перестроечной” политике.2 Именно поэтому они не могут служить доказательством отсутствия у Горбачева общего плана, концепции “перестройки”.

    Обращает на себя внимание одно красноречивое свидетельство В.И.Болдина, в прошлом руководителя аппарата Президента СССР и помощника Генерального секретаря ЦК КПСС. В отношении преобразования советского общества, рассказывает он, “конструктивных идей было более чем достаточно, и с некоторыми из них новый генсек выходил на трибуну. Но целостной концепции так и не сложилось. Этому активно противился Горбачев (курсив наш. - Я.Ф.), полагая,

    что в делах перестройки логика может только помешать делу. Сегодня очевидна другая, подлинная причина такого нежелания. Просьбы многих, в том числе с трибуны съезда и партконференции, сказать, куда мы идем, удовлетворены не были”.

    В.И.Болдин, к сожалению, не называет подлинной причины отказа генсека от разработки и принятия “целостной концепции” реформирования страны. На наш взгляд, данная причина заключалась в том, что у Горбачева уже имелась своя, старательно пока скрываемая концепция развала и ликвидации существующего в СССР общественного и государственного строя. Другая ему была не нужна, поскольку стала бы помехой на пути реализации “перестроечных” планов. Постепенно прояснялось и то, “куда мы идем”, ибо “с каждой переменой чувствовалось, что дело клонится к элементарному переходу на методы капиталистического развития. Причем его наиболее незрелых первоначальных форм”.2 Необходимым условием данного перехода являлось всеохватывающее разрушение системы, что и проделывал Горбачев, прикидываясь верным последователем Ленина, неколебимым сторонником социалистического выбора. А поверхностные и наивные наблюдатели, думающие о нем лучше, чем он того заслуживает, воспринимали происходящий развал как серию неудач реформатора, объясняя их отсутствием целостной концепции перестройки.3 Очень скоро теория концептуальной необеспеченности “преобразований” дополнилась теорией ошибок “реформатора”.

    Об ошибках, просчетах, упущениях Горбачева, обусловивших провал его реформации, говорят представители разных идейных воззрений и направлений.1 Так, А.И.Молчанов замечает, что “реформы М.Горбачева, как и все общественные явления, проходили трудно. На них наложили отпечаток грубые ошибки реформатора”.2А Ф.М.Бурлацкий составил даже целый реестр таких ошибок. Он насчитал их шесть.3 Первая ошибка состояла в том, что Горбачев “просмотрел разумное начало экономических реформ”, не обратившись “к аграрному сектору экономики”. По мнению Ф.М.Бурлацкого, “ошибочное начало реформ предопределило их неудачу в конце”. Вторая ошибка видится ему в том, что в стране своевременно не была  учреждена  президентская  парламентская  республика. “Третья ошибка - отказ от раскола коммунистической партии”. Если бы Горбачев пошел на раскол КПСС, получил бы не только партию реформ, но и создал бы основы двухпартийной системы: “социал-демократы против коммунистов”. Бурлацкий уверен, что в данном случае “не менее половины 18-миллионной компартии пошло бы за Горбачевым и реформы получили бы прочную базу в обществе”. Четвертая ошибка заключалась в непонимании реформатором программы “500 дней”, которая могла бы “дать старт реформам”. Пятая ошибка проявилась в неспособности “предвидеть и предотвратить путч”. И, наконец, “шестая, самая драматическая ошибка связана с процессом распада СССР. Роспуск Съезда народных депутатов СССР. Согласие на незаконную (без всякого подобия выборов) перетряску Верховного Совета СССР. Эта ошибка привела к окончательному развалу Союза, а Горбачев лишился короны президента”.

    Ф.М.Бурлацкий пытается понять, почему Горбачев наделал так много ошибок. “Чем же объяснить ошибки Горбачева, которые были видны даже на нашем уровне? - спрашивает он. Чаще всего говорят об идеологических предрассудках, которые порождали эффект торможения, запаздывания, половинчатости решений. Это было, но не они главные. Слабый характер? Политическая слепота? Уклонения от опасностей в критических ситуациях? Видимо, этот одаренный политический деятель был лишен дара предвидения. А без него лидер и начатое им дело обречены на поражение”.1 У автора в итоге получается какая-то странность, недоступная здравому разумению: “одаренный политический деятель”, лишенный “дара предвидения”. Ведь искусство политика как раз и состоит в умении предвидеть, “куда несет нас рок событий”. Поэтому политик, не обладающий способностью предвидения, не может называться “одаренным политическим деятелем”. Что касается Горбачева, то он, несомненно, наделен даром, но только даром разрушения, а не созидания. С этой точки зрения его “ошибки”, на которые указывает Бурлацкий, и другие, суть ошибки мнимые.

    Говоря о механизме разрушения советского общества, А.А.Зиновьев замечал, что “фактор ошибок и заблуждений тут играл роль второстепенную. Во-первых, внешний механизм разрушения создал в нашей стране внутренний механизм разрушения, возглавленный представителями власти, идеологии и интеллигенции. Если в их действиях и был элемент ошибок и заблуждений, он быстро испарился, уступив место сознательной деятельности разрушителей. Они, естественно, изобрели идеологический камуфляж, чтобы оправдать свое предательство. И этот идеологический камуфляж некоторые люди, понимавшие что-то в сущности происходившего, стали воспринимать как ошибки и заблуждения”.1 Мы допускаем подобный летучий элемент ошибок и заблуждений, но только не в связи с Горбачевым, а по отношению к некоторым представителям власти, идеологии и интеллигенции, поскольку “генпрораб”, по всему вероятию, изначально знал, на что шел, и понимал, что делал. Вот почему нет должных, по нашему мнению, оснований рассуждать о допущенных им ошибках. Напротив, он сыграл свою партию в целом безошибочно и, можно сказать, виртуозно.

    Разумеется, дьявольский дар разрушения и божий дар творения - понятия совершенно несопоставимые и несоизмеримые. По А.А.Зиновьеву, следует различать “две принципиально различные науки: науку познания, просвещения и созидания, с одной стороны, и науку оболванивания людей, манипулирования ими и разрушения - с другой. Чтобы убить животное, не надо быть ученым-зоологом. С точки зрения интересов разрушения нашей страны не требовалась наука в первом смысле. Требовалась наука во втором смысле... Для построения нового общества нужны многие миллионы людей и десятки лет кропотливого труда. А для разрушения его бывает порою достаточно немногих людей и несколько лет, если не месяцев. Ломать - не строить. Для созидания надо учитывать большое число факторов, а для разрушения достаточно выбрать лишь несколько, а то и вообще один. Созидание - миллиарды действий, а разрушение может произойти благодаря немногим роковым действиям. Животное можно убить одним выстрелом. Созидание требует напряжения сил, а для разрушения порою бывает достаточно несколько ослабить это напряжение”.2 Горбачев умел выбирать факторы разрушающего действия и, дав им ход, держать, как опытный актер, паузу, усугубляя тем силу разрушительного процесса. Внешне это

    казалось бездействием, какой-то беспечностью и безволием, которыми его нередко корили, не разумея, что порой самые радикальные и результативные действия принимают форму пассивности и скрываются за бездействием.

    Непонимание столь прихотливой и причудливой диалектики поведения может породить иллюзию беспомощности и неумелости Горбачева как политика. “Горбачев, к сожалению, - пишет А.Ф.Добрынин, - показал себя беспомощным реформатором перед лицом сложных практических проблем, которые ставились жизнью в ходе реформ. Он пытался решить их, прибегая к поспешным мерам, подчас скорее разрушительным, чем созидательным. Результаты зачастую не имели ничего общего с первоначальным замыслом”.1 Согласно Добрынину, Горбачев показал “неумение практически осуществить необходимые реформы”.2 Приступив к ним, он “так и не смог точно определить их реальную цель, а тем более эффективный путь достижения этой цели”.3

    Приблизительно так же рассуждает Р.А.Медведев, говоря о лидерах СССР и КПСС, “запутавшихся в тупиках и лабиринтах неумело проводимой перестройки”.4

    В.С.Соколов ставит вопрос: “надо или не надо было начинать перестройку”. И отвечает: “С нашей точки зрения, - надо. А суть трагедии в следующем. Страна к восьмидесятым годам накопила гигантский потенциал, но вместе с ним и сложнейший узел проблем и противоречий. Это обстоятельство не является российской особенностью. Любая страна переживала и будет переживать такие периоды в своем развитии, и перед нашей страной возникала объективная задача многостороннего, радикального обновления. Драма в том, что во главе страны в этот момент оказались люди, принципиально не способные разрешить эту задачу”.1 Неспособность “организовать и возглавить позитивный процесс обновления и переустройства” объясняется В.С.Соколовым “абсолютным невежеством” горбачевского руководства.2

    Существует и такое мнение, согласно которому “Горбачев даже не понимал, что он творил”.

    Помимо отсутствия концепции и детально проработанного плана, совершения большого числа ошибок, неумения и неспособности практически осуществлять реформы, непонимания содеянного, в литературе встречаем и другие объяснения неудачи „перестройки". Так, Н.И.Рыжков полагает, что реформация шла успешно до тех пор, пока её не свернули с социалистического пути. “Начало реформам, - пишет он, - было положено руководством КПСС, государственными структурами СССР. Преследовалась цель реформировать, как его тогда называли, реальный социализм в гуманный, с „человеческим лицом". Постепенно сложилось так, что одна часть реформаторов осталась верна социализму, другая приняла систему капиталистических ценностей, в основном позаимствованных из практики североамериканского индустриального общества”. Борьба “за цели реформ” и “методы их проведения” развернулась в конце 80-х годов, завершившись сменой курса, ориентацией “на капитализацию всех сторон и сфер жизни”. Произошла подмена сути начатых преобразований, вследствие чего “перестройка не удалась”.5 Эти соображения Н.И.Рыжкова лишний раз показывают, что “перестройкой” занимались лица “посвященные” и “непосвященные”. Последние воображали, будто они реформируют и обновляют социализм в СССР. “Посвященные” же во главе с Горбачевым с первых шагов

    “перестройки” целиком, по нашему мнению, отдавали себе отчет в том, что ее осуществление на начальном этапе означает развал и ползучую, едва приметную капитализацию страны. Следовательно, в конце 80-х годов в “перестроечном” процессе вскрылось то, что до этого находилось в латентном, скрытом от глаз “непосвященных” состоянии.

    Весьма интересный и оригинальный подход у А.А.Зиновьева, рассматривающего провал горбачевской “перестройки” в контексте коммунистического кризиса, назревшего к началу 80-х годов. “К концу брежневского правления, - пишет он, - в стране назрел кризис, который разразился во всю мощь с приходом Горбачева к власти. Горбачевцы сваливали вину за него на брежневское и даже сталинское руководство. Бесспорно, Сталин и Брежнев наделали много ошибок и глупостей. Но не они породили кризис. Кризис назрел и разразился в силу объективных закономерностей самого коммунистического социального строя. Человечество пропустило очередную (третью) мировую войну, и эти закономерности получили достаточно мирного времени, чтобы проявить свою неумолимую силу. Созреванию кризиса способствовали также и внешние причины. Необходимость тягаться с Западом, укреплять военную мощь страны и развивать международную активность в огромной степени истощили силы советского общества, снизили его способность сопротивляться надвигающейся болезни. Но не это породило самое болезнь. Благодаря тому, что третья мировая война была пропущена, Запад не был разгромлен, а, наоборот, стал сильнее и приобрел новые перспективы. Если бы не было Запада или если бы он был ослаблен в пропущенной потенциальной войне, состояние советского общества превозносилось бы как верх совершенства, советская система власти превозносилась бы как верх демократии, а условия жизни советских людей - как земной рай. Но Запад уцелел и

    усилился. Он стал мерой и образцом для всего серьезного, что стало происходить и делаться в коммунистических странах”.1

    А.А.Зиновьев так характеризует кризис: “Рассматриваемый кризис явился первым в истории специфически коммунистическим кризисом. Он охватил все сферы общества, включая систему управления, экономику, идеологию, моральное и психологическое состояние масс. Он проявился в дефиците предметов потребления, в инфляции, в росте коррупции и преступности вообще, в распущенности, в идеологическом цинизме, в падении трудовой дисциплины, в пьянстве и прочих отрицательных явлениях, ставших предметом гласности и критики. Но самая глубокая суть и специфика его заключается в том, что система власти и управления утратила контроль над обществом, а высшие органы власти утратили контроль над всей системой управления”.2

    Однако этот кризис не являлся фатальным в смысле неизбежности гибели коммунистической системы, так как “кризисы возникают и как-то преодолеваются. Назревший в Советском Союзе кризис мог быть преодолен средствами этого общества как общества коммунистического. Никакая особая перестройка основ общества не требовалась. Никакой потребности в ней не было”.3 Дело в том, что “кризисы суть обычное явление в жизни всякого общества. Переживали кризисы античное, феодальное и капиталистическое общества. Нынешнее состояние западных стран многие специалисты считают кризисным. Кризис общества не есть еще его крах. Кризис есть уклонение от некоторых норм существования общества”.4

    А.А.Зиновьев говорит о необходимости “различать возможность кризиса, которая постепенно усиливается в течение многих лет, но до поры до времени остается скрытой, и превращение этой возможности в действительность. Последнее

    происходит взрывообразно, сравнительно со временем накопления кризиса - внезапно. Те факторы, которые приводят к такому кризисному взрыву, образуют толчок к кризису. В брежневские годы накопились предпосылки для кризиса - созрел потенциальный кризис. Но в действительность он превратился с приходом к высшей власти Горбачева и с началом „перестройки". Горбачевское руководство развязало кризис, дало толчок к нему. Горбачев своей политикой „нажал кнопку", и бомба кризиса взорвалась. Возможно, у горбачевцев было искреннее намерение улучшить положение в стране, но оно реализовалось в таких мерах, которые ускорили и углубили кризис. Процесс вышел из-под контроля властей, превратив их в своих марионеток и навязав им форму поведения, о какой они не помышляли ранее”.1

    До начала горбачевской “реформации” общественный механизм плохо ли, хорошо ли, но еще работал, “Его детали были как-то скоординированы. Реформаторская же суета разре-гулировала его окончательно. Горбачевцы вели себя подобно некомпетентным в технике авантюристам, которые хаотически заменяют устаревшие детали в устаревшей машине новыми деталями, игнорируя принципы работы машины как целого. Прибегая к другому образному сравнению, горбачевское руководство оказалось подобным обезумевшему капитану, который направил свой корабль в минуту опасности на гибельные рифы”.

    Следует иметь в виду один весьма существенный момент: “На горбачевскую деятельность по насилованию страны на-ложился фактор по имени „Запад". Этот фактор стал играть решающую роль в том, что стало происходить в стране, придав процессу желаемые для него форму и направление”.3 Горбачев начал реформаторскую деятельность “с целью заручиться поддержкой Запада и предотвратить надвигающийся кризис. Но далеко не все во власти всесильной системы советского общества. Именно реформаторская активность Горбачева способствовала развязыванию кризиса. С нее потенциальный кризис превратился в актуальный, стал реальностью. Процесс вышел из-под контроля советского руководства и вынудил его на такое поведение, о котором оно и не помышляло. Перестройка явилась попыткой предотвратить кризис, проявлением и следствием кризиса, а когда кризис стал фактом - попыткой выйти из него на пути поверхностной, иллюзорной и принудительной западнизации советского общества”.1

    Существенную научную ценность представляют теоретические построения А.А.Зиновьева, в частности его положение о “коммунистическом кризисе” как закономерном явлении общественной жизни, и вывод о том, что кризисные состояния есть удел не только капитализма, но и коммунизма. Перед нами научное открытие в области обществоведения, имеющее огромное значение для познания современной истории. Весьма важна и мысль о том, что “коммунистический кризис” не означает краха коммунистической системы, что выход из него возможен, но только с помощью средств, присущих данной системе. А.А.Зиновьев, таким образом, дает ключ к пониманию сути событий, связанных с горбачевской “перестройкой”. Впрочем, признавая теоретические изыскания А.А.Зиновьева в высшей степени плодотворными, мы все же должны высказать некоторые конкретные уточнения.

    К тому моменту, когда Горбачев достиг высшей власти, “коммунистический кризис” не только назрел, но и настал, превратившись, говоря словами А.А.Зиновьева, из потенциального кризиса в кризис актуальный, хотя и вялотекущий. То был системный кризис, охватывающий все сферы жизни советского общества: экономику, финансы, общественные отношения, политику, мораль и нравственность. В народе возникло сознание необходимости перемен. Сложилась та известная, хрестоматийная ситуация, при которой “низы не хотят жить по-старому”, чем и воспользовался Горбачев, а также его закулисные наставники, начав в стране “перестройку”. Это выглядело на словах как обновление социализма, придание ему “человеческого лица”, а на деле было чудовищным разрушением советского общественного, государственного и политического строя. Как показало время, цель, которую преследовали разрушители, состояла в том, чтобы реставрировать буржуазные отношения в нашей стране (это называлось переходом к рынку), привязать ее экономику к западной и создать благоприятные условия для дальнейшего продвижения в построении нового мирового порядка, новой вселенской цивилизации во главе с мировым правительством.1

    Вот почему “перестройку”, по нашему мнению, не следует рассматривать как попытку “выйти из кризиса”, а тем более -“предотвратить надвигающийся кризис”. “Перестройка”, начатая параллельно уже идущему кризису, правда, пока еще приглушенному и не столь драматичному, должна была до последней крайности обострить кризисное состояние, доведя его до хаоса и необратимого распада, чтобы на развалинах “казарменного социализма” возвести здание “свободного капитализма”. Если кратко охарактеризовать горбачевский период “перестройки”, то надо сказать, что это - период управляемого развала, сопряженного с формированием экономических, социальных и политических предпосылок капитализации советского общества.

    Таким образом, нет никаких оснований для утверждений, будто горбачевская “перестройка” не получилась, потерпела неудачу, провалилась и т.п. Она оправдала надежды тех, кто ее выдумал и претворял в жизнь. Едва ли прав Г.Х.Шахназаров в том, что “история скажет” о Горбачеве “как о реформаторе, начавшем грандиозное дело, но не сумевшем довести его до конца”.1 Что скажет история - никому не известно. Но уже сейчас мы можем сказать: Горбачев сделал максимум того, что мог сделать, выполнил полностью свою задачу, сыграл до конца свою роль. Остается лишь удивляться, как это ему удалось. И надо согласиться с ним, когда он говорит, что “перестройка состоялась”.2 Тут “генпрораб”, конечно, прав. Но означает ли это, что “перестройка” закончилась, что с его уходом из власти ушла в прошлое и “перестроечная” эпоха? Многие так и думают. “Вместе с Горбачевым, - говорит Ф.М.Бурлацкий, - ушла эпоха, которая почти семь лет потрясала нашу гигантскую страну. Эпоха, получившая такое странное название - перестройка”.'

    Сходным образом рассуждает Н.И.Рыжков: “Перестройка и ее лидер ушли в небытие. Наступила новая эра, пока не получившая общепринятой характеристики”.2 По Н.И.Рыжкову, перестройка длилась “шесть лет - с 1985 до 1991 года”.3 Она медленно умирала, и “Август 91-го ускорил смерть перестройки... А в Беловежской пуще была вообще поставлена точка в истории не только нашего единого государства, но и перестройки, уже полумертвой к тому времени”.4

    С беловежским сговором связывает окончание “перестройки” и Г.А.Зюганов, полагая, что этот сговор закономерно увенчал “перестроечный процесс”.5

    О “закате перестройки” повествует В.И.Болдин. Этот закат “наступал постепенно, но стал ощутим, когда в словах и действиях М.С.Горбачева появилась неуверенность, когда начались метания в поисках новых методов хозяйствования, возложение вины за провалы на других, боязнь признаться в ошибках и взять ответственность на себя. По-прежнему звучали слова и принимались скоропалительные решения, не дававшие ничего. А может быть, все началось чуть раньше, когда окончательно распалось единство в действиях членов Политбюро, ЦК и правительства? Может быть. Но для меня все стало очевидным, когда Михаил Сергеевич стал говорить неискренне, неоправданно оптимистично, хотя знал положение дел в стране”.6

    Т.Х.Гдлян и Н.В.Иванов воспринимают Август-91 как последний рубеж “перестройки”. В их книге читаем: “В ночь с 18 на 19 августа 1991 года почти трехсотмиллионный народ великой страны спал, как ни в чем не бывало. Никто, конечно, не предполагал, что день грядущий сулит новую точку отсчета в нашей истории. Даже самые прозорливые политики не в состоянии были предсказать, что 19 августа 1991 года станет последним днем горбачевской перестройки. Развязка исторической драмы неумолимо приближалась. Могла быть иной режиссура и исполнители подобраться другие, суть, однако, все равно сводилась к одному - конец тлеющей перестройке”.1

    “Пролетел 1991 год. Седьмой год „перестройки", который оказался последним для этой политики, для ее лидера и его команды”, - утверждает В.В.Бакатин.2

    Прерванной считает “перестройку” и сам ее главный исполнитель - Горбачев. С прекращением существования Союза в декабре 1991 года, полагает он, “перестройка была прервана. С начала 1992 года о перестройке говорить уже нельзя - это была другая политика. Вместо сохранения Союза в новой форме и с новым содержанием - углубление развала страны. Вместо поэтапного, эволюционного углубления реформ -„шоковая терапия", обвал производства и жизненного уровня людей. Вместо последовательно демократических, без насилия шагов - возведение насилия, вплоть до вооруженного, до расстрела парламента в октябре 1993 года, в принцип государственной политики. Все это - уже не перестройка.. .”3

    Желание Горбачева отгородиться от “либерально-демократического” беспредела, начавшегося в России с распадом СССР, вполне понятно: слишком он аморален и непригляден, а потому любая причастность к нему постыдна, недостойна политика, претендующего на признательность современников и потомков. Но “легче верблюду пройти сквозь игольные уши”, нежели генпрорабу “перестройки” войти в историю с добрым именем, ибо все пагубное, от чего он открещивается, затеяно им. Взять “углубление развала страны”. Разве не Горбачев стал расшатывать, а затем и разваливать державу? Вот взгляд Н.И.Рыжкова - человека, которому Горбачев протежировал и которого числил среди своих соратников почти все “перестроечные” годы:1 “Развал Союза начался не тогда, когда „славянские президенты" минувшей зимой вышли из Беловежской пущи с невесть кем подсказанным решением о создании Содружества Независимых Государств. И не тогда, когда сомнительного происхождения „августовский путч" разрушил зыбкий Ново-Огаревский мир. И даже не тогда, когда самая дерзкая из прибалтийских республик Литва заявила о желании выйти из состава СССР. Развал Союза исподволь начался тогда, когда Центр не захотел или все-таки не сумел услышать карабахский „звонок"”.2

    После этого “звонка” развал постепенно углублялся.3 В октябре 1990 года Н.И.Рыжков, выступая на Президентском

    Совете, говорил: “Страна стала неуправляемой, она на грани развала. Чем больше у президента полномочий, тем меньше власти. Я это каждый день чувствую. Если не переломим ситуацию, останемся правительством в стенах Кремля”.1 Вот почему в Ново-Огареве Горбачеву пришлось уже спасать страну от полного развала, а точнее, изображать из себя спасителя. Сама формула “9+1” свидетельствовала о том, что Центр поколеблен и власть его ослабла.2 Ново-огаревские встречи походили на кукольные посиделки, которым мало кто придавал серьезное значение.

    Вспоминается довольно выразительная зарисовка Г.Х.Шахназарова, сделанная им, что называется, с натуры во время обсуждений в Ново-Огареве Союзного договора: “Элемент неуверенности в том, что мы заняты настоящим делом, вносила та ироническая отрешенность, которую демонстрировал Ельцин в ходе дискуссий. На его устах почти неизменно блуждала полуулыбка, говорившая, что он не слишком серьезно воспринимает эту процедуру, что дело это зряшное и ему, в общем-то, все равно: будет Договор, не будет его - Россия прекрасно проживет и без Союза. Именно так я расшифровывал тогда скучающее, безразличное выражение его лица”.3 Менее откровенно вел себя Л.М.Кравчук,4 хотя, как обнаружилось позднее, он (а также С.С.Шушкевич) был заодно с Б.Н.Ельциным.5 Обсуждение Договора при явно отрицательном к нему отношении со стороны руководителей России, Украины и Белоруссии превращало ново-огаревские встречи в некий фарс. Но это стало возможным лишь потому, что Горбачев всей своей предшествующей политикой способствовал развалу Советского Союза. И в Ново-Огареве уже пожинались ее горькие плоды. Составленный там компромиссный проект Договора вел к ликвидации СССР как союзного государства.1 Недаром один из членов Политбюро по поводу достигнутого компромисса в сердцах сказал Г.Х.Шахназарову: “Что же вы, братцы, сделали? Отдали власть, а с нею Союз”.2

    Трагикомический характер приобрели ново-огаревские заседания после августовских событий. Их участники не знали толком, какое государство они создадут: “конфедеративное демократическое” или “конфедерацию демократических государств”. Ясно было только то, что от прежнего Союза остаются одни воспоминания. В новом “государстве” решили даже обойтись без единой конституции. Академик В.Н.Кудрявцев, выступавший в качестве угодливого эксперта, тут же изобрел юридическую лазейку для выхода из этого, казалось бы, довольно щекотливого и двусмысленного решения: “Развернутый Договор об образовании государства и Декларация прав человека вполне могут быть заменой конституции”.3 Подобная юридическая эквилибристика могла иметь место в условиях, когда прежний Союз уже дышал, как говорится, на ладан и дни его были сочтены. Да и сам Горбачев сознавал, что Советский Союз как геополитический фактор мирового значения больше не существует. В данной связи весьма любопытен эпизод, упоминаемый М.Я.Геллером. Дело было в Мадриде на открытии мирной конференции по Ближнему Востоку в конце октября 1991 года. “После совместной пресс-конференции двух сопредседателей Горбачев наклонился к Бушу и сказал: „Теперь Вы - хозяин"”.1 М.Я.Геллер прокомментировал эти слова Горбачева так: “Президент СССР констатировал не свою личную слабость, а исчезновение Советского Союза как супердержавы, делившей с США власть в мире”.2 Это исчезновение было, несомненно, результатом горбачевской “перестройки”. Поэтому отмежевывать политику “перестройки” от политики последующего и окончательного развала СССР, осуществленного “беловежцами”, нет должных оснований.

    Теперь о так называемой “шоковой терапии”, вызвавшей “обвал производства и жизненного уровня людей”. Ее, как мы видели, Горбачев решительно противопоставляет своей “благодетельной” политике “поэтапного, эволюционного углубления реформ”. Однако следует сказать, что способ “шоковой терапии” фигурировал в планах и нашего “реформатора”. Один из его вариантов был разработан специальной Государственной комиссией по экономической реформе, возглавляемой Л.И.Абалкиным. Этот вариант, по словам Горбачева, будучи радикальным, “включал одновременно снятие всех ограничений для рыночных механизмов, полный отказ от контроля за ценами и доходами, массовый переход к новым формам собственности. По сути дела, это тот самый вариант, который с начала 1992 года начала осуществлять команда Гайдара под лозунгом „шоковой терапии". Так вот, еще тогда было описано, что в наших условиях он сулит разлад денежного обращения и галопирующую инфляцию, резкий спад производства, массовую безработицу, значительное снижение жизненного

    уровня населения и его расслоение, усиление социальной напряженности”.1 Можно подумать, будто перечисленные Горбачевым возможные негативные последствия удержали его от быстрого, немедленного перехода к рынку. Но здесь, как и во многих других случаях, не обошлось без лицемерия. Его, видите ли, “беспокоила” перспектива снижения жизненного уровня и расслоение населения. Трудно поверить в то, что “реформатор” не понимал причинно-следственной связи между введением (быстрым или постепенным) рыночных отношений и социальной дифференциацией людей, разделением их на богатых и бедных, зажиточных и “прожиточных”, обеспеченных и необеспеченных. Такова суровая действительность рыночного буржуазного общества, и от нее никуда не уйти.

    Вряд ли Горбачева всерьез тревожили инфляция, спад производства, безработица - неизбежные спутники перехода к рынку, о которых Горбачев, конечно же, знал. Его пугало другое, о чем поведал Л.И.Абалкин: “опасность серьезного социального взрыва”. В условиях конца 80 - начала 90-х годов такой взрыв мог стоить Горбачеву личной власти. Вот чего, на наш взгляд, больше всего боялся “генпрораб”. По той же причине, полагаем, Горбачев отказался и от шокового варианта, представленного в программе С.Шаталина - Г.Явлинского “500 дней”. Г.Х.Шахназаров замечает: “Видимо, экономисты

    сумели доказать Горбачеву, что, вступив на путь шоковой терапии, с него уже не сойти, а грозящая при этом гиперинфляция повлечет катастрофический спад жизненного уровня. К тому же раскручивалась спираль требований, выдвигаемых национальными движениями, со дня на день сокращались управленческие возможности Центра, в таких условиях, как честно признал спустя несколько месяцев Явлинский, идти на „шоковые" методы было чересчур рискованно” (курсив наш. -И.Ф.).1

    Да, действительно, рискованно, поскольку усиление сепаратизма, сопровождаемое сокращением управленческих возможностей Центра, грозило Горбачеву полной утратой власти. В то же время становилось ясно, что переход к рынку в рамках огромной многонациональной страны, отличающейся различными, порой неравными региональными особенностями (от чукчей до прибалтов), превращается в не разрешимую для “реформатора” проблему. А это означало, что путь к рыночному обществу, или “поход на Запад”,2 пролегал через распад и расчленение единой державы. Да и Западу удобнее было интегрировать СССР не целиком, а по частям. Именно в этом состоит одна из главнейших причин разрушения Советского Союза, осуществлявшегося сначала Горбачевым, а потом Ельциным.

    Озабоченность насчет падения жизненного уровня и обнищания народа, внешне проявляемая Горбачевым, сродни фарисейству, так как из разных источников, в том числе из писем в ЦК, ему было хорошо известно, какие материальные лишения принесла народу “перестройка”.3 В.И.Болдин, заведовавший Общим отделом ЦК КПСС в 1987-1990 годах, через который шли письма граждан, сообщает, что в год таких писем поступало более миллиона, а в 1987 году даже 1 миллион 200 тысяч. Их большая часть адресовалась непосредственно Горбачеву. “Как-то Михаил Сергеевич - рассказывает он, -позвонил мне и попросил собрать и показать ему все письма, которые получил ЦК за один день. Когда их сложили в коробки и занесли в один из больших пустовавших кабинетов на пятом этаже, то они заняли все столы, стулья и даже лежали на полу. Только на его имя было прислано три тысячи писем. Генсек полистал и почитал некоторые письма, а позже на заседаниях Политбюро ЦК, различных встречах с общественностью говорил о своем ознакомлении с почтой, ее характере. Почти каждое письмо в ЦК, содержащее просьбы, жалобы, предложения и пожелания, представляло собой человеческий документ огромной эмоциональной силы. Многие из них было больно и страшно читать. Люди писали о своей бытовой неустроенности, беззаконии, тяжелой жизни. Больше всего меня волновала та часть писем, где говорилось о болезнях детей и стариков. Крик о помощи погибающих из-за равнодушия, нехватки лекарств до сих пор бередит душу”.

    Огромный поток писем, идущих на имя Горбачева, свидетельствовал, разумеется, о доверии людей к генсеку, о надежде на его помощь. Но вскоре народ стал прозревать и понимать истинную роль зачинателя “перестройки”. Приток писем резко сократился, и в них все сильнее зазвучали критические ноты. И вот “по мере того, как критическое отношение к генсеку в письмах стало преобладать, М.С.Горбачев потерял к ним интерес”.2 Между тем волна народного возмущения и гнева росла. Кремлевский властитель сократил поездки по стране.3 В душе его поселился страх, и он “начал испытывать серьезные опасения за свою жизнь”, а потому “пересел в бронированный „ЗИЛ", велел усилить сопровождение. Ю.С.Плеханов принимал и другие меры безопасности... Он уже ездил на работу под ненавидящими взорами многих сограждан и не хотел с ними встречаться, даже сидя в броневике”. По-видимому, тот же страх внушил ему замысел укрыться за толстыми стенами Кремля, разместив здесь личную квартиру.2

    Наконец, о насилии, которое якобы не приемлет Горбачев. Не надо иметь “семь пядей во лбу”, чтобы уразуметь насильственный характер всей политики “перестройки”, направленной на смену социального, политического и государственного строя СССР. Эта смена, инициированная и осуществляемая правящей верхушкой, т.е. навязанная сверху, есть прямое насилие над народом, правда, на начальном этапе завуалированное, поскольку проводилось под лозунгами укрепления экономики страны, улучшения жизни народных масс и демократизации общественного строя. Однако по мере того, как обнаруживалась несостоятельность этих лозунгов, по мере того, как ухудшалось положение народа, вызывавшее в нем неприятие горбачевских “реформ”, политика “перестройки” приобретала форму открытого насилия над замордованными ею людьми. Кроме того, если учесть, что “перестройка” не только развязала, но и во многом стимулировала, даже провоцировала межнациональные конфликты, сопровождавшиеся обильным пролитием крови и неисчислимыми бедами “беженцев”, то насилие нынешней власти в России не покажется чем-то принципиально отличным от насилия горбачевской “перестройки”. Напротив, между ними обнаружится связь преемственности.

    Итак, наш вывод состоит в том, что с уходом Горбачева из власти “перестройка” не прервалась, не прекратилась, а продолжилась, хотя и в новых условиях, с новыми исполнителями. Недавно Горбачев по телевидению резонно возражал тем,

    кто “кричит с экрана” о том, будто его эпоха закончилась. “Эпоха Горбачева только началась”, - заявил он без ложной скромности.1 Полагаем, впрочем, что “эпоха Горбачева” (“перестройка”) не началась, а продолжается.

    Смысл проводимых ныне реформ заключается, как и при Горбачеве,2 в капитализации российской экономики по западному (американскому) образцу, вестернизации общества, преподносимой так, будто “блудная” Россия возвращается в мировую цивилизацию после 70-летнего коммунистического пленения. Это “возвращение” происходило и происходит под управлением внешних сил, конечной целью которых является “перемещение промышленных мощностей в Россию и превращение ее из аграрно-сырьевой колонии мира в индустриальную колонию, „нижний этаж" научно-информационных обществ с развитой рыночной экономикой, с переработкой сырья на месте и вывозом готовых полуфабрикатов, комплектующих изделий, запасных частей и т.д.”.3 Суть данной цели, если взглянуть на нее шире, состоит в контроле “над естественными и природными ресурсами Земли в руках промыш-ленно-финансовой элиты мира”.4 Столь прозаическая перспектива обволакивается завлекательной теорией “интернационализации и взаимозависимости” государств, продвижения современного мира к “вселенской цивилизации”, базирующейся на “общечеловеческих ценностях”.

    Знаменосцем “общечеловеческих ценностей” у нас, как известно, выступил Горбачев. Потом на смену ему пришел Ельцин. О своей приверженности “общечеловеческим ценностям” он заявил сразу же после так называемого “августовского путча”, знаменовавшего падение власти Президента СССР и сосредоточение ее в руках Президента Российской Федерации. Выступая в сентябре 1991 года перед участниками Московского совещания-конференции по человеческому измерению Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, Ельцин сказал, что “будущее России связано с утверждением общечеловеческих ценностей, демократии и свободы... Именно нынешнему поколению открывается величайшая истина: только один путь не ведет человеческое сообщество в тупик. Это путь, который соответствует гуманистической традиции, путь, по которому шли и идут большинство стран мира”.1

    Однако западный гуманизм, рассудочный и безрелигиозный по своей сути, совершенно чужд русскому народу, ключевым понятием бытия которого является вера, дающая надежду обрести “теплого заступника в мире холодном”. К тому же, как писал в начале нынешнего века Н.А.Бердяев, “на Западе гуманизм исчерпал, изжил себя, пришел к кризису, из которого мучительно ищет западное человечество выхода. Повторять с запозданием западный гуманизм Россия не может”.2 Она не может повторять пройденное Западом потому, что европейско-американская культура находится, по выражению

    О.Шпенглера, “в процессе завершения”.1 Этот процесс стал особенно нагляден в наше время. Следует согласиться с автором превосходной книги о российской стратегической инициативе XXI века в том, что “высший вопрос исторического бытия России сегодня касается перехода в другое измерение: из состава сильных мира сего, считающихся с одной лишь силой, в состав слабых, считающихся с одной лишь правдой. И это касается не только судеб России, но и судеб всего человечества. Оно не может продолжать свою земную эпопею на пути наращивания материальной силы - средств подчинения мира запросам потребительской личности. Потребительское по своей духовной формации общество, наделенное небывалым материальным могуществом, - это гибельная перспектива для человечества”.

    Опыт истории свидетельствует о бесплодности попыток слепого заимствования и механического переноса “принципов управления одной цивилизации в другую”. Остается, на наш взгляд, не поколебленным фундаментальный вывод Н.Я.Данилевского, согласно которому “развитие человечества шло не иначе, как через посредство самобытных культурно-исторических типов, соответствующих великим племенам, т.е. через посредство самобытных национальных групп”. Иначе, по справедливому замечанию русского мыслителя, это развитие “идти и не может”.5

    Возвращаясь к Ельцину, необходимо сказать, что российский лидер приведенными выше заявлениями перечеркивает

    национальную историю собственной страны, ее самобытность и неповторимость, связав дальнейшую судьбу России со следованием примеру “большинства стран мира” (т.е. Запада) и с приятием в качестве приоритетных “общечеловеческих ценностей”.1 Легко догадаться, что речь тут идет о создании нового мирового порядка, строительство которого соответствует интересам мировой элиты. Следует также заметить, что принцип “общечеловеческих ценностей” весьма созвучен, как нами уже отмечалось, идеям “вольных каменщиков” - масонов.2

    И здесь нельзя пройти мимо книги О.А.Платонова о тайной истории масонства в России, где автор пишет, что “мировая закулиса награждает Ельцина званием, которое носит почти каждый член мирового масонского правительства - рыцаря-командора Мальтийского ордена. Его он получает 16 ноября 1991 года. Уже не стесняясь, Ельцин позирует перед корреспондентом в полном облачении рыцаря-командора (Комсомольская правда, 1991). В августе 1992 года (странное совпадение с годовщиной победы над гэкачепистами! - И.Ф.) Ельцин подписывает Указ 827 „О восстановлении официальных отношений с Мальтийским орденом". Содержание этого Указа некоторое время сохранялось в полной тайне. Министерству иностранных дел России предписывалось подписать Протокол о восстановлении официальных отношений между Российской Федерацией и Мальтийским орденом”.1 Неожиданное и несколько своеобразное подтверждение находят слова О.А.Платонова в интервью Великого канцлера Мальтийского ордена Карло Марулло ди Кондоянни корреспонденту Независимой газеты. Приведем соответствующую выдержку из этого интервью.

    Вопрос корреспондента: “Итак, Орден с некоторых пор действует на территории бывшего СССР. А каковы его отношения с Россией?”

    Ответ Великого канцлера: “Очень хорошие. С вашим послом в Ватикане, который представляет Россию и при Мальтийском ордене, у нас сложились прекрасные отношения. Правда, в России мы столкнулись с феноменом, который известен как „ложный орден". Речь идет об организациях, которые, используя имя Мальтийского ордена, занимаются обманом и мошенничеством, незаконно получают в свое распоряжение финансовые средства. Дело доходит до того, что жертвами мошенников становятся порою весьма высокопоставленные лица, которые соглашаются принять „мальтийские регалии" и искренне полагают, что становятся членами Мальтийского ордена. В действительности же они никем не становятся. Даже сам президент Ельцин был в свое время вовлечен в одну из подобных операций”.

    Вопрос корреспондента: “Помню, вокруг этого награждения было тогда достаточно много шума. Так значит регалии, принятые президентом России, не были подлинными”.

    Ответ Великого канцлера: “Ни в коей мере. Мы надеемся, что президент Ельцин когда-нибудь побывает здесь, и мы сможем удостоить его подлинной награды”.

    Вопрос корреспондента: “Наверное, для этого вам все-таки лучше поехать в Москву”.

    Ответ Великого канцлера: “Почему бы и нет, почему бы и нет...”1 (Звучит загадочно и многозначительно.)

    Впрочем, мы, конечно, не знаем, приезжал ли с подобной миссией в Москву Карло Марулло ди Кондоянни. Быть может, такой надобности и вовсе не было. Быть может, Великий канцлер Мальтийского ордена, дезавуируя посвящение президента Ельцина в масоны, приобретшее нежелательную известность, делал это намеренно, дабы упрятать не подлежащий широкой огласке факт причастности главы российского государства к масонству. Специфика сей “материи” такова, что тут возможно все. Но как бы там ни было, ясно одно: Великий канцлер признает сам факт посвящения Ельцина в “вольные каменщики”, хотя, по его словам, это посвящение является недействительным.

    Российские масоны и “глобалисты”, подобно другим своим собратьям, - “граждане мира”, отдающие предпочтение “вселенским” интересам перед интересами национальными. Для них Союз, или Россия, - всего лишь “эта страна”, “это государство”, иначе, не Отечество, а только место проживания. Они “герои” не столько национальной, сколько мировой истории. Вот как, например, говорит о генпрорабе “перестройки” А.С.Черняев: “Шесть лет деятельности Горбачева во главе одной из сверхдержав дали ему право занять место среди великих реформаторов мировой истории. Главные из его достижений, каждое из которых - с точки зрения оценки личной его роли в них - может быть приравнено к подвигу, таковы: он

    разрушил самый мощный из существовавших когда-либо тоталитарный режим, основанный на сталинистско-коммуни-стических принципах; он дал многомиллионному народу свободу самому, без навязываемых сверху схем и идеологических догм устраивать свою жизнь и выбирать пути развития; он открыл населению шестой части планеты возможность войти в общее русло современной цивилизации на основе признания таких общечеловеческих ценностей, как демократия, правовое государство, рыночная экономика, права человека, свобода слова, вероисповедания и т.д.; он сделал больше, чем кто бы то ни было, для прекращения „холодной войны" и гонки ядерных вооружений, тем самым внеся решающий вклад в спасение человечества от гибели в катастрофе третьей мировой войны”.1

    Все названные А.С.Черняевым горбачевские “подвиги” представляются нам надуманными, дутыми. Горбачев не разрушил, а разрушал тоталитарный режим, не успев довести до конца разрушительный процесс, начатый им 1985 году. Справедливость требует признать, что завершил разрушение этого режима президент Ельцин. Следует далее заметить, что Горбачев разрушал не самый мощный, а весьма ослабленный в период правления Хрущева и Брежнева тоталитарный режим.2 То был, можно сказать, эрзац сталинского тоталитаризма, основанного на двуединстве тоталитарной бюрократии и вождя, утверждающего свою власть над ней посредством периодического “перетряхивания” и “чисток”. Со смертью Сталина из тоталитарной сталинской системы выпало главнейшее звено -

    вождь, обладающий харизмой правителя, вознесенного в заоблачную высь абсолютной власти. На его место заступил коллективный лидер в лице Политбюро, где генсек являлся первым среди равных. Сталинский тоталитаризм стал деградировать. С этим деградирующим тоталитаризмом и столкнулся Горбачев.1 Чтобы сломать его, он должен был прибегнуть к авторитарному стилю руководства, стать над ЦК и Политбюро. Но, разрушая существующий режим, Горбачев вместе с ним разрушал и СССР, форму которого после Октябрьской революции приняла историческая Россия, создававшаяся на протяжении последнего тысячелетия потом и кровью многих и многих поколений ее строителей, известных истории и безымянных. Вина его здесь тяжела и бесспорна.

    Теперь о дарованной Горбачевым многомиллионному народу “свободе” “устраивать свою жизнь и выбирать пути развития” без навязывания сверху. Путь капитализации, на который толкал страну главный “перестройщик”, народ не выбирал. Его заманили на этот путь обманным путем под “завораживающие песнопения” сладкоголосого Орфея-генсека, сулившего благодетельные перемены и лучшую жизнь “в рамках социалистического выбора”. Свое отрицательное отношение к капитализму, неприятие буржуазных ценностей русский народ выразил еще в ходе революционных потрясений начала XX века.2 Пробуксовка рыночных (буржуазных) реформ в нынешнее время свидетельствует о пассивном противодействии этим реформам со стороны народных масс. Однако, по верному замечанию А.Г.Кузьмина, “новые господа намерены окончательно подавить Землю, изменить саму психологию народа. Многое в этом направлении уже сделано. Положение напоминает худшие времена иноземных оккупации и в чем-то превосходит их. Ведь никогда в истории России не было, чтобы страна вымирала в условиях мирного времени. А это, между прочим, говорит о том, что изменить характер народа труднее, чем уничтожить его”.1 Вот такой оказывается “свобода выбора”, о которой распространяется А.С.Черняев.

    Не лучше обстоит дело и с горбачевским, по Черняеву, открытием возможности для “населения шестой части планеты войти в общее русло современной цивилизации”. Можно подумать, что “население шестой части планеты” находилось в какой-то резервации, не имея каких-либо связей с окружающим миром. Можно подумать, что “население шестой части планеты” пребывало вне “современной цивилизации” и никакого вклада в ее создание не внесло. Очень плохо надо относиться к “населению шестой части планеты”, чтобы так о нем думать. Черняев иногда не владеет собой, выплескивая на читателей свое презрительное отношение к “населению шестой части планеты”, особенно к русскому народу. “Разговор [Горбачева] с одним итальянским другом, - записывает он в дневнике. - Тот задал ему риторический вопрос: что будет с „мировым революционным процессом", когда мы, СССР, перестанем быть военной сверхдержавой? В самом деле, думаю я, сейчас эйфория на Западе в отношении нас потому, что Горбачев осмелился отказаться от этого статуса и снял советскую угрозу, а в остальном-то зачем мы им, каков у них может быть интерес к нам? Скажем, по сравнению с Латинской Америкой, Китаем? Любопытство? Да, конечно. Все-таки, Толстой! Достоевский! И прочие всемирные мифы, на которых строятся

    представления о нас, русских. Это проблема. Хорошо, если мировая. А если провинциальная и только наша?!”1

    Трудно определить, чего тут больше: дешевого самомнения, невежества, пошлости или просто (да простится нам!) дурости. Но Черняев идет еще дальше, сомневаясь не только в достижениях русской культуры, но и в способности русского народа к нормальной государственной жизни: “Русские не умеют править... И к тому же единство России держалось на самодержавии (?!) губернаторов-наместников (?!), т.е. на регионализме и на казачестве. И то и другое являло собой сугубо имперское начало целостности государства, а также природную склонность и способность русских к слиянию с местным населением. И, конечно, военная сила...”2 Черняев здесь нагромождает нелепости, свидетельствующие об отсутствии элементарной исторической подготовки в области русской истории у помощника Президента СССР. В самом деле, что это за “самодержавие губернаторов-наместников”, раскрываемое как “регионализм” и “казачество”? Понять это невозможно, как и невозможно уразуметь, почему “регионализм” и “казачество” являли собой “сугубо имперское начало целостности государства, а также природную склонность и способность русских к слиянию с местным населением”. Это бессвязный набор слов, не имеющий какого-нибудь исторического смысла.

    К тому же Черняев сильно заблуждается насчет “склонности” и “способности” русских “к слиянию с местным населением”. Если бы происходило именно такое слияние, то русский народ уже давно растворился бы среди многочисленных нерусских этносов Российской империи. Ведь к началу XX века в России проживало более 200 народов. И вот что интересно. По переписи 1897 года было выделено 146 языков и наречий. Следовательно, 60 народов, как минимум, были в той или

    иной мере ассимилированы прежде всего русским народом. Вот почему надо говорить не о слиянии русских с другими народами России, а о слиянии последних с русским народом в процессе многовековой и мирной ассимиляции.

    У Ф.Энгельса, относившегося не лучшим образом к России и русскому народу, есть довольно примечательное рассуждение на эту тему. В письме Марксу (23 мая 1851 года) он, противопоставляя Россию Польше, пишет о том, что “Россия действительно играет цивилизаторскую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар; и Россия восприняла гораздо больше элементов просвещения и в особенности элементов промышленного развития, чем, по самой природе своей шлехетски-сонная, Польша... Поляки никогда не умели ассимилировать чужеродные элементы. Немцы в городах остались и остаются немцами. Между тем каждый русский немец во втором поколении является живым примером того, как Россия умеет русифицировать немцев и евреев. Даже у евреев вырастают там славянские скулы”.1

    Пора, впрочем, вернуться к Черняеву, к его утверждению, будто Горбачев “открыл населению шестой части планеты возможность войти в общее русло современной цивилизации”, и высказать по сему поводу наше собственное мнение. На наш взгляд, Горбачев, перестраивая экономику страны на рыночный лад и реализуя “новое мышление” в международных делах, открывал современной западной цивилизации доступ к сырьевым ресурсам СССР, к рынку дешевой рабочей силы, т.е. предоставлял Западу возможность разграбления национальных богатств страны и эксплуатации “населения шестой части планеты”.

    Наконец, относительно прекращения “холодной войны”, которое вменяется Черняевым в заслугу Горбачеву. Это прекращение, как мы уже имели случай отметить, мнимое. Разговоры о нем понадобились главному прорабу “перестройки” и

    его закордонным вдохновителям для того, чтобы оправдать односторонние уступки СССР в области разоружения, вывод советских войск из Германии и государств Центральной Европы, ликвидацию военно-политического блока стран - участниц Варшавского договора. Иными словами, перед нами идеологическое средство, с помощью которого Горбачев подорвал военную мощь Советского Союза.

    Так выглядят в действительности “достижения” Горбачева, которые Черняев пытается приравнять к подвигу, тогда как мы имеем дело с предательством национальных и государственных интересов “населения шестой части планеты”.

    А.С.Черняев, однако, прав в другом, а именно в том, что Ельцин есть продолжение Горбачева. “Если подумать глубже, - говорит он, - не Ельцин им [Горбачевым] воспользовался (в историческом перестроечном плане), а он Ельциным как бульдозером для расчистки поля своим идеям. Ведь ни Ельцин, ни его команда ничего не придумали - ни одной большой идеи, которой не было бы в задумке (я-то знаю) или даже публично не сказанной Горбачевым. Кто поумнее среди всех его врагов и соперников, тот это понимает. И пробавляются за его счет, его нервов, ума и тактического мастерства...”1 Этот мотив звучит в черняевском дневнике не раз. Вот еще один подобный пример, содержащийся в записи от 1 сентября 1990 года: “Ельцин получил кредит по крайней мере на два года, а у Горбачева кредит с каждым днем приближается к нулевой отметке. Ельцин паразитирует на идеях и заявлениях и на непоследовательности Горбачева. Все, что сейчас он провозглашает, все это говорил М.С. на соответствующих этапах пяти лет перестройки”.2

    А вот как оценил Черняев выступление Ельцина с программой экономических реформ на Съезде народных депутатов РСФСР, проходившем в конце октября 1991 года: “Доклад

    Ельцина на Съезде депутатов РСФСР - это, конечно, прорыв к новой стране, к новому обществу. Хотя все идеи и все замыслы выхода именно „к этому" заложены в „философии" горбачевской перестройки”.1 Как видим, Ельцин у Черняева выступает в роли исполнителя всего того, что было задумано Горбачевым. Допустим все же, что он ошибается, связывая столь тесно реформаторскую деятельность Ельцина с перестройкой Горбачева. Полную ясность вносят сами “реформаторы”.

    “Считаю, что в плане направленности, видения перспектив, - заявляет Горбачев, - у нас принципиальных расхождений с Ельциным нет. В методах, способах решения этих задач - есть”.2 Приведем другое, не менее характерное признание Горбачева, высказанное, как и в первом случае, уже после ликвидации СССР: “Все, что говорит Ельцин о направленности реформ, совпадает с моими представлениями... И Б.Н.Ельцин, и я одинаково понимаем выгоду рыночных отношений, когда человек себя чувствует самостоятельным хозяином и в процессе производства, и в распоряжении продуктами собственного труда, и в конкуренции за право лучше производить и больше зарабатывать. Что касается темпов и методов преобразований нашей экономики в рыночную и последовательности этапов перехода к частному способу производства -тут у меня свое мнение”.3

    В сущности, то же самое говорит и Ельцин, рассуждая о теоретически возможном альтернативном варианте беловежскому соглашению: “Попытаться легально занять место Горбачева. Встать во главе Союза, начав заново его реформу „сверху". Пройти путь, который не сумел пройти Горбачев из-за предательства своего ближайшего окружения. Постепенно, планомерно демонтируя имперскую машину, как это пытался

    делать Михаил Сергеевич. Возможности для этого были. Бороться за всенародные выборы Президента СССР. Сделать российский парламент правопреемником распущенного советского. Склонить Горбачева к передаче мне полномочий для временного исполнения его обязанностей. И так далее. Но этот путь для меня был заказан. Я психологически не мог занять место Горбачева”.1

    Стало быть, для Ельцина был психологически неприемлем способ постепенного, планомерного демонтажа “имперской машины”, который применял осторожный Горбачев. Он предпочитал обвальное разрушение Союза, позволявшее перейти к ускоренному буржуазному “реформированию” России.  Однако наедине с собой Ельцин, наверное, понимал, что свой темперамент, свою “реформаторскую” прыть он мог проявить только благодаря исторической ситуации, созданной горбачевской “перестройкой”. Во всяком случае, он признавал, что шел по стопам Горбачева: “Никогда не ставил себе цели бороться именно с ним, больше того - во многом шел по его следам, демонтируя коммунизм”.3

    Общность политики Горбачева и Ельцина отчетливо проявилась в поведении руководителей прессы Запада. О.А.Арин, проживший в Канаде с 1993 по 1997 год, рассказывает: “Статьи, в которых я пытался показать реальную экономическую

    картину России, а также негативную реакцию российского населения на „демократические" реформы нынешних руководителей, отвергались без всяческих объяснений. То же самое происходило со статьями, в которых содержался всего лишь намек на критику политики Ельцина. (Раньше нельзя было критиковать Горбачева...)”1 Подобное солидарное отношение к Горбачеву и Ельцину свидетельствует не только о том, что они были заняты общей работой, но и о том, на кого работали эти “реформаторы”.

    Итак, Ельцин - последователь Горбачева. Он следовал и подражал ему в утверждении авторитарных приемов правления, в деяниях по уничтожению советской государственности, развалу СССР, в политике, ведущей к смене общественного строя в нашей стране.2

    По мере того, как партия и общество прозревали в понимании истинных целей “перестройки” и настраивались по отношению к ней негативно, стиль руководства Горбачева “становился все более авторитарным”. И это понятно, поскольку

    противодействие “перестройке” можно было преодолеть только посредством единоличной власти. Горбачев усиливал ее, прежде всего за счет ослабления Политбюро, Секретариата и ЦК.

    С помощью разного рода интриг, запугиваний и ловко организованных склок в высшем эшелоне власти ему удалось подавить волю членов Политбюро и превратить их в боязливых соглашателей. От тех, кто мог ему противостоять и, следовательно, представлял опасность,1 он сумел избавиться. Из Политбюро были выведены В.В.Гришин, Д.А.Кунаев, Г.В.Романов, В.В.Щербицкий. Об этой чистке Политбюро Н.К.Байбаков позднее скажет так: “На наших глазах совершался, в сущности, государственный переворот - ползучий и шумный в печати, когда охаивались вся и все, кто усомнился в линии Горбачева”.    Заполнив  Политбюро  своими  ставленниками, Горбачев все чаще и чаще стал нарушать порядок коллегиальности этого органа и попирать принцип консенсуса.3 Генсек сосредоточил всю полноту власти в своих руках и перестал, как это делалось его предшественниками, информировать членов Политбюро о принимаемых им решениях, особенно в сфере внешнеполитической, где решалась судьба Союза, т.е. России.  После XXVIII съезда КПСС Политбюро явно агонизировало. Оно все реже и реже собиралось на свои заседания. На одном из таких редких заседаний первый секретарь  МГК Ю.А.Прокофьев заявил: “Если Политбюро в ближайшее время не будет созвано, я потребую на Пленуме ЦК ликвидировать этот орган. Мы - члены Политбюро и не должны нести ответственность за единолично принимаемые Горбачевым решения”.1 Однако не только “коллеги” Горбачева по Политбюро выражали недовольство единоличным правлением генсека. Подобное чувство испытывали его ближайшие советники и помощники, в частности А.С.Черняев, который в январе 1991 года написал записку своему шефу (правда, так ему и не переданную), где с досадой говорил: “С некоторых пор мы, помощники, заметили, что Вы в нас не нуждаетесь. Мы ничего не знаем ни о Ваших намерениях, ни о Ваших планах, ни о предполагаемых действиях или кандидатурах... Наше мнение Вас явно не интересует”.2 Подтверждение словам А.С.Черняева находим в свидетельстве В.И.Болдина, который говорит о Горбачеве: “Он замысливал комбинации, о которых не знало его окружение: ни Политбюро, а позже ни члены Президентского Совета и Совета Безопасности, ни правительство. Даже ближайшие соратники вводились в заблуждение по поводу его истинных намерений”.1

    Наряду с умалением роли Политбюро в управлении страной, Горбачев употребил все свои возможности, чтобы ослабить Секретариат ЦК и сделать роль его никчемной. В.И.Болдин, наблюдавший за работой этого властного в прошлом партийного института, замечал, как возрастала нервозность среди секретарей ЦК, видевших, что “их решения перестали иметь должную силу. Принимались решения, которые выполнять уже либо не могли, либо не хотели. Из мощного, влиятельного органа Секретариат с 1989 года превратился в дискуссионный клуб”.2 Это имело весьма негативные последствия для партии, ее организационных структур в целом: “Паралич деятельности Секретариата ЦК стал средством разрушения структур КПСС, всех ее организаций”.3

    Весной 1989 года Горбачев произвел массовую, сопоставимую со сталинскими, чистку ЦК КПСС.4 Один из ушедших тогда в отставку членов ЦК Н.К.Байбаков вспоминает: “Меня пригласили в Центральный Комитет партии. Нужно заметить, что партии я отдал в то время 50 лет жизни. Как выяснилось, пригласили не меня одного. Здесь собралась большая группа ветеранов партии. Среди них были Громыко, Тихонов, Ломако и другие товарищи. Перед нами выступил бывший министр общего машиностроения С.Афанасьев с просьбой и призывом сложить свои полномочия членов ЦК. Послушали, вроде аргументация вполне убедительная. Афанасьев старательно приводил доводы, мы тогда только смутно чувствовали, что за его спиной стоит дирижер, а он только „озвучивает" его. И я, как

    и многие, должно быть, думал: и в самом деле в ходе перестройки от членов ЦК требуется напряженная деятельность, полная отдача сил. Кроме того, необходимо обновлять периодически центральный орган партии. А мы как будто свое отработали. Затем с подобными заявлениями выступили и другие товарищи. Все утверждали, что время перестройки - время молодежи, а мы, дескать, со своей стороны желаем от всего сердца новых успехов в революционном обновлении общества.

    Тут же, не мешкая, было зачитано заранее заготовленное обращение от нашего имени в ЦК КПСС. В этом обращении, в частности, говорилось, что, будучи избранными на XXVII съезде КПСС, в период после съезда многие члены ЦК вышли на пенсию. Теперь же в интересах дела перестройки необходимо сложить с себя полномочия членов ЦК. Мы один за другим подписали это письмо. А Генеральный секретарь партии, очень довольный этим, выразил большую благодарность подписавшим обращение и высказал всем добрые пожелания. Теперь, когда меня спрашивают, когда я сам себя спрашиваю, чувствую ли я свою вину за то, что произошло с партией и со страной, я вспоминаю именно эту встречу. И прихожу к выводу: не нужно было нам выходить из ЦК! Не нужно! Ведь мы являлись хранителями опыта и традиций строительства социалистической страны, нас трудно было склонить на чуждые партии позиции, у нас был большой, наработанный десятилетиями авторитет. Может быть, мы, старейшие ее члены, смогли бы повлиять на то, чтобы Центральный Комитет партии остановил Горбачева на его вольном или невольном пути разрушения партии и СССР. Вместо нас были введены новые люди, „свои" люди, тщательно отобранные в своем большинстве Горбачевым и его сподвижниками. После этого ЦК стал более послушным и Генсек начал действовать свободно... Вот где был намечен роковой для страны перелом”.1

    Серьезно ослабив высшие органы партии (Политбюро, Секретариат и ЦК), Горбачев существенно укрепил авторитарный характер своей власти. Но, чтобы полностью выйти из-под партийного контроля, он ввел институт президентства и стал Президентом СССР.1

    Будучи Президентом СССР, Горбачев, как известно, требовал для себя чрезвычайных полномочий и получал их. Но ни разу по-настоящему не воспользовался ими. Его за это много раз бранили, упрекали в нерешительности, гуттаперчевой, так сказать, политике. По словам Н.И.Рыжкова, например, период правления Горбачева “не только не опроверг историю авторитаризма в России, а, напротив, продолжил его традиции. Это так. Изо всех сил собирая то, что сам же разваливал, Горбачев постоянно стремился к абсолютной власти, то и дело требуя для себя, как Президента, „чрезвычайных полномочий". Он получал их, но никогда толком не мог воспользоваться. А точнее говоря, это приводило к еще большему разрушению того, что он собирал”.1 Последним уточнением, не вполне, быть может, со своей стороны осознанным,2 Н.И.Рыжков приближает нас к правильному пониманию побудительных причин стремления Горбачева к абсолютной власти. Они кроются, похоже, не столько в природной его страсти властвовать над людьми,3 сколько в осознании того факта, что решить стоящую перед ним задачу перехода к рынку и реставрации буржуазного строя в СССР, не прибегая к авторитарным методам правления, невозможно.4 С этой точки зрения Горбачев - автократ скорее поневоле. Что же скрывалось за стремлением генпрораба получить чрезвычайные полномочия? Дать однозначный ответ здесь невозможно.

    Надо сказать, что вопрос о расширении прерогатив Президента СССР проходил очень непросто. В сентябре 1990 года Горбачев запросил у Верховного Совета СССР чрезвычайные полномочия. Ельцин восстал: по его инициативе Верховный Совет РСФСР сделал предупреждение, что в случае предоставления подобных полномочий Россия оставляет за собой право предпринять все необходимые меры по защите своего суверенитета и конституционного строя. Тем самым Ельцин подал пример сепаратизма другим союзным республикам. Под впечатлением ельцинского демарша Верховный Совет СССР наделил Горбачева дополнительными полномочиями лишь в экономической сфере. “Конфликт Кремля и Белого дома... притушен”,1

    На IV Съезде народных депутатов СССР (декабрь 1990 года) вопрос о предоставлении Президенту СССР особых полномочий возобновляется. Вокруг него развернулась борьба. В конце концов Съезд внес ряд поправок в Конституцию СССР, расширивших полномочия президента, который получил дополнительные права: объявлять чрезвычайное положение, распускать выборные органы власти, вводить свое, президентское правление, единолично издавать указы и законы, непосредственно руководить правительством, преобразованным в Кабинет министров, возглавлять Совет Федерации, а также Совет Безопасности СССР. Горбачев настоял на избрании Янаева, вызывавшего неприятие у демократов, в должности вице-президента СССР.2 Съезд бурлил. Психоз на нем достиг крайнего предела. Не выдержали, казалось бы, самые выносливые деятели, прошедшие, как говорится, “Крым, Рим и медные трубы”: Н.И.Рыжков свалился с инфарктом, а Э.А.Шеварднадзе впал в нервозное состояние, граничащее с истерикой. В тоне, весьма схожем с политическим кликушеством, он возгласил с трибуны Съезда: “Наступает диктатура, -заявляю об этом со всей ответственностью. Никто не знает, какая это будет диктатура, кто придет, что за диктатор, какие будут порядки”.

    В.Соловьев и Е.Клепикова комментируют эти слова Шеварднадзе так: “Несмотря на всю его неожиданность и сенсационность, предупреждение Шеварднадзе смутное - он знает больше, чем говорит, чем решается сказать - что-то его останавливает. Что? Недостаток мужества? Нежелание нарушить устав мужской дружбы, очень важный у него на родине в Грузии? А может быть, все-таки его подозрения в это время еще смутны? Тогда упреки ему, что он не дал полной информации о готовящемся перевороте, когда предупреждал о нем, снимаются. Не исключено, тем не менее, что благодаря этому его полуразоблачению готовящийся переворот был отложен”.2 Однако авторы, высказывая предположение о том, что “готовящийся переворот был отложен”, вместе с тем говорят о не-ком подобии переворота, произошедшего в результате предоставления Горбачеву чрезвычайных полномочий. По их мнению, он “пошел на самый решительный и одновременно самый рискованный в его политической карьере шаг - при формальной поддержке парламентского большинства изменил советскую Конституцию и присвоил себе чрезвычайные полномочия. А так как это произошло в самый разгар переживаемого советской империей глубочайшего и всестороннего кризиса, когда популярность Горбачева пала как никогда низко, и куда громче, чем призывы горбачистов к своему лидеру стать неограниченным диктатором, раздавались - как справа, так и слева - призывы к его отставке, эта его отчаянная акция больше всего смахивала на легализованный переворот, на замаскированную узурпацию власти - как раз в том самый момент,

    когда эта власть стала ускользать из его рук”. Более смягченную оценку происшедшему на IV Съезде народных депутатов СССР предлагает В.В.Согрин, который считает, что на этом Съезда “альянс Горбачева с консерваторами проявился в открытой форме”.2

    Мы смотрим на данную проблему иначе, чем Клепикова, Соловьев и Согрин. Наделение Горбачева чрезвычайными полномочиями имело существенное значение, причем, на наш взгляд, как политическое, так и психологическое. В плане политическом, надо отметить, Горбачев взял в руки мощные рычаги власти. Благодаря этому его положение становилось полностью неуязвимым со стороны верхушки КПСС. Вместе с тем он получал возможность использовать чрезвычайные полномочия в случае возникновения ситуации остановки или попятного хода “перестроечного” процесса. Ну, и, разумеется, Горбачев подстраховывал собственную политическую карьеру. Предоставление Президенту СССР чрезвычайных полномочий следует рассматривать, по нашему мнению, как продолжение, как новый этап “легализованного государственного переворота” или “замаскированной узурпации власти”, начало чему было положено несколько раньше - с введением института президентства и превращением Верховного Совета СССР в учреждение парламентского типа, что подрывало существующую систему советской власти.3

    Альянс Горбачева с “консерваторами”, о котором рассуждает Согрин, - политическая игра со стороны президента, не более. Подлинный альянс, пусть даже краткосрочный, был между ними совершенно невозможен, поскольку задачи и цели “контрагентов” отличались решительным образом, и они

    не могли выступить даже как временные попутчики. Правда, у “консерваторов”, тогда не разгадавших генпрораба до конца, еще теплились какие-то в связи с этим надежды.1 Горбачев умело пользовался ими, тонко играя на ожиданиях, причем не только “консерваторов”, но и “либералов”. И тут мы сталкиваемся с психологическим эффектом предоставления ему чрезвычайных полномочий, на который, по всему вероятию, он и рассчитывал.

    Необходимо вспомнить, в какой обстановке президент запросил у Съезда чрезвычайные полномочия. Развал, распад и хаос - вот что ее характеризовало. Чтобы восстановить в стране порядок, нужны были экстраординарные меры. Это четко понимали те, кто выступал за сохранение существующего строя. И, казалось, Горбачев пошел навстречу их чаяниям, заявив на Съезде: “Самое необходимое сейчас для преодоления кризиса - восстановить в стране порядок. Это упирается в вопрос о власти. Будут твердая власть, дисциплина, контроль за исполнением решений, тогда сумеем наладить и нормальное продовольственное снабжение, накинуть аркан на преступников, остановить межнациональную вражду. Не добьемся этого - неизбежны усиление разлада, разгул черных сил, распад государственности. В сложившихся чрезвычайных условиях нужны самые решительные действия. Без всякого промедления. Речь идет не о возвращении к осужденным и отвергнутым нами методам неограниченной диктатуры и произвола. Я имею в виду власть, действующую на основе закона,

    способную в рамках законности обеспечить стабильность и гражданский мир, преодолеть кризисную ситуацию”.1

    Чтобы поддержать пошатнувшееся доверие к себе со стороны приверженцев социализма, Горбачев повторил свою старую песню об обновлении “нашего общества в рамках социалистического выбора, на путях движения к гуманному, демократическому социализму”.2 Певцу “социализма с человеческим лицом” снова, кажется, поверили, но он и пальцем не пошевелил, чтобы как-то оправдать это доверие. Горбачев бездействовал. Почему?

    Одно мнение, принадлежащее Н.И.Рыжкову, нам известно: Горбачев не мог толком воспользоваться предоставленными ему чрезвычайными полномочиями. Вот такой он “неумелый” и “бестолковый”. Другое объяснение пассивности президента, обремененного чрезвычайными полномочиями, предлагает Д.Боффа: “Горбачев добивается особых полномочий. Однако у него не оказалось рычагов, чтобы их реализовать. И не потому, что исчезли органы или ведомства, которые должны были выполнять распоряжения, а потому, что все они находились в состоянии паралича из-за отчаянной борьбы в КПСС, в парламенте, между двумя правительствами - России и СССР, между республиками и внутри их”.3 Нам несколько иначе видится причина бездействия президента Горбачева, наделенного чрезвычайными полномочиями, но так ими и не воспользовавшегося.

    Известно, что Горбачев не предпринимал каких-либо серьезных попыток, чтобы реализовать данные ему IV Съездом народных депутатов СССР властные права. Единственное, чего он захотел и (что важно подчеркнуть) добился, несмотря на сильное сопротивление демократов, а также сепаратистского руководства России и некоторых других союзных республик,

    это - мартовский 1991 года референдум по вопросу о сохранении Союза ССР. Значит, рычаги власти у него еще были. Однако президент не только не воспользовался итогами референдума, 76% участников которого проголосовали за сохранение обновленного СССР, но в результате ново-огаревского сговора с республиканскими сепаратистами нарушил волю народа, подготовив к подписанию конфедеративный в своей основе союзный договор. Стало быть, суть дела состоит не столько в отсутствии у Горбачева рычагов власти, сколько в отсутствии у него желания привести их в действие. Более того, по нашему убеждению, возможность остановить распад страны и общества существовала вплоть до выступления гэкачепистов в августе 1991 года. Но у генпрораба был иной, разрушительный план. С учетом этого плана и следует оценивать психологический эффект предоставления Горбачеву чрезвычайных полномочий, о котором нами говорилось выше.

    Эффект этот заключался в появлении у консервативной части политической элиты новой томительной надежды на то, что президент, получив особые полномочия, наконец-то воспользуется ими с целью предотвращения распада общества и гибели СССР. Эти надежды Горбачев подогревал поручениями соответствующим лицам разработать меры на случай введения чрезвычайного положения в стране. Казалось, он созрел для нужных решений. Но то была игра, обман, применяемые с одной лишь целью: затуманить головы “консерваторам” и ослабить у них стимул к сопротивлению. Генпрораб “перестройки” получал выигрыш во времени и, следовательно, возможность еще ближе подойти к черте, за которой вводимые им перемены становились необратимыми.

    Наделение президента Горбачева чрезвычайными исполнительно-распорядительными полномочиями оправдало наихудшие прогнозы некоторых участников Съезда, связанные с опасением ослабления роли “парламента и в целом представи-

    тельных органов”.1 Это ослабление, помноженное на преднамеренную пассивность Президента СССР, державшего в своих руках все основные нити исполнительной власти, создавало ситуацию безвластия в стране, ускорявшего процесс всеобщего развала, что соответствовало изначальному и главному замыслу “реформатора”. А.С.Черняев верно угадал логику начатого Горбачевым: “режим, созданный за 70 лет, должен распасться, его надо развалить”.2 Именно ради этого “преобразователь” постарался развязать “необратимые процессы распада”.3 Еще в мае 1989 года автор Дневника писал: “Главное - это распад мифов и противоестественных форм жизни в нашем собственном обществе: распадается экономика, распадается облик социализма, идеологии, как таковой, нет, расползается федерация = империя, рушится партия, потеряв свое место правящей и господствующей, репрессивной и наказующей, власть расшатана до критической точки, а взамен нигде пока еще никакая другая не формируется. Протуберанцы хаоса уже вырвались наружу, поскольку былые грозные законы, державшие дисциплину, никто теперь не в состоянии заставить исполнять”.4

    Отсюда ясно, что чрезвычайные полномочия были необходимы Горбачеву для того, чтобы, владея единолично высшей властью и не деля ее ни с кем, посредством бездействия этой власти дать новый мощный толчок хаосу и развалу на завершающем этапе организованного и управляемого крушения СССР, его социального и государственного строя.5 Добившись

    монопольного владения этими полномочиями, президент устранял возможность легитимного применения чрезвычайных мер со стороны других органов власти, любая попытка которых в данном направлении легко могла истолковываться как противоправная, антиконституционная, что собственно и произошло с мерами, объявленными ГКЧП в августе 1991 года.

    Как видим, Горбачев, утверждая авторитарный способ правления, очень умело воспользовался предоставленными ему чрезвычайными полномочиями, намеренно не применяя их. Сидя на этих чрезвычайных полномочиях, “как собака на сене”, он усугубил в стране атмосферу безвластия, сняв последние преграды, еще как-то сдерживающие падение страны в пропасть.

    Авторитаризм Горбачева явился своеобразным, подготовительным этапом установления, можно сказать, диктаторских методов властвования, проявленных Ельциным. Горбачев создал условия (и общественно-политические и социально-психологические), позволившие Ельцину не скачкообразно, а сравнительно плавно (а потому поначалу незаметно) включить авторитарный механизм управления Россией.

    После своего избрания на пост российского президента Ельцин приступил к созданию мощного, непосредственно ему подчиненного управленческого аппарата, не подконтрольного парламенту и правительству. Формировалась структура, опираясь на которую Ельцин “накачивал мускулы” авторитарной власти, бесконтрольной и безответственной.1 Администрация российского президента вызывает в настоящее время ассоциации с “аппаратом бывшего ЦК КПСС”.2

    Усилению авторитаризма Ельцина в значительной мере способствовала практика издания президентских указов, подменившая во многих случаях правотворческую работу законодательной ветви власти. Член Конституционного суда России В.О.Лучин отмечает: “Б.Н.Ельцин, с момента своего избрания Президентом Российской Федерации, начал активные действия по отмене Конституции, коренному пересмотру законодательства. Это отвечало общей стратегии тех политических сил, которые привели его к власти: полному отказу от социализма, кардинальному изменению всего уклада общественной и государственной жизни. Не имея возможности осуществить эти цели легитимным путем и желая придать своим акциям видимость правомерности, он параллельно с существующей системой законов начал создавать систему собственных конкурирующих нормативных актов - указов”.1 Так родилось президентское указно-кулачное право. Примечательно, что роль коллективной повитухи взял на себя V Съезд народных депутатов России, проходивший в октябре 1991 года. Народные депутаты РСФСР, ошалелые от “всеобщей демократизации” и “суверенизации”, бездумно предоставили Ельцину “право издавать в течение года указы в экономической области, даже в том случае, если те не соответствовали закону, с последующим утверждением их на сессии Верховного Совета”.2 Но, как говорится, “лиха беда - начало”.

    Вскоре Ельцин, резонно опасаясь противодействия со стороны большинства народных депутатов форсированным изменениям в России, чреватым тяжелыми последствиями, стал действовать “в обход законодательства, инициируя беспрерывный поток указов, захлестнувший правовое поле Российской Федерации, что нашло свое юридическое выражение в подмене закона указом, а в ряде случаев поставило указ выше закона и даже самой Конституции”.3 В.О.Лучин, завершая анализ указной практики Ельцина, говорит: “Расширение дискреционной власти Президента, стремление преувеличивать значение Указа по отношению к Закону отражают существующую авторитаристскую тенденцию, направленную против принципа разделения властей, следовательно, и против правового государства, основанного на верховенстве Закона”.

    Обнаруживается еще один из главных источников указного “вдохновения” российского президента: наказы “дядюшки Сэма”, чьи длинные уши на этом “поприще” видны, по известному выражению, за версту. В зарубежной прессе появились сведения, согласно которым Счетная палата США, контролирующая расходование правительственными ведомствами бюджетных средств, установила, что Гарвардский институт международного развития (IID), руководимый Дж.Саксом, получил 60,4 млн долл. для “помощи” России. Из этой суммы 20 млн долл. было затрачено на “поддержку законодательной деятельности” российского правительства реформ.    С.С.Сулакшин резонно спрашивает: “Что означает эта загадочная фраза?”. И отвечает: “А вот что! Только с 1994 по 1996 год IID подготовил, написал и передал Ельцину сотни проектов указов Президента России. Соответственно, проекты превращались в Указы Ельцина и в постановления правительства Черномырдина”.2    Еще более значительную сумму (325 млн долл.), предназначенную, помимо прочего, для оплаты формирования законодательных основ в России, получило правительственное Агентство международного развития (АЮ). “В переводе на русский язык, - пишет С.С.Сулакшин,- это означает, что правовые нормативные документы, управляющие экономическими решениями в нашей стране, писались также на американские деньги”.3 Естественно, что внедрение в жизнь такого, с позволения сказать, законодательства могло быть осуществлено только посредством независимой от народа авторитарной власти.

    Ныне действующая Конституция Российской Федерации, написанная “под Ельцина”, в некоторых отношениях предоставляет российскому президенту более широкие полномочия в сравнении с теми, которые, скажем, предоставляли царю Основные законы 1906 года. Например, ст.80.2 Конституции разрешает президенту принимать своей властью меры “по охране суверенитета Российской Федерации, ее независимости и государственной целостности”, а также обеспечивающие “согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти”.1 Растянутость этих формулировок (под них при желании можно подвести любые меры) позволяет президенту, опираясь на них, обходиться без Думы и Совета Федерации при решении различных вопросов, включая дела законодательного характера, на осуществление которых по Конституции же требуется согласие обеих палат. Между тем ст. 86 Основных законов 1906 года (пусть это правило на практике и нарушалось) недвусмысленно провозглашала принцип обязательного соучастия тогдашнего парламента (Государственной Думы и Государственного совета) в законодательстве, подчеркивая, что “никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной Думы...”.1 87-я статья Основных законов, правда, позволяла императору в чрезвычайных случаях (в перерывах между занятиями Думы) законодательствовать без санкции палат. Однако потом обязательно следовало испросить их согласие на соответствующую меру. В противном случае она теряла силу. В нынешней Конституции такой оговорки нет. Аналогичную повышенную устремленность к авторитаризму наблюдаем и в сфере исполнительной власти.

    В Российской империи после реформы Совета министров в 1905 году установился порядок, по которому от главы правительства (ранее такой должности вообще не существовало) фактически не зависели министерства Военное, Морское, Иностранных дел, Императорского двора, подчиняясь непосредственно государю. Министерство же внутренних дел было подведомственным председателю Совета министров,2 значение которого (следовательно, и правительства) в системе власти было весьма существенным. Случалось, правительству удавалось добиться от царя отмены уже принятых им ранее решений.3 Взаимоотношения монарха с правительством

    строились в значительной мере на законе о Совете министров.1

    Отношения же Ельцина с правительством Российской Федерации во многом зависели и зависят не от “веления” Федерального Закона, а от президентского “хотения” (а порой даже каприза), запечатленного “указным правом”. Он “вывел силовые структуры из подведомственности Правительству. Механизм этого переподчинения прост: нормы о подведомственности Министра обороны, Министра внутренних дел, Министра иностранных дел, Председателя Федеральной службы безопасности Президенту включались в „положения" об этих органах, а сами „положения" утверждались президентскими указами. Так Президент укреплял собственные позиции и обесценивал значение Правительства”.2

    Нынешний авторитарный режим опирается на силовые учреждения, прежде всего на снаряженное современным оружием и техникой МВД, насчитывающее в своем составе, по признанию С.В.Степашина, 1,5 млн человек.3 Это очень впечатляет, если учесть, что в российской армии после ее преступно-бестолкового сокращения находится на службе 1 млн 200 тыс. человек. Выходит так, что сегодня президентская власть опасается не столько внешней угрозы, сколько внутренних протестов и волнений со стороны народа, доведенного до отчаяния либерально-демократическим беспределом. И вот тут явственно проглядывает существенное отличие авторитаризма русских монархов от новейшего российского авторитаризма. На это отличие обратил внимание А.С.Панарин. “Нашими западниками, - пишет он, - затушевывается тот разительный

    факт, что традиционалистская авторитарность, предшествующая западническим „перестройкам", всегда была более умеренной по части применения насилия, военно-полицейского и духовно-идеологического, чем сменяющая ее „просвещенная" власть носителей „нового порядка"”.1 Умеренность эта в значительной мере объяснялась присутствием в отношениях русского царя с подданными элементов патриархальности. Для них государь являлся “Царем-Батюшкой”. Они верили в царскую справедливость, в способность монарха защитить слабого от произвола сильного, одинаково заботиться о каждом, независимо от его места в обществе. “На сильного Бог да Государь”, - гласила народная поговорка. Еще в конце XIX века крестьяне верили, что царь всех “одинаково любит, всех ему одинаково жалко”. Перед нами, несомненно, идеализированный образ. Но тем не менее следует все же сказать, что на протяжении столетий существовали реальные исторические причины веры народа в царя.2 Эта вера, осознаваемая монархом, налагала на него обязанность править милостью, а не насилием.

    Что касается новейшего авторитаризма, то он не знает ничего иного, кроме насилия, лжи и обмана,3 причем не только вследствие отсутствия у него традиционной религиозно-нравственной основы властвования, разумеемой как долг служения правде и благочестию. По верному наблюдению А.С.Панарина, “правящие западники”, каковым являлся Горбачев и каковым является Ельцин, “осуществляют свои реформы, ориентируясь не на местную культуру и традицию, а на не понятный народу заемный образец. Поэтому их политика обретает форму социальной инженерии, связанной с насильственным утверждением умозрительных схем и заемных порядков сверху, авторитарными методами. Чем более удаленными от народного опыта традиций и норм национальной жизни оказываются реформаторские схемы, тем большего насилия требует их претворение в жизнь. Государство отныне прямо заинтересовано в том, чтобы лишить общество всех средств самозащиты и самоорганизации, ибо предполагается, что эти средства будут им использованы для сопротивления реформам”.1 Отсюда агрессивность нынешней власти в России. А агрессивной власти вообще, как отмечает, В.И.Большаков, “свойственна политическая игра во имя проведения реформ. Разрушительные реформы начинаются в ниспровержении духовно-нравственных объединительных начал. Материализации реформ во всех сферах общественной жизни предшествует уничтожение нравственного начала. Неосенен-ность, небожественность власти - сущность „играющих реформаторов", включая и отечественных (от Петра I и до нынешних перестройщиков). Уничтожение народа, прямое уничтожение жизни, ее качества, наступление на природу и на собственную историю как информационно-культурное поле - результат реформирования. Отрекаясь от живого прошлого, агрессивная несоборная власть может ориентироваться только на заимствование в чужом опыте. Такая власть становится чуждой для народа... Она становится космополитичной.. .”2

    Таким образом, авторитарный характер правления Горбачева и Ельцина был обусловлен содержанием проводимых ими “реформ”. А поскольку ельцинская либерально-демократическая “реформация” является прямым следствием горбачевской “перестройки”, то и авторитаризм Ельцина надо рассматривать в непосредственной, преемственной связи с авторитаризмом Горбачева. Подобная преемственная связь между Горбачевым и Ельциным прослеживается и в их политике по разрушению советской государственности, а именно ее важнейших конструкций: партии, Советов, армии и КГБ.

    М.С.Горбачев лишь на словах выступал за реформирование партии и создание многопартийной системы, в условиях которых КПСС должна была состязаться с другими партиями. На деле же осуществлялся ее настоящий погром. Стараниями А.Н.Яковлева, активно поддерживаемого генсеком, в СМИ развернулась разнузданная кампания по дискредитации КПСС. Горбачев стремился ослабить, а затем и парализовать работу Политбюро, Секретариата и ЦК.1 И это ему удалось. Так, по свидетельству А.И.Лукьянова, “уже в 1989 году после XIX партконференции фактически перестает действовать Секретариат ЦК КПСС, который раньше откликался на все существенные события в стране, оперативно определял позицию партии. На XXVIII съезде КПСС партия и ее Политбюро приобретают по существу федеративную структуру. Серьезно нарушается принцип демократического централизма”.

    Главный свой удар “руководитель партии” наносит “по штабам, всему аппаратному люду”.3 Как верно заметил В.И.Болдин, “работники органов управления были отданы на заклание, и слово „аппаратчик" стало наиболее ругательным во взбудораженном обществе”.4 По указанию генсека было произведено резкое сокращение аппарата, заметно снизившее эффективность его деятельности.5 А если учесть, что нити реального управления страной находились в руках партийного аппарата, то не составит труда сообразить, куда метил главный прораб “перестройки”. Ему мешал не только аппарат, но и партия в целом. Вот почему он вел КПСС к расколу, т.е. к ликвидации. В.И.Болдин сообщает: “В конце июня (1991 года. - Я.Ф.), как рассказывал Михаил Сергеевич, у него состоялась беседа с А.Н.Яковлевым, на которой обсуждался вопрос

    о выделении из партии леводемократического крыла и включении его в Движение за демократические реформы, которое со временем должно было трансформироваться в новую самостоятельную партию”.1 Речь, по всей видимости, шла о создании в перспективе партии по образцу западной социал-демократии. В.И.Болдин так комментирует это: “В этом не было ничего удивительного. Не справившись с обязанностями лидера той партии, в которой он вырос, М.С.Горбачев готов был довольствоваться ее частью”. Следует согласиться с тем, что здесь “не было ничего удивительного”. Однако удивительно другое, а именно то, насколько велика инерционная сила представлений о Горбачеве как деятеле, который якобы не справился с обязанностями лидера партии и главы государства, который де вследствие непоправимых ошибок или просто в результате неразумности погубил партию, государство и страну. На наш взгляд, действия Горбачева по отношению к КПСС станут понятными и объяснимыми, если видеть в нем

    не лидера, а ликвидатора партии. Тогда будет ясно, что он не ускорил падение партии, как полагает В.И.Болдин,1 а устроил это падение.

    КПСС непреодолимой преградой стояла на пути капитализации страны, и “реформатору” было ее “не объехать, не обойти, единственный выход - взорвать”. Горбачев, судя по его разговору с Яковлевым, намеревался взорвать партию изнутри, выделив из нее и сплотив тех, кто лишь формально сохранял членство в КПСС, но был привержен идеям западной социал-демократии. Таких скрытых перерожденцев в партии собралось немало. И они уже делали попытки консолидироваться. А.А.Собчак вспоминает, как    “лидеры демократического движения   в стране пытались еще летом 1990 года во время XXVIII съезда КПСС реформировать партию, разделив ее на две части: партию ортодоксальных коммунистов и социал-демократическую партию (на базе так называемой „демократической платформы" в КПСС). Если бы руководство компартии и, прежде всего Горбачев, прислушались тогда к нам, -появился бы шанс создать, на первых порах, двухпартийную систему, которая могла стать основой постепенного формирования настоящей многопартийной системы. Ретроспективно оценивая наши тогдашние предложения с позиций сегодняшнего дня, особенно ясно понимаешь, что для КПСС это был последний и, по существу, единственный шанс еще на какое-то время сохраниться у власти. Но и этот шанс был ею упущен”.2

    Эти досужие рассуждения наивны и очень далеки от реальной действительности. Случись то, о чем говорит Собчак, КПСС была бы разрушена со всеми своими организационными структурами и аппаратом. Иными словами, она прекратила бы свое существование. А в условиях падения КПСС, “демократического” разгула либеральных сил, антикоммунистического беснования в средствах массовой информации и явного

    помутнения общественного сознания объединение “ортодоксальных коммунистов” в жизнедеятельную партию - задача весьма проблематичная, а то и вовсе неразрешимая. Поэтому шанс у КПСС “на какое-то время сохраниться у власти”, о чем размышляет Собчак, относится к разряду иллюзий. К тому же Горбачев, если судить по его делам, а не по декларативным заявлениям, вряд ли помышлял о сохранении КПСС. Под видом реформирования он разрушал партию.

    Не случайно “понтийский грек” и мэр Москвы Г.Попов позднее скажет, что Горбачев внес “выдающийся вклад в устранение КПСС”.1 Однако летом 1990 года процесс разрушения КПСС хотя и зашел достаточно далеко, но для решающего (окончательного) шага в этом направлении момент еще не созрел. И, видимо, поэтому генсек-президент благоразумно не “прислушался” к нетерпеливым “лидерам демократического движения”. Лишь через год такой момент наступил, и в конце июня 1991 года Горбачев беседовал с Яковлевым по поводу “выделения из партии леводемократического крыла”. Намерение было серьезным, и Горбачев, встречаясь летом 1991 года с председателем правительства Испании Ф.Гонсалесом, откровенно говорил своему собеседнику, что “придется раскалывать партию - дальше в таком состоянии ее сохранять нельзя”.2 По А.С.Черняеву, рассказавшему в Дневнике о данной встрече, это означало “„валить" партию”.3   Впрочем, до формального раскола КПСС дело не дошло. Августовские события 1991 года позволили решить проблему радикальным образом, убрав партию с политической сцены.

    Линию на разрушение партии проводил и Ельцин. Но в отличие от Горбачева, сохранявшего за собой пост генсека до конца и разрушавшего КПСС изнутри, Ельцин, выйдя из партии, наносил удары по ней со стороны. Отсюда разные по-

    следствия для одного и другого. Лишая партию власти, медленно убивая ее, Горбачев сам терял опору своей власти, как говорится, подпиливал сук, на котором сидел. Напрасно он думал, что, сокрушив партийного монстра, останется у власти. Падение КПСС предопределяло и его падение. У Ельцина все складывалось иначе. Атака на партию, борьба против властных полномочий партийных органов давали ему возможность усилить собственную власть, что в итоге позволило ему вместе с партией свалить и Горбачева.

    В момент разрыва с КПСС, что произошло на XXVIII съезде (июль 1990 года), Ельцин вынес на обсуждение в Верховном Совете РСФСР законопроект о запрещении организационных структур компартии в армии, КГБ, милиции и других государственных структурах. Став Президентом России, он в числе первых издает указ, запрещающий первичные партийные организации в государственных учреждениях, в армии, милиции и органах безопасности. Это было “выдавливание” компартии из власти, призванное укрепить позиции “демократов”. О том, какое важное практическое значение для новой “демократической” власти имел запрет деятельности партийных организаций в государственных учреждениях и структурах, можно понять из признаний А.А.Собчака, только что избранного мэром Ленинграда: “Особенно сильное сопротивление деятельности новых органов власти оказывалось со стороны руководства силовых структур. Напомню, что по заведенному коммунистами порядку весь офицерский корпус и все руководство этих структур (МВД, КГБ, прокуратура, судебные органы, армия, внутренние и пограничные войска) формировали только из членов компартии. Неудивительно, что по отношению к демократически избранным органам власти эти люди в подавляющем большинстве были настроены или враждебно, или настороженно и занимали выжидательную позицию”.1

    Б.Н.Ельцин предпринимает крутые меры против КПСС и КП РСФСР после срыва выступления ГКЧП, издав серию указав: от 23 августа 1991 года “О приостановлении деятельности Коммунистической партии РСФСР”; от 25 августа 1991 года “Об имуществе КПСС и Коммунистической партии РСФСР” от 6 ноября 1991 года “О деятельности КПСС и КП РСФСР”.1 Оценивая данные указы, В.О.Лучин говорит: “Этими актами вопреки действующей тогда Конституции, законодательству и международным пактам о политических и социальных правах человека и гражданина приостанавливалась деятельность названных организаций, а затем прекращалось функционирование партий, объявлялся роспуск их руководящих структур и конфисковывалось имущество, находящееся в собственности и владении КПСС и КП РСФСР. Взяв на себя ответственность решить судьбу партии, Президент России присвоил себе дискреционную власть, основанную на преобладании целесообразности над законностью, и для достижения поставленной цели использовал не предусмотренные законом меры и санкции в отношении политической партии. Подобные действия высшего должностного лица России означали игнорирование

    им конституционного принципа разделения властей, вторжение Президента в сферы законодательной и судебной властей”.1 По поводу ноябрьского указа российского президента “О деятельности КПСС и КП РСФСР” А.И.Лукьянов как юрист замечает: “Президент Российской Федерации в пределах полномочий, предоставленных ему Конституцией и законами, не имел никакого права запрещать Коммунистическую партию России и уже тем более Коммунистическую партию Советского Союза. До декабря 1991 года прямое упоминание о КПСС содержалось в тексте Конституции СССР. Партия была официально зарегистрирована и только Верховный суд (но ни в коем случае не президент) был вправе решать ее судьбу”.

    Юридические детали, о которых рассуждают А.И.Лукьянов и В.О.Лучин, несмотря на их бесспорность, если и будут иметь какое-то реальное значение, то в будущем, а не сейчас, когда господствует не сила права, а право силы, что нередко демонстрирует нынешний российский президент.

    Следовательно, есть достаточные основания утверждать, что в гибели КПСС повинны двое - Горбачев и Ельцин. Сначала Горбачев ослабил партию, а потом вместе с Ельциным ликвидировал ее.

    Уничтожая партию, Горбачев и Ельцин подрывали устои власти и государственности, на которых держался СССР. Поначалу казалось, что это не вызовет больших потрясений, поскольку властные полномочия КПСС должны были перейти к Советам. В борьбе с компартией появился старый лозунг: “Вся власть Советам”. Но это был лишь политический маневр. “Демократы”, покончив с КПСС, упразднили и Советы. В ликвидации советской власти “заслуги” Горбачева и Ельцина

    неоспоримы. Правда, если послушать некоторых современных политологов, то можно подумать, что и ликвидировать тут по сути было нечего. В.А.Никонов, например, считает, что система Советов “изначально утопична и неработоспособна. В реальной жизни советская власть никогда не существовала. Попытка ее введения после 1917 г. провалилась. Система Советов на деле практически сразу же была заменена железобетонной конструкцией партаппарата. Именно он был государством, а не Советы, которые выполняли роль фигового листочка. Нет никаких оснований полагать, что новая попытка их внедрения принесет другой результат”.1

    В некотором роде неловко напоминать такому известному столичному политологу, как В.А.Никонов, что Советы - не изобретение большевиков. Они, по справедливому замечанию А.Г.Кузьмина, “были рождены творчеством масс, и в них, по существу, восстанавливалась традиционная славянская форма самоуправления, строящаяся снизу вверх”.2 Действительно, Советы исторически восходят ко временам общинно-вечевого демократизма, характеризовавшего политическую жизнь Древней Руси.3 То была эпоха непосредственной демократии, когда различные “советы”, “думы”, “веча” заправляли жизнью “городовых волостей”, или городов-государств.4 Названные институты выступали в качестве средства социально-

    политической самоорганизации народных масс и в то же время являлись органами народовластия. Шли годы, десятилетия, века, но тяга народа разрешать вопросы жизни коллективным разумом, всем миром не исчезала и, приноравливаясь к историческим переменам, проявлялась то в виде “братчин” и сельских мирских сходов, то в виде соборов (общеземских советов) или казачьих “кругов”. Неудивительно, что в период революции 1905-1907 годов Советы рабочих, крестьянских солдатских, матросских, казачьих депутатов стали возникать самопроизвольно на основе многовекового народного общественно-политического опыта. Они появились в Петербурге, Москве, Иваново-Вознесенске, Киеве, Екатеринославе, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону, Одессе, Твери, Николаеве, Самаре, Баку, Новороссийске, Саратове, Чите, Красноярске и других городах.

    В ходе Февральской революции 1917 года Советы были созданы, можно сказать, повсеместно. Уже в марте 1917 года только в губернских и уездных городах и промышленных центрах возникло около 600 Советов рабочих и солдатских депутатов. А накануне Октябрьской революции всего насчитывалось 1429 Советов, в том числе 706 Советов рабочих и солдатских депутатов, 235 Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 33 Совета солдатских депутатов, 455 Советов крестьянских депутатов. Депутаты избирались общими собраниями на предприятиях, в воинских частях, на волостных и сельских сходах. Столь быстрое строительство Советов по всей России несомненно говорит об их соответствии народным представлениям о коллективном, соборном характере власти.

    Необходимо отметить, что Советы обладали огромными властными возможностями. Приведем лишь одно авторитетное свидетельство современника на этот счет. Военный министр Временного правительства А.И.Гучков в начале марта 1917 года писал начальнику штаба Верховного Главнокомандующего М.В.Алексееву: “Прошу верить, что действительное

    положение вещей таково: 1) Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, т.к. войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Временное правительство существует лишь, пока это допускается Советом рабочих и солдатских депутатов. В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным давать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета”.1

    Октябрьская революция провозгласила Советы единственной властью в стране. В постановлении Второго Всероссийского съезда Советов, адресованном губернским и уездным Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, говорилось: “Вся власть отныне принадлежит Советам. Комиссары Временного правительства отстраняются. Председатели Советов сносятся непосредственно с революционным Правительством”.2 Первая статья Конституции РСФСР, принятой 10 июля 1918 года Пятым Всероссийским съездом Советов, гласила: “Россия объявляется республикой Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам”.

    Следует подчеркнуть, что Советы не находились в непримиримой оппозиции к существовавшему земскому и городскому самоуправлению. Они скорее представляли собой новую форму местного самоуправления. Содержание их деятельности (за исключением классового подхода) не являлось чем-то полностью несовместимым с деятельностью прежних земств и городских дум. Значительный интерес в данной связи имеет ответ Народного Комиссариата Внутренних Дел (январь

    1918 года) на многочисленные вопросы с мест насчет того, как поступать с земствами и думами: “При существовании Советов земским и городским самоуправлениям не должно быть места. Там, где органы самоуправления не наши, где они выступают против Советской власти, они должны быть распущены, а где они работают с Советами, должны слиться с ними, дабы не было двух однородных органов, ведающих одной и топ же работой (курсив наш. - Я.Ф.). Ликвидация самоуправления должна производиться постепенно, по мере того, как Совет овладевает той работой, которая до сих пор лежала на органах самоуправления (курсив наш. - Я.Ф.). При этом весь технический аппарат и касса переходят в руки Советов... Совет не отказывается от работников прежних самоуправлений, поскольку они идут с Советами. Последние продолжают вести свою работу в соответствующем отделе Советов” (курсив наш. - И. Ф.).1

    Стало быть, дореволюционные органы земского и городского самоуправления могли сливаться с Советами, поскольку были однородны с ними, а Советы овладевали их работой и включали в свой персонал “работников прежних самоуправлений”. Все это говорит о том, что Советы находились с земствам и думами в определенной преемственной связи.

    В.И.Ленин возлагал большие надежды на Советы, в которых он усматривал средство радикальной переделки старого чиновничьего государственного аппарата и замены его “истинно демократическим аппаратом”, представлявшим собой организованное и вооруженное большинство народа. В Советах он видел “предоставление почина и самостоятельности большинству народа не только в выборе депутатов, но и в управлении государством, в осуществлении реформ и преобразований”.2 По Ленину, “власть Советам - это значит полная передача управления страной и контроля за хозяйством ее рабочим и крестьянам, которым никто не посмел бы сопротивляться и которые быстро научились бы на опыте, на своей собственной практике научились бы, правильно распределять землю, продукты и хлеб”.1 Инициатива революционных масс в Советах есть “нечто величественное, могучее, непреоборимое”. В.И.Ленин высказал эти слова за месяц до Октября. После Октябрьской революции в силу объективных обстоятельств он несколько переменил свою точку зрения на Советы как органы самодеятельности трудящихся масс. Выступая 19 марта 1919 года на VIII съезде РКП(б), Ленин сказал: “Бороться с бюрократизмом до конца, до полной победы над ним можно лишь тогда, когда все население будет участвовать в управлении. В буржуазных республиках это было не только невозможно: этому мешал самый закон. Самые лучшие буржуазные республики, как бы демократичны он ни были, имеют тысячи законодательных помех, которые препятствуют участию трудящихся в управлении. Мы сделали то, что этих помех у нас не осталось, но до сих пор не достигли того, чтобы трудящиеся массы могли участвовать в управлении, - кроме закона, есть еще культурный уровень, который никакому закону не подчинишь. Этот низкий культурный уровень делает то, что Советы, будучи по своей программе органами управления через трудящихся, на самом деле являются органами управления для трудящихся через передовой слой пролетариата, но не через трудящиеся массы. Здесь перед нами задача, которую нельзя решить иначе, как длительным воспитанием. Сейчас эта задача для нас непомерно трудна, потому что, как мне не раз случалось указывать, слой рабочих, который управляет, непомерно, невероятно тонок. Мы должны получить подмогу. По всем признакам такой резерв внутри страны растет. Громадная жажда знаний и громадный успех образования, достигаемый чаще всего внешкольным путем, -гигантский успех образования трудящихся масс не подлежит ни малейшему сомнению. Этот успех не укладывается ни в

    какие школьные рамки, но этот успех колоссален. Все признаки говорят за то, что в близком будущем мы получим громадный резерв, который займет места слишком надорвавшихся на работе представителей тонкого слоя пролетариата”.1

    К сожалению, сделать Советы органами управления “через трудящихся” так и не удалось. Более того, Советы перестали быть (если не полностью, то в значительной мере) органами управления “для трудящихся”. Как справедливо заметил А.Г.Кузьмин, “гражданская война, межнациональные конфликты, иностранная интервенция неотвратимо вели к диктатуре либо правой, либо левой. А диктатура также неотвратимо ведет к обособлению Власти от общества”.2 К этому надо добавить еще один существенный фактор - внешнюю опасность, исходившую от стран западного капиталистического мира. Советская Россия жила как будто в осажденном лагере, ожидая с часу на час нападения извне.3 Чтобы устоять, надо было собрать воедино все силы и ресурсы. Такое было по силам только авторитарной власти. Она и создала мобилизационное тоталитарное общество государственного капитализма,4 успешно осуществившее техническую революцию, которая предопределила победу России над Германией в Великой Отечественной войне/ Тоталитаризм и Советы как органы самоуправления народа несовместимы друг с другом. Утверждение тоталитарной системы выхолащивало подлинную суть советской власти, превращая Советы в фасад, скрывающий господство партийной номенклатуры. В таком ущербном состоянии они находились вплоть до горбачевской “перестройки”, когда

    демократы выдвинули лозунг “Вся власть Советам!”.1 Этот лозунг пробудил русский народ от политической спячки. И он поверил демократам, не разгадав их лживость и не поняв того, что данный лозунг они использовали в борьбе с КПСС, тогда как о соединении власти с народом и не помышляли. Советская власть им была не нужна, поскольку не вписывалась в буржуазную реставрацию. Вот почему либерал-демократы следом за компартией ликвидировали и Советы. Своими “реформами” Горбачев в значительной мере облегчил им эту ликвидаторскую задачу.

    В.А.Медведев, один из самых приближенных к Горбачеву разработчиков “перестроечных” идей, рассказывает о том, как созревал план политических “преобразований” в СССР. Он отмечает различие взглядов по вопросу, “какой должна быть новая модель политической системы”. В руководстве по этому поводу шли горячие споры. “Лукьянов носился с идеей „Республики Советов". Яковлев и Шахназаров склонялись к президентской системе. Болдин, как обычно, сохранял таинственную неопределенность. Что касается меня (Медведева. — И.Ф.) то, не отвергая в принципе президентскую систему, я стоял за такую модель: партия как политическая организация ведет борьбу на выборах за большинство в Советах, опираясь на это большинство, получает мандат на формирование правительства как высшего исполнительного органа, ответственного перед представительным органом. Лидер партии становится главой правительства. Это та система, которая существует в большинстве стран Запада. Замысел Горбачева оказался иным: превратить Советы в постоянно действующие органы, учредить посты председателей Советов всех уровней как высших должностных лиц, имея в виду, что руководитель партийной

    организации соответствующего уровня, а в стране - лидер партии, избирается председателем соответствующего Совета. ...Насколько я мог уловить, вариант Горбачева был продиктован стремлением поднять роль Советов, превратить их в действительно работающие органы народной власти”.1

    Жаркие споры вокруг “новой модели политической системы”, о которых говорит В.А.Медведев, оказались пустой тратой времени и сил, поскольку к “моменту коллективного обсуждения структуры государственных органов - этого главного вопроса политической реформы - у Горбачева представления уже прочно сложились, и повернуть его было трудно или скорее всего невозможно”.2 Как и следовало ожидать, Горбачев поступил так, как задумал. Значит, у него была твердая уверенность в том, что делать нужно именно таким образом, а не иначе. Откуда эта уверенность? Она, полагаем, не могла возникнуть неожиданно, случайно. По-видимому, у Горбачева имелся план политического переустройства страны. Остается только догадываться, кто разработал этот план... Ясно лишь одно: это был хорошо продуманный план, предусматривающий постепенность, а также определенную последовательность действий “реформатора”. И здесь необходимо сказать, что В.А.Медведев, на наш взгляд, не уловил (или сделал вид, что не уловил) настоящий смысл горбачевского варианта политической “реформы”, пафос которой заключался не столько в повышении роли Советов и превращении “их в действительно работающие органы народной власти”, сколько в ослаблении властных функций партии. Ему, по большому счету, были чужды и Советы и КПСС.

    Генсек боролся с собственной партией, опираясь на Советы, которые для этого надо было усилить, т.е. сделать реально действующими властными структурами. Перераспределяя властные полномочия между КПСС и Советами, Горбачев, естественно, стремился не потерять контроль над уходящей к

    Советам властью. Отсюда понятно его желание занять пост Председателя Верховного Совета СССР. Впрочем, В.И.Болдин приводит другую причину стремления генсека возглавить Советы. Он пишет: “М.С.Горбачев все больше убеждался, что так любимые им поездки за рубеж, переговоры с руководителями других государств для него, как генсека, не очень приемлемы. Не устраивало это и западных партнеров. Поэтому, нарушая данное ранее обещание не занимать двух постов, Михаил Сергеевич начинает теоретическую подготовку и практическую работу для избрания себя лидером государства”.1 Не отвергая соображения В.И.Болдина и допуская присутствие названных им побуждений у Горбачева, все же заметим, что основным здесь был вопрос не представительства, а власти.

    Движимый стремлением сохранить за собой всю полноту власти и обезопасить себя и “перестройку” со стороны партии, “реформатор” остается также Генеральным секретарем ЦК КПСС, совмещая две высшие должности. “Взять” его теперь или остановить “перестройку” становилось намного сложнее, чем раньше.

    В.И.Болдин рассказывает, как Горбачев умело провел операцию по совмещению двух постов: “Сначала проблема обсуждается в узком кругу доверенных лиц, затем среди членов Политбюро ЦК. И выясняется, что все только и ждут такого решения. Договариваются даже до того, что перестройка идет кувырком потому, что Верховный Совет СССР не возглавляет лидер партии. В общем, получив согласие или, точнее, не получив серьезных возражений, М.С.Горбачев приступает к новому этапу подготовки избрания - агитации среди членов ЦК”. И он делает хитрый ход: “Приглашает значительную группу секретарей ЦК союзных республик, крайкомов и обкомов партии и выдвигает идею о том, что в условиях демократии партийные лидеры должны возглавить и Советы. Причем сделать это необходимо на всех уровнях. В цивилизованных

    странах, говорил Горбачев, правящая партия выдвигает президентом или председателем правительства своего лидера. Нам негоже отступать от демократических традиций. Следует перестроить руководящие органы и в центре и на местах. В сложных условиях политической борьбы мы не должны потерять рычаги управления в государстве. Секретарям предлагается выставить свои кандидатуры для избрания в советские органы. Сообщение вызвало некоторое недоумение секретарей. Они не против такого шага со стороны Горбачева, но зачем нужно это им? В зале заседаний наступает молчание. Кто-то пытается выступить; смысл такой, что предложение надо продумать и не стоит спешить. Чувствуется, что секретари не готовы „брать" власть в Советах. Для одних это лишние хлопоты, для других опасение - а вдруг не выберут? Короче говоря, поддержки явной нет. Даже несколько одобрительных голосов не меняют общее настроение. Но умение уговорить людей доведено у Горбачева до высшей степени искусства. Он говорит так пленительно и азартно, глаза его полны искренности, в голосе столько уверенности в необходимости этого, что секретари начинают колебаться. Я чувствую, как они примеряют свои обязанности с обязанностями руководителей советских органов, и понимаю, что сопротивление сломлено. Даже если кто-то и не захочет занимать два поста, то он с радостью согласится, чтобы генсек был Председателем Верховного Совета, только бы его не трогали. А для других теперь просто необходимо, чтобы генсек, как и они, возглавлял два органа. Эта „простенькая" операция, длившаяся три часа и стоившая ему, как делился Горбачев, „мокрой спины", закончилась успешно, чистой победой”.1

    С виду “„простенькая" операция” преследовала далеко идущие цели, решая задачи текущего момента и перспективы. С точки зрения "потребностей" дня важно было добиться от первых секретарей республиканских, краевых и областных

    партийных комитетов поддержки притязаний Горбачева на пост Председателя Верховного Совета СССР, а также уговорить их избираться главами Советов, распространив такую практику на первых секретарей других уровней. Это позволяло начать перегруппировку во власти, выгодную Горбачеву. Вводя новый порядок избрания секретарей комитетов председателями Советов, он получал дополнительные возможности воздействия на персональный состав партийного руководства. Каждый уклоняющийся от избрания в Советы партийный лидер, а тем более провалившийся на выборах мог быть в любой момент объявлен руководителем, лишенным доверия народа с вытекающими отсюда последствиями по занимаемой должности. Горбачев, следовательно, теперь еще эффективнее влиял на расстановку партийных кадров: сажал в кресла первых секретарей ЦК союзных республик, крайкомов и обкомов своих людей, избавляясь от руководителей старой партийной закалки, сомневающихся в благом характере “перестройки”. Это соответствовало общей кадровой политике Горбачева, стремившегося, по словам Анат.А.Громыко, “повсюду расставить новых людей, убрать старые и часто опытные кадры”.1 В результате партия становилась более послушной, пусть даже не на длительный срок. Ведь генпрорабу важно было выиграть время, чтобы разрушительные процессы приобрели необратимый ход. Сам же Горбачев, заняв пост Председателя Верховного Совета СССР, усилил личную власть и сделал ее менее зависимой от Политбюро и ЦК. В стране складывалась ситуация, похожая на двоевластие КПСС и Советов. Эта ситуация позволяла Горбачеву некоторое время успешно балансировать между Политбюро и ЦК, с одной стороны, и Верховным Советом и Съездом народных депутатов - с другой.

    Последующая логика “перестройки” поворачивала Горбачева не только против КПСС, но и против Советов. Доверенные лица из его ближайшего окружения, улавливающие желания своего патрона, разработали идею перехода “к принципам традиционной парламентской системы с сохранением „советских элементов" лишь в отношении местных органов”.1 Эта идея реализовывалась в процессе реформирования Верховного Совета СССР на парламентской основе и учреждения по западному образцу института президентства, чужеродного советской системе. Горбачев покинул Советы и сел на должность Президента СССР. Этот переход он осуществил, конечно, не для того, чтобы оставить власть за Советами, а обеспечить себе титульные функции главы государства. Став президентом, Горбачев сосредоточил в своих руках “беспредельную власть”,2 не зависимую от КПСС и Советов, больше того, потенциально и отчасти реально направленную против КПСС и Советов. Ликвидация партии и советской власти становилась

    делом времени.

    Примеру Горбачева последовали руководители союзных республик, в частности Ельцин, избрание которого Президентом Российской Федерации ускорило падение советской власти в России. Но падение это случится позже. А пока, если не с одобрения, то с попустительства Горбачева, пошло наступление на местные советские органы. Весной 1991 года в России на смену исполкомам местных Советов вводится “местная администрация”, которая хотя и была подотчетна местным Советам и другим вышестоящим исполнительным и распорядительным организациям, но “не являлась органом соответствующего местного Совета, в отличие от прежних исполкомов, которые юридически считались исполнительными и распорядительными органами Советов”.3 Начинается внедрение муниципальной системы управления западного типа. “Авангардную” роль в данном процессе играли Москва и Ленинград, откуда на Россию накатывались мутные волны “демократии”, поднятые горбачевской “перестройкой”. А.А.Собчак рассказывает: “Когда весной 1991 года в Верховном Совете России... возникла идея учредить пост президента России и провести президентские выборы, я выдвинул идею провести одновременно выборы жителями города его мэра, который бы нес полную ответственность за состояние дел в городе. Подобных взглядов придерживался и Г.Х.Попов, возглавлявший тогда Московский городской Совет. Работа во главе представительного органа убедила нас, что нельзя изменить ситуацию к лучшему без новой концепции исполнительной власти: сильной и независимой от меняющегося настроения, капризов и фракционной борьбы депутатского корпуса (курсив наш. — И.Ф.). К тому же перед нами стояла задача восстановления управляемости самыми крупными городами России. Проблемы Москвы и Ленинграда были схожие, поэтому предложенные нами рецепты их решения в принципе были одинаковые. По договоренности с Б.Н.Ельциным нам удалось провести через Верховный Совет России решение о выборах, в порядке эксперимента, населением Москвы и Ленинграда первых мэров этих городов одновременно с выборами первого президента России”.1 Значит, Собчаку, как и другим демократам, нужна была исполнительная власть, не зависимая от воли народных избранников, т.е. не подконтрольная народу. Смысл стремления к ней совершенно прозрачен: лишь такая власть могла обеспечить буржуазное реформирование советского общества. Обращает на себя внимание причастность Ельцина к решению вопроса о выборах мэров Москвы и Ленинграда, без согласия которого этот вопрос на Верховном Совете не только не мог быть рассмотрен положительно, но даже и поставлен. Со всей очевидностью в данном случае проявляется стремление Ельцина заменить городские Советы мэриями, упразднив советскую власть, мешающую изменить, по выражению Собчака, “ситуацию к лучшему”. Дальнейшие события показали, что это “изменение ситуации” есть упразднение существующего общественно-политического строя и создание взамен “открытого общества”, приверженного буржуазным ценностям. А что же Горбачев, у которого, что называется, “под носом” в Москве затевались антиконституционные изменения государственной власти? Он бездействовал и тем самым поощрял беззакония демократов, становясь по существу соучастником ползучего государственного переворота в России. Быть может, ему не хватало сил, чтобы удержать в конституционных рамках группу демократических заводил в России? Так, кстати, и думают некоторые деятели, в частности А.А.Собчак, утверждающий, будто “процесс демократизации страны происходил в 1990-91 годах не столько по воле Горбачева, сколько вопреки его позиции и действиям. Он бы и рад его остановить, но этот процесс уже вышел из-под контроля руководства страны”.1 Собчак явно недооценивает Горбачева.

    Люди, близко знавшие его, свидетельствуют о непомерной власти генсека-президента, позволявшей ему практически делать все.1 Что касается “руководства страны”, то оно вплоть до августовских событий 1991 года обладало достаточными силами, чтобы остановить развал страны. Поддержи Горбачев гэкачепистов - карта демократов была бы битой. Показательна реакция республиканских лидеров на действия ГКЧП, о чем вспоминает и Собчак: “Все без исключения руководители союзных республик (даже Назарбаев, который всегда держался независимо) в эти критические часы и дни заняли выжидательную позицию - ни один из них не выступил публично с осуждением заговорщиков и с поддержкой Горбачева”.2 “Руководители союзных республик” вели себя так потому, что хорошо знали возможности “заговорщиков”.3

    Итак, Горбачев мог положить предел антисоветским акциям Ельцина, но не сделал этого, поскольку сам вел дело к тому, чтобы ликвидировать Советы. Последний свой удар по Советам он нанес в начале сентября 1991 года, распустив Съезд народных депутатов СССР.

    Разрушение Советов, начатое Горбачевым, завершил Ельцин. Мы уже видели, как российский лидер старался усилить исполнительную власть и ослабить Советы.4 После подавления гэкачепистов с его стороны последовали еще более активные действия по упразднению советской власти. 22 августа 1991 года президент РСФСР “издал Указ (дополненный 30 сентября), согласно которому все звенья исполнительных органов вошли в единую систему исполнительной власти (исполнительная вертикаль) Российской Федерации. Осенью 1991 года были приостановлены, а затем отменены выборы глав местных администраций (их стали назначать руководители регионов). Низовую исполнительную власть вывели из-под контроля Советов. Одновременно многое было сделано для того, чтобы не сложилось единой системы представительных органов („советской" вертикали) и чтобы каждый уровень власти функционировал сам по себе”.1

    Советы пали в неравной борьбе с президентской властью в конце сентября - начале октября 1993 года. Среди исследователей существует мнение, согласно которому схватка между Верховным Советом РСФСР и Президентом РСФСР была преимущественно обусловлена борьбой за власть в правящей верхушке. В одном из новейших изданий читаем: “Взаимные претензии и грубые обвинения враждующих сторон дошли до такой степени, в результате которой Б.Н.Ельцин назвал действия сторонников Советов  и Конституции „фашистско-коммунистическим мятежом", в ходе которого „сомкнулась свастика с серпом и молотом", а председатель Верховного Совета Р.И.Хасбулатов был столь же резок в своих выражениях: „Елыдинский режим - это фашистский режим" и т.д. В создавшейся ситуации для неискушенного читателя, уже не говоря об ученых, было ясно, что речь идет в данном случае не о серьезных политических целях, а главным образом о борьбе за власть. А эта идея облекалась в оболочку схватки якобы истинных сторонников и ярых противников реформ. К сожалению, факты однозначно говорят о том, что ни законодательная, ни исполнительная власть, кроме захвата всей власти, иных целей на данном этапе и не преследовали”.1

    Рассуждать так - “за деревьями не видеть леса”. Помимо верхушечной борьбы за власть, было еще и другое, несравненно более важное в плане исторического развития России. После начала “шоковой терапии” по Гайдару и “ваучеризации” по Чубайсу столкновение Верховного Совета с президентом, независимо от идейного настроя отдельных политических деятелей, означало (в конечном счете) столкновение двух взаимоисключающих систем: системы социалистического хозяйствования и капиталистического, системы советского народоправства и буржуазного парламентаризма. Не случайно в известном Указе Президента Российской Федерации № 1400 от 21 сентября 1993 года “О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации” обвинение Верховного Совета в “прямом противодействии осуществлению социально-экономических реформ” стоит на первом месте. В Обращении к гражданам России 21 сентября 1993 года Ельцин говорил: “Наиболее вопиющей является так называемая „экономическая политика" Верховного Совета. Его решения по бюджету, приватизации, многие другие усугубляют кризис, наносят вред стране”.3 Меры, на которые пошел президент, - единственный, по его словам, “путь защиты реформ, еще слабого российского рынка”.1 В письме Ельцина Генеральному секретарю ООН Бутросу Гали от 22 сентября 1993 года “выражена надежда на то, что международное сообщество отнесется с пониманием к необходимости предпринятых мер, которые были мотивированы желанием защитить демократические перемены и экономические реформы”.2

    Указом № 1400 в Конституцию РСФСР вносились изменения и дополнения, радикальным образом меняющие политический характер высшего органа законодательной власти. Обращаясь к “россиянам”, Ельцин заявил: “Облеченный властью, полученной на всенародных выборах в 1991 году, доверием, которое подтверждено гражданами России на референдуме в апреле 1993 года, я утвердил своим указом изменения и дополнения в действующую Конституцию Российской Федерации. Они касаются главным образом федеральных органов законодательной и исполнительной власти, их взаимоотношений на основе принципа разделения властей. Высшим органом законодательной власти становится Федеральное Собрание Российской Федерации - двухпалатный парламент, работающий на профессиональной основе. Выборы назначены на 11-12 декабря 1993 года. Подчеркну, это не досрочные выборы Съезда и Верховного Совета. Создается совершенно новый высший орган законодательной власти России” (курсив наш. - Я.Ф.).3 По Ельцину, “с этого момента Россия вступает в новую эпоху. Мы сдираем, счищаем с себя последние остатки грязи, вранья и фальши, накопившиеся за семьдесят с лишним лет... Отнюдь не всегда действия власти должны выглядеть красиво. Но это касается и некоторых политических ситуаций”.4 Последняя мысль звучит и в Обращении: “Безопасность

    России и ее народов - более высокая ценность, чем формальное следование противоречивым нормам, созданным законодательной властью, которая окончательно дискредитировала себя. Наступило время самых серьезных решений”.1 Так целесообразность восторжествовала над законом. Ельцин, желая счистить с себя “последние остатки грязи”, сел в нее, можно сказать, по уши.2

    Расстреляв из танковых орудий Белый дом, разогнав Съезд народных депутатов РСФСР и Верховный Совет РСФСР, Ельцин издает несколько указов, покончивших с советской властью. Указ от 9 октября 1993 года “О реформе представительных органов власти и органов местного самоуправления в Российской Федерации” предписывал следующее: “Исполнительно-распорядительные функции, закрепленные законодательством Российской Федерации за Советами народных депутатов краев, областей, автономной области, автономных округов, городов федерального значения, осуществляются администрацией соответствующего субъекта Российской Федерации”. Отныне “деятельность районных в городах, городских в районах, поселковых, сельских Советов народных депутатов прекращается, их функции выполняет соответствующая администрация”.3

    “Разрушение системы Советов было завершено Указом от 22 октября 1993 года „Об основных началах организации государственной власти в субъектах Российской Федерации", которым утверждалось специальное Положение, фактически отменявшее действовавший ранее Закон РСФСР „О краевом, областном совете народных депутатов и краевой, областной администрации". Положение предусматривало, что областные

    органы власти, создаваемые взамен Советов, действуют на постоянной основе, состоят из 50 депутатов и должны впредь именоваться „думами" или „собраниями". К функциям „дум" и „собраний" было отнесено утверждение соответствующего бюджета и "контрольные функции представительного органа". Только это и осталось от местных органов государственной власти! Глава областной администрации непосредственно переподчинялся Правительству и Президенту Российской Федерации”.

    Так усилиями Горбачева и Ельцина была ликвидирована советская власть в России, едва начинавшая освобождаться от партийных пут и преображаться в подлинное народовластие. Советы выпадали из общественно-политической системы, навязываемой нашей стране этими “реформаторами”. Более того, они неизбежно должны были стать на пути капитализации России, что и произошло, как только обозначились результаты “шоковой терапии” по Гайдару и “ваучеризации” по Чубайсу. Взаимоотношения новой власти с Советами приобрели классическую определенность: кто кого. Победила президентская сторона. Путь в капитализм, казалось, был открыт.

    Внешне исторический нонсенс состоял в том, что народная власть уничтожалась армией, считавшейся плоть от плоти народной. Но это только внешне, поскольку Советская армия была уже совсем не та, что прежде, в доперестроечные времена. В период “реформаторства” Горбачева и Ельцина армию существенным образом ослабили, дискредитировали, деморализовали и разложили.2 Начало всем армейским бедам положил Горбачев.

    По наблюдениям В.И.Болдина атака на армию началась “на первом Съезде народных депутатов СССР и продолжалась в течение четырех лет. Это привело к тому, что людей в военной форме нередко физически и морально оскорбляли, над

    ними издевались, были даже случаи избиения военнослужащих, в том числе офицеров. В обстановке унижения и оскорбления защитников страны Главнокомандующий Вооруженными Силами Советского Союза, Президент СССР не выполнил своего прямого долга - не защитил армию. Более того, он страшился армии, не верил ей и приложил немало стараний, чтобы ослабить ее и лишить авторитета”.1 Горбачев отдал армию „на съедение" средствам массовой информации и парламентариям-демократам Союза.2 Он “„воевал" с армией, создавал для военных обстановку недоброжелательности. Против высшего  руководства армии  был  открыт активный  фронт борьбы”.   Главный прораб “перестройки” испытывал страх перед армией и ненавидел ее потому, что хорошо отдавал отчет о сути своей деятельности, предательской по отношению к стране и народу. Но ему удалось если не запугать армейское высшее руководство, то сковать его волю к активному сопротивлению, оставляя возможность лишь пассивного протеста, вроде прошения об отставке.  В  качестве примера назовем маршала С.Ф.Ахромеева, который незадолго до августовских событий 1991 года “подал заявление президенту о своем уходе и откровенно сказал, что в сложившихся условиях третирова-ния его, шельмования военных, поспешного, непродуманного, а главное, одностороннего разоружения не имеет право занимать пост рядом с президентом и не будет участвовать в разрушении армии и государства”.4

    Оценивая обстановку, сложившуюся вокруг Советской Армии в годы “перестройки”, и причины остервенелых нападок демократов на военных, С.Ф.Ахромеев писал: “До лета 1989 года Вооруженные силы критиковались за отдельные „недостатки": „дедовщину", грубость и нечуткость командиров, якобы некомпетентность высшего командного состава.

    Сигнал к открытой кампании, направленной против Вооруженных Сил, подал журнал „Огонек", опубликовав в августе 1989 года большое интервью академика А.Д.Сахарова, в котором он тогда впервые сказал, что Советская Армия сегодня — источник опасности военного переворота. После этого развернулась настоящая истерия. „Огонек", „Московские новости", „Аргументы и факты", „Комсомольская правда" подхватили, раздули и оснастили деталями это ни в чем не обоснованное обвинение. Началась широкомасштабная и систематическая дискредитация армии и флота Советского Союза, которая с тех пор велась беспрерывно. Причины этой кампании вскрыть было не так уж трудно. К середине 1989 года в стране сформировались политические силы, которые вступили в борьбу с КПСС за власть. После I съезда народных депутатов и выборов на нем Верховного Совета СССР этим силам стало ясно: в высших органах власти государства они большинства не имеют и получить его не могут. Их программа демонтажа социалистического общества не получит одобрения в органах власти, где большинство им не принадлежит. Значит, предвидится длительный путь борьбы. В ходе ее предстоит скомпрометировать высшие органы власти в глазах народа и заменить их. Однако при этом руководство „новых демократов" вынуждено было постоянно возвращаться к мысли о том, что в этой борьбе за власть на их пути непреодолимой преградой окажутся Вооруженные Силы, КГБ СССР и МВД СССР. Их высший командный состав предан государственным органам власти. Они защищают конституционный строй и не позволят насильственно изменить его. Преграда огромная, ее обойти нельзя. Вывод был только один: необходимо преграду разрушить. Именно поэтому в довольно короткий срок развернулась довольно согласованная кампания, направленная на разложение армии и флота. Обстановка позволяла им это сделать. В соответствии с принятыми в конце 1988 года решениями уже осуществлялось сокращение численности личного состава Вооруженных Сил, а также военного бюджета. Они были крупны-

    ми. Численность личного состава сокращалась на 500 тыс. человек (на 12%), военный бюджет - более чем на 7,0 млрд. рублей (почти на 9%). Такие большие сокращения необходимо было провести организованно и планомерно. И это была нелегкая задача. Однако вокруг этих сокращений развернулась настоящая свистопляска. „Новые демократы" требовали еще больших сокращений как численности личного состава, так и военного бюджета. Особенно активно с такими требованиями выступали в 1989 году академик Г.А.Арбатов и народный депутат СССР В.Н.Лопатин. Но без неизбежной в этом случае дезорганизации армии и флота и снижения их боевой готовности новых, более крупных сокращений в течение одного года осуществить было невозможно. ...В это время „новыми демократами" вводилась в действие целая программа, предусматривающая разложение Вооруженных Сил, которая была немедленно подхвачена так называемыми независимыми средствами массовой информации”.1

    Одним из носителей “программы разложения Вооруженных Сил” был, как явствует из слов С.Ф.Ахромеева, академик Г.А.Арбатов - знаковый деятель, входивший в группу бреж-невских “социал-демократов”. О.А.Платонов высказывает весьма нелестное мнение об этих людях: “Документы, доклады, выступления для Брежнева и некоторых других членов Политбюро готовились двумя группами приближенных лиц, преимущественно космополитической ориентации... среди которых особо следует назвать А.М.Александрова-Агентова, Г.Э.Цуканова, В.В.Загладина, Г.А.Арбатова, Н.Н.Иноземцева, Е.М.Примакова, А.С.Черняева, А.Н.Яковлева, С.А.Ситаряна, Б.М.Сухаревского и др. В их числе особо выделялись ярый приверженец и защитник сионизма Бовин, а также сторонник идеи мирового правительства, пропагандист космополитизма, агитатор за „манифест Эйнштейна - Рассела" Г.Шахназаров. Негласным вождем брежневских „спичрайтеров" был

    Ю.В.Андропов. Это были, как правило, люди, антирусски настроенные, видевшие в отечественной истории сплошную черную дыру, презиравшие русские национальные традиции и обычаи. Симпатизируя западному образу жизни, они всяческим образом протаскивали его идеи, сначала популяризацией так называемой теории конвергенции, взаимосближения двух систем, а затем под видом концепции „общечеловеческих ценностей" (из нее позднее выросло горбачевское "новое политическое мышление")”.1

    Непосредственно об Арбатове в книге Платонова читаем: “Позднейшие события с полной ясностью определили позицию Арбатова как агента влияния США. В предисловии к его мемуарам, изданным в США, заместитель госсекретаря Тэлботт откровенно признает, что господин Арбатов стал другом Америки с 70-х годов. Созданный Арбатовым в 1967 году Институт США, состоявший в значительной степени из отпрысков партийных и советских чиновников (недаром его называли „позвоночным", т.е. на работу принимали только по звонку „сверху"), стал центром собирания антирусских сил и подготовки антипатриотических кадров”. Более сдержанно, но достаточно выразительно характеризует Г.А.Арбатова близко знавший его бывший главный редактор “Правды” В.Г.Афанасьев: “Георгий Арбатов - академик, директор Института США и Канады, друг Киссинджера, советник и Брежнева, и Горбачева, и Ельцина. Большой недруг Советской Армии и военно-промышленного комплекса. Да, он друг Америки. А России? До сих пор не могу однозначно ответить на этот вопрос. Многое в нем настораживает”.

    В.А.Крючков вспоминает о том, как Арбатов “крушил вооруженные силы нашей страны, как он издевался над армией, ее историей, традициями, как низводил ее роль в обеспечении безопасности нашего государства”.1

    Мы задержались на Арбатове, конечно, не потому, что академик наделен какими-то особыми дарованиями, привлекающими взор наблюдателя, а потому, что “агент влияния США”, “друг Америки” и “большой недруг Советской Армии” являлся еще и советником Горбачева. Это позволяет увидеть за Арбатовым, работавшим на ослабление и развал Советской Армии, фигуру генсека-президента, преследовавшего аналогичные цели. Можно даже предположить, что Арбатов действовал как проводник антиармейских идей Горбачева.

    Курс развала армии, намеченный Горбачевым, продолжил Ельцин, приступивший к “реформированию” Вооруженных Сил Российской Федерации. Военная “реформа” предполагала сокращение вооружений, численности войск, расходов на оборону, военную службу по контракту (наряду с призывом), оснащение армии оружием и техникой новейших образцов, создание войсковых группировок, соответствующих по своему составу и дислокации изменившимся геополитическим условиям.2 В основе “реформы” лежала предательская концепция отсутствия у России внешних врагов и угрозы нападения извне. И вот под видом реформирования армии начался ее развал. Резко сократилось финансирование Вооруженных Сил. Прекращена была даже выдача денежного довольствия военнослужащим. Образовался огромный долг, до сих пор полностью государством не погашенный. По данным, приводимым С.С.Сулакшиным, ассигнования на оборону с 1991 по 1997 год упали в 7 раз.3 “Цифры таковы: в 1997 году США затрачивают на оборонные проблемы на душу населения 1054 доллара, Франция - 739, Англия - 575, Германия - 430, Италия - 351. Россия при этом тратит лишь ИЗ долларов. При уже достигнутых мировых ценах внутри России, все еще сопоставимой численности ее вооруженных сил с американскими российский оборонный бюджет составляет около 17 миллиардов долларов, в то время как американский - 268 миллиардов долларов. Поделив одно на другое, мы получаем, что Россия может иметь современную армию всего лишь в 100 тысяч человек!”1 В 1997 году российская армия насчитывала 2,1 - 2,2 млн человек. Это означает, что она финансировалась в 20 с лишним раз меньше нормы.

    В результате резкого сокращения финансирования армии, ее структурных изменений, уменьшения численности войск и вооружений, ликвидации военных учебных заведений (в том числе имевших большие достижения в комплектовании высокопрофессионального офицерского корпуса Советской Армии) и прочих разрушительных акций Вооруженные Силы России оказались в развале. Едва ли мы ошибемся, если скажем, что российская армия в настоящее время неспособна вести какие-нибудь крупномасштабные боевые действия. Запад списал Россию как серьезного военного противника. С Россией как-то еще считаются, но только потому, что у нее есть ядерное оружие. Блок НАТО, возглавляемый США, становится доминирующей военной силой в мире. Этому во многом способствовали нынешние правители страны, доведя российскую армию до состояния, граничащего с убожеством. Достаточно сказать, что на начало 1998 года доля современных образцов вооружения в российской армии составляла не более 20%, а к 2005 году ожидается, что она снизится до 5-7%. Армии же блока НАТО оснащены современным оружием более чем на 70% от общего количества вооружения и военной техникой.2 К великому огорчению, “непобедимая и легендарная” ушла в прошлое, оставив о себе лишь добрые воспоминания. Как явствует из аналитической записки Комитета по безопасности Государственной думы от 15 сентября 1998 года, подписанной председателем Комитета В.И.Илюхиным, “состояние Вооруженных Сил находится в крайне критическом состоянии и требует принятия незамедлительных мер законодательной и исполнительной властью, чтобы не допустить их дальнейшего развала, полного краха”.

    И все же страх перед измученной армией и замордованным народом засел в душе либерал-демократов. Поэтому, как замечает С.С.Сулакшин, “правящий режим, по советам из Вашингтона громя вооруженные силы, армию России, в то же время формирует мощный репрессивно-полицейский аппарат. Формируются новые дивизии войск МВД, основная цель которых - это подавление массовых беспорядков. Есть свидетельства, что в войсках МВД существуют секретные приказы в подобных ситуациях подавлять воинские подразделения вооруженных сил России, расположенные на подведомственной территории”.1

    Если Горбачев и Ельцин разрушали армию последовательно, друг за другом, то Комитет государственной безопасности СССР они уничтожали одновременно и сообща.

    Эта всесильная и таинственная организация, надо полагать, беспокоила Горбачева, возможно, даже пугала. Естественно, что во главе КГБ генсек хотел видеть “своего человека”. Председатель Комитета В.К.Чебриков, вероятно, таковым не являлся. И Горбачев использует привычный в подобных случаях политико-бюрократический прием, переводя нежелательного человека на более высокую должность и освобождая, следовательно, занимаемое им место для своего ставленника.2

    В.А.Крючков повествует об этом так: “В сентябре 1988 года после совещания в ЦК КПСС, кажется, по афганской проблеме, Горбачев попросил меня задержаться. В своей обычной манере он начал издалека говорить о значении органов безопасности, необходимости активизации их деятельности, повышения эффективности. Он неплохо отозвался о человече-

    ских качествах тогдашнего председателя КГБ Чебрикова, я поддержал это мнение. Затем Горбачев спросил, как я отношусь  к  тому,  чтобы  занять  должность  председателя  КГБ СССР. Не скажу, что разговор был совершенно неожиданным для меня, слухи ходили, но тем не менее подобное назначение означало новый этап в моей жизни и работе, и я, конечно, понимал его   серьезность. Откровенно ответил, что с нелегким сердцем отношусь к этому предложению, не поздно ли по возрасту - 64 года, стоит, видимо, подумать и все взвесить. Последовала нередкая в таких ситуациях реплика, что думать, мол, некогда, а если и стоит поразмышлять, то только в плане согласия. На мой вопрос относительно дальнейшей работы Чебрикова Горбачев ответил, что он перейдет на работу секретарем ЦК (членом Политбюро ЦК КПСС он уже являлся) и будет курировать работу правоохранительных органов. После такого разъяснения я дал согласие”.1

    Важно иметь в виду, что предложение Горбачева для Крючкова не было неожиданностью. “Слухи ходили”, - объясняет свою осведомленность чекист. Генерал КГБ, как видим, еще и юморист. Ибо, если говорить серьезно, то надо полагать, что начальник ПГУ (именно эту должность занимал Крючков на данный момент) располагал более серьезной информацией, чем ходячие слухи, хорошо знал некоторые существенные обстоятельства дела и поэтому дал согласие с первого захода генсека. Почему Крючков “догадывался” о возможности предложения ему занять пост председателя КГБ? Почему Горбачев сделал предложение именно Крючкову?

    Далеко не последнюю здесь роль сыграла близость Крючкова к Андропову - наставнику и покровителю Горбачева. В июне 1954 года В.А.Крючков окончил Высшую дипломатическую школу и был распределен в МИД. “К концу лета 1955 года, - рассказывает молодой дипломат, - я получил назначение на работу в нашем посольстве в Будапеште. В это же время состоялось мое знакомство с человеком, который сыграл, пожалуй, самую значительную роль в моей дальнейшей судьбе. Я имею в виду Ю.В.Андропова, бывшего тогда послом СССР в Венгрии. Юрий Владимирович позвонил мне по телефону и сообщил, что вопрос о моем назначении решен и в октябре он ждет меня в Будапеште”.1 С тех пор долгие годы Крючков работал рядом с Андроповым. В августе 1959 года его “командировка в Венгрию завершилась” и он вернулся в Москву. Уже на следующий день после возвращения Крючкова попросили позвонить в ЦК КПСС, в отдел, которым заведовал “бывший посол Юрий Владимирович Андропов”. Это был Отдел ЦК по связям с рабочими и коммунистическими партиями социалистических стран. Там и стал работать Крючков в должности референта сектора по Венгрии и Румынии. Когда Андропова избрали секретарем ЦК КПСС, он взял Крючкова в свои помощники.3 В 1967 году состоялся переход Андропова из ЦК в КГБ. Вместе с ним в Комитет госбезопасности ушел и Крючков, приглашенный на должность помощника председателя.4 17 лет проработал Крючков бок о бок с Андроповым.5 Они привыкли Друг к другу, сошлись друг с другом.6 Как свидетельствует Е.И.Чазов, по долгу службы часто общавшийся с Председателем КГБ СССР и находившийся с ним в дружеских отношениях, В.А.Крючков был одним “из самых близких и преданных Ю.В.Андропову сотрудников” Комитета.7

    Итак, Горбачев остановил свой выбор на Крючкове, учитывая близость последнего к Андропову и преданность ему. И в этом он сам признается: “В связи с избранием Чебрикова секретарем ЦК встал вопрос о его преемнике. Не раз мне приходилось объяснять, как оказался Крючков на посту председателя КГБ. Были ведь другие кандидатуры в Комитете госбезопасности, и не только там. Тем не менее предпочтение я отдал ему. Почему? Исходя даже из соображений профессионализма - профессионалы там были, наверное, и посильнее его. Здесь сыграло роль то, что Крючков многие годы был близким человеком Андропова”.1

    Не менее существенное значение при выборе Горбачева имел тот факт, что кандидатуру В.А.Крючкова “проталкивал” А.Н.Яковлев, ближайший сподвижник генпрораба в “пере-строечных” делах. Об этом свидетельствует В.И.Болдин, рассказывая, как вместо Чебрикова “по рекомендации А.Н.Яковлева на пост председателя Комитета государственной безопасности был выдвинут В.А.Крючков”.2. Однако Яковлев, согласно генсеку, лишь поддержал, хотя и “особенно активно”, его, Горбачева, мнение по кандидатуре Крючкова.3 Как бы там ни было, ясно следующее: роль Яковлева при назначении Крючкова являлась если не решающей, то весьма влиятельной.4 Знакомство с мемуарами Горбачева и Болдина позволяет понять, почему Яковлев так старался. Он давно и хорошо знал Крючкова, находился с ним в близких отношениях." Логично предположить, что Яковлев, прежде чем говорить с Горбачевым о Крючкове, обсуждал вопрос с самим Крючковым, а затем, переговорив с генсеком, предупредил своего приятеля о предстоящем ему предложении со стороны Горбачева. Поэтому оно не было неожиданностью для Крючкова, и он дал согласие без долгих размышлений. Приняв должность, новый председатель КГБ вошел в число наиболее доверенных лиц Горбачева, с которыми главный прораб “перестройки” обсуждал и решал “самые доверительные вопросы”.1

    А.Н.Яковлев  проявлял  заботу,   конечно,   не  столько   о В.А.Крючкове, сколько о себе. Прораб “перестройки” был заинтересован в том, чтобы КГБ возглавлял человек, настроенный к нему благожелательно. Для этого имелись серьезные причины. Дело в том, что Яковлев находился на “крючке” у чекистов еще с 1960 года, когда он, будучи в Колумбийском университете,  “пошел  на  несанкционированный  контакт  с американцами”.2 Подозрения, по-видимому, усиливались, и в конце концов одна лишь близость к Яковлеву бросала тень на людей. Известно, например, что директор Института мировой экономики и международных отношений А.Н.Яковлев, назначенный заведующим Отделом пропаганды ЦК КПСС, на освободившееся директорское место предложил близкого к себе человека -   Е.М.Примакова. По свидетельству Яковлева, “не все были согласны с его кандидатурой. Нет, не все. С некоторой настороженностью отнесся Комитет госбезопасности... Они в КГБ не то что были откровенно против. Они считали, что другие кандидатуры лучше...” Яковлеву удалось все-таки настоять на своем: весной 1986 года Примаков стал директором Института.3 Однако в другой раз протежирование сорвалось. Яковлев вспоминает: “В 1988 году был такой сюжет. Нужен был заведующий международным отделом ЦК. Михаил Сергеевич попросил меня предложить две кандидатуры. Я предложил Примакова номером один и Фалина номером два”. Выбран был В.М.Фалин, поскольку “предпочтение Комитетом госбезопасности было отдано ему”.4

    В смене председателя КГБ был заинтересован, разумеется, не только Яковлев, но и Горбачев. Надо заметить, что он своевременно произвел замену Чебрикова на Крючкова. К исходу 1989 года все явственнее начали обозначаться истинные замыслы “перестройки”, ничего общего не имевшие с государственными интересами и национальной безопасностью СССР. Следовало ожидать соответствующей реакции КГБ. Вот тут и нужен был “свой человек” на посту председателя Комитета, который мог бы контролировать и поворачивать в нужное направление эту реакцию. Показателен здесь опять-таки пример с А.Н.Яковлевым.

    В 1989 году, как позднее признается В.А.Крючков, в КГБ стала поступать информация о связи Яковлева с американскими спецслужбами.1 Подобная информация поступала в Комитет госбезопасности и в 1990 году.2 В этой ситуации председатель КГБ повел себя, на наш взгляд, как-то странно и нерешительно. Казалось, он должен был дать указание проверить столь тревожную информацию. Но Крючков этого не сделал. Бывший начальник разведки Л.В.Шебаршин и бывший заместитель начальника разведки Ю.И.Дроздов на допросе в Генеральной прокуратуре Российской Федерации показали, что “за период их работы в конце 80-х годов в разведку действительно поступали сигналы о недозволенных контактах Яковлева с представителями западных стран. Они докладывались Крючкову, однако от последнего не было указаний на их проверку, поэтому никаких проверочных действий не проводилось”.3 Удивительно, что с этими непроверенными “сигналами” председатель КГБ СССР вышел на Генерального секретаря ЦК

    КПСС.1 Впрочем, понять предположительно этот странный с первого взгляда ход можно. Сообщив Горбачеву непроверенные данные, Крючков, с одной стороны, облегчал собственное положение, оставляя за генсеком ответственность последнего решения, а с другой - давал ему определенную свободу в выборе этого решения. Столь же двойственным был ответный ход Горбачева: он не дал “добро” на проверку сигналов, сняв тем самым тяжелый груз с плеч Крючкова и поручив именно ему провести соответствующую беседу с Яковлевым, полагая, очевидно, что друзья сумеют договориться и найти оптимальный выход из создавшегося положения. Крючков не спешил: беседа состоялась по прошествии лишь двух-трех недель. Как свидетельствует В.И.Болдин, “проходила она в крайне свободной обстановке не только, как говорят, при расстегнутых воротничках, но и вообще без всего, что можно было застегнуть. Дело было в сауне между двумя заходами в жаровню”. Дело замяли и перестали о нем вспоминать, иногда Горбачев только шутил по этому поводу.

    Таким образом, Горбачев обезопасил себя и свое окружение от всевидящего ока КГБ, назначив туда председателем Крючкова. Это кончилось падением самого КГБ. Роковым для него стал Август-91.

    После провала ГКЧП и ареста гэкачепистов один из них, а именно Крючков, обратился к Горбачеву с небольшим письмом. В горбачевских мемуарах находим концовку этого письма. Факт его цитирования сам по себе примечателен и побуждает к размышлению. Но еще более выразителен текст письменного обращения, приводимого Горбачевым: “Уважаемый Михаил Сергеевич! Надо ли нас держать в тюрьме: одним под семьдесят, у других со здоровьем. Нужен ли такой масштабный процесс? Кстати, можно было бы подумать об иной мере пресечения. Например, строгий домашний арест. Вообще-то мне очень стыдно! Вчера прослушал часть (удалось) Вашего интервью о нас. Заслужили или нет (по совокупности), но убивает. К сожалению, заслужили. По-прежнему с глубоким человеческим уважением. В.Крючков”.1

    Сквозь заискивающий тон послания проглядывает нечто иное, значительно более важное для нас, чем повинные всхлипывания. Крючков говорит так, будто обсуждает с Горбачевым известную им обоим проблему, причем рассчитывает на понимание адресата и потому дает ему (в форме вопросов) совет, как поступить с гэкачепистами, которые перестарались и оказались как бы “без вины виноватые”. Возникает впечатление какой-то политической интриги, скрытой между строк письма, но понятной как его отправителю, так и получателю...

    В то время, когда Крючков держал в неведении руководство КГБ относительно действий ГКЧП, а потом униженно каялся перед своим патроном, западные спецслужбы не дремали и делали свое дело. Бывший член Межрегиональной депутатской группы, сторонник Б.Н.Ельцина и радикальный демократ конца 80 - начала 90-х годов, но ныне прозревший С.С.Сулакшин свидетельствует: “19 августа 1991 года, во время путча ГКЧП, за спиной у Ельцина стояли сотрудники американского посольства. Они приносили ему расшифрованные шифротелеграммы Генштаба СССР, министра обороны СССР Язова - члена ГКЧП - и направляли Ельцина в его тактических решениях в борьбе с гэкачепистами. Это стало известно из скандала в американских газетах, когда они возмутились не самим фактом вмешательства во внутренние дела Советского

    Союза, а фактом разглашения возможностей американской разведки дешифровать шифры Советского Генштаба”.1

    Подбор и расстановка кадров в “демократической” России осуществлялись, по свидетельству С.С.Сулакшина, при активном участии американской стороны. “Я хорошо помню, - рассказывает он, - первые часы, дни, недели после провала путча ГКЧП в августе 1991 года. Не только потому, что был тогда, как видный российский романтик, включен гэкачепистами в известный список на арест. На нас тогда как бы обрушилась всей своей тяжестью победа. Власть пришла в руки, ответственность тоже. Ответственность, требующая профессиональных решений проблем управления государством. Мне тогда не довелось получить в руки рычаги этого управления, а Ельцину, Силаеву, Бурбулису, Головкову, Станкевичу, Гайдару, Полторанину, Старовойтовой, Явлинскому, многим другим получить удалось. Думаю теперь, что „доверия" мне тогда „победители" не оказали не случайно. Ведь уже тогда все блестящее сообщество в вашингтонских компьютерах хорошо расклассифицировано было по своим психологическим, характерологическим показателям”.2 В этой связи, по-видимому, не было случайным и назначение В.В.Бакатина на должность Председателя КГБ СССР. Мы уже касались данного вопроса.

    Поэтому поделимся здесь лишь дополнительными наблюдениями, замечаниями и соображениями.

    Некоторые факты создают ощущение того, что Бакатин заранее знал, чем закончится выступление ГКЧП. Это явствует из интервью В.А.Никонова газете “Московский комсомолец” 12 октября 1991 года. Во время августовских событий он работал в президентском аппарате, являясь помощником В.И.Болдина - руководителя аппарата Президента СССР. Утром 19 августа Никонов, узнав о случившемся, приехал в Кремль, где кроме гэкачепистов “было всего четыре человека, близких к Горбачеву: Бакатин, Ревенко, Ожерельев и Кара-сев”. В половине двенадцатого Никонов зашел к Бакатину и “задал ему с порога вопрос: „Что же происходит, Вадим Викторович?", на что получил недвусмысленный ответ: „Что происходит? Государственный переворот происходит. Глупейшая авантюра, о которой ее организаторы очень скоро пожалеют"”.1 Чтобы так утверждать по утру девятнадцатого, когда ГКЧП едва лишь заявил о своих первых мерах, надо быть либо провидцем (маленьким, так сказать, Мишелем Нострада-мусом от номенклатуры), либо посвященным в смысл разворачивающейся дьявольской игры. Более реальным нам представляется второй из названных вариантов. К такому восприятию событий склоняют некоторые довольно любопытные факты.

    В.А.Никонов рассказывает о себе следующее: “Буквально через день после провала путча у меня уже была новая должность - помощника Вадима Бакатина, а еще через два дня его назначили председателем КГБ”.2 Если учесть, что назначение Бакатина состоялось 23 августа, то вхождение Никонова в должность помощника Бакатина надо отнести к 21 августа. И это примечательно, поскольку именно утром 21 августа после тревожной ночи стало ясно всем, в том числе “непосвященным”, что затея гэкачепистов провалилась.1 Поэтому следует уточнить слова Никонова и сказать, что он получил “новую должность” не “через день после провала путча”, а в день его провала. Подобное назначение нельзя назвать случайным. Оно, безусловно, имело конкретную задачу. И тут весьма показательно то, что в данный момент Бакатин, будучи членом Совета Безопасности, не имел определенной должности, выполняя только отдельные поручения.2 И вот ему, лишенному какой-либо должности, назначается помощник, да еще в экстремальной ситуации, созданной действиями ГКЧП. Не надо обладать особой догадливостью, чтобы сообразить, для чего это делалось. Бакатина готовили к работе в КГБ, причем, похоже, заранее. Так позволяют думать некоторые внешние особенности Указа Президента СССР “О назначении Бакатина В.В. Председателем Комитета государственной безопасности СССР”, воспроизведенного фототипическим способом в книге Бакатина “Избавление от КГБ”. Указ датирован 23 августа 1991 года. Обращает на себя внимание, что число “23” написано рукой. Отчетливо виден пробел, оставленный при машинописном напечатании указа для вставки даты. Рукою обозначен и номер указа “УП-2448”. Указ имеет рукописное дополнение: “Поручить т. Бакатину В.В. подготовить предложения о реорганизации системы государственной безопасности”. Далее следует подпись Горбачева, вторая по счету. Все это, на наш взгляд, говорит о том, что указ составили ранее 23 августа, возможно, до так называемого “путча”. Ждали момента, чтобы подписать его. И когда он настал, то указ был подписан в спешном порядке с рукописными вставками, будто не хватало времени, чтобы документ перепечатать.

    Предположение насчет заготовленного загодя указа о назначении Бакатина Председателем КГБ находит подтверждение, как нам кажется, в перемене отношения Горбачева к главе этого ведомства Крючкову. Лето 1991 года стало в данном

    смысле переломным. 17 июня этого года В.А.Крючков выступил на закрытом заседании Верховного Совета СССР, разоблачив “перестроечные реформы как заговор ЦРУ, проводимый через „агентов влияния", прямо указав, что „если не будут приняты чрезвычайные меры, наша страна прекратит свое существование"”.1 Такой руководитель службы госбезопасности становился для Горбачева и его западных друзей не только не нужным, но и опасным. Его следовало убрать с дороги. Уже в конце июля 1991 года Горбачев в Ново-Огареве договаривается с Ельциным и Назарбаевым о смещении Крючкова и уходе его на пенсию.2 Вполне вероятно, что обсуждался вопрос и о преемнике Крючкова. В этой связи могла упоминаться и кандидатура Бакатина. Конечно, это - догадка. Быть может, подобное обсуждение и вовсе не состоялось. Но в любом случае бесспорным остается то, что указ о назначении Бакатина председателем КГБ лежал заготовленным заранее и был приведен в действие, как только настал подходящий для того момент.

    В вопросе о выдвижении В.В.Бакатина на пост главы Комитета госбезопасности СССР нельзя пройти мимо свидетельства С.С.Сулакшина о причастности американской стороны к кадровым замещениям, происходившим после поражения гэ-качепистов. К тому же сам Бакатин побуждает задуматься на этот счет. В самом деле, зачем ему понадобилось привести в своей книге упоминавшийся выше указ Горбачева? По-видимому, затем, чтобы подчеркнуть легитимный характер своего назначения. И уже это несколько настораживает. Еще более настораживает другое. Бакатин говорит: “В 3 часа дня 23 августа 1991 года, в пятницу, я вошел в новое серое здание КГБ на Лубянской площади. В приемной меня уже ожидали члены Коллегии КГБ СССР - заместители Крючкова, руководители основных управлений. Прошли в кабинет, бывший кабинет Крючкова, сели за длинный стол. „Вы, наверное, знаете, - сказал я им, - что час назад состоялось решение Президента СССР и Госсовета (курсив наш. - И.Ф.) о моем назначении Председателем КГБ. Кто-нибудь против?" Молчание”.1 Как видим, Бакатин хорошо помнит даже час и день недели, когда “вошел в новое серое здание КГБ на Лубянской площади”, но совсем забыл, что Госсовет СССР, состоящий из высших должностных лиц республик и Президента СССР, был образован решением Съезда народных депутатов СССР 5 сентября 1991 года.2 Поэтому ссылаться на решение Госсовета 23 августа он, разумеется, не мог. Почему же он сделал это в своей книге? Не потому ли, что хотел затушевать истинные обстоятельства своего назначения и скрыть причастность к нему внешней стороны? Ответив положительно на данный вопрос, мы поймем, почему госсекретарь США Дж.Бейкер, посетивший КГБ в сентябре 1991 года, вел себя в кабинете Бакатина как настоящий хозяин.3

    При назначении Бакатина на пост Председателя КГБ СССР Горбачев и Ельцин не скрывали, что ему надлежит ликвидировать эту организацию. По признанию Ельцина, перед ним стояла задача разрушить “страшную систему подавления, которая сохранялась еще со сталинских времен”.4 Задача, конечно, не простая. Бакатин писал: “Организация, которую мне предстояло возглавить, чтобы разрушить, имела не только стойкую и заслуженную репутацию беспощадного карающего меча компартии, но и сама могла разрушить кого и что угодно”. И все же в годы “перестройки” мощь этой организации была надломлена. Поэтому Бакатин не очень рисковал, когда согласился возглавить обреченный на уничтожение КГБ.

    Предстоящая разрушительная работа вызывала в нем вдохновение, загадочное для человека с нормальной психикой. По этому поводу В.А.Крючков пишет: “Бакатин не скрывал поставленной перед ним задачи - разгромить органы госбезопасности. Об этой совершенно небывалой в мировой истории ситуации (возглавить, чтобы уничтожить) Бакатин с нескрываемым цинизмом пишет в своих мемуарах”.1 Особенно приятно Бакатину было сознавать, что он - последний в ряду руководителей КГБ. Вот как он говорит об этом сам: “Ежемесячник „Совершенно секретно" в одном из своих номеров поместил на обложке фотографии председателей КГБ: Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов, Берия, Меркулов, Абакумов, Серов, Шелепин, Семичастный, Андропов, Чебриков, Крючков. Я - четырнадцатый. И, честно говоря, участие в этом „вернисаже" я не считал и не считаю приятным. Вдохновляло только то, что я должен был стать последним в этой галерее портретов, которую открывал образ отца-основателя ВЧК „железного" Феликса Дзержинского, чей памятник еще высился перед всемирно известным зданием на Лубянке, когда я входил в него в новом качестве”.2

    “Войдя во всемирно известное здание на Лубянке”, Бакатин ретиво взялся за “работу” в КГБ,3 осуществляя следующие принципы “реформирования” Комитета:

    “1. Дезинтеграция. Раздробление КГБ на ряд самостоятельных ведомств и лишение его монополии на все виды деятельности, связанные с обеспечением безопасности. Разорвать Комитет на части, которые, находясь в прямом подчинении главе государства, уравновешивали бы друг друга, конкурировали друг с другом - это уже значило усилить общественную безопасность, ликвидировать КГБ как КГБ.

    2. Децентрализация или вертикальная дезинтеграция. Предоставление полной самостоятельности республиканским органам безопасности в сочетании главным образом с координирующей и в относительно небольшой степени оперативной работой межреспубликанских структур...

    3. Обеспечение законности и безусловное соблюдение прав и свобод человека в деятельности спецслужб...

    4. Деидеологизация, преодоление традиций „чекизма". Избавление от сомнительной славы ведомства как карающего меча партии, организации всеобщего политического сыска и тотальной слежки.

    5. Эффективность. Поворот от шпиономании и борьбы с инакомыслием к реальным потребностям общества в условиях кардинально изменившейся политической среды - к безопасности на основе сотрудничества и доверия. Главное внимание - внешнему криминальному влиянию на наши внутренние дела, борьбе с организованной преступностью, представляющей угрозу безопасности страны.

    6. Открытость, насколько это возможно, в деятельности спецслужб. Действия спецслужб должны быть понятны обществу, поддерживаться обществом, а для этого - служить обществу.

    7. Ненанесение своими действиями ущерба безопасности страны”.1

    Из названных семи принципов самое существенное значение имели три: первый, второй и пятый.

    Реализация на практике пятого принципа означала разоружение советской службы государственной безопасности перед спецслужбами Запада, основанное на наивной вере в установление “сотрудничества и доверия” между СССР и западными странами. Впрочем, не исключено, что вера эта - фальшивая, прикрывающая подлое предательство национальных интересов Советского Союза. Бакатину была известна позиция

    американской стороны, отнюдь не воодушевляющая на подобное разоружение. Ведь никто иной, как Бакатин, приводит слова президента США Д.Буша, который, выступая еще в октябре 1991 года, говорил: “Успех в борьбе против коммунизма не означает, что работа ЦРУ завершена. Мы можем и должны найти лучшее применение для ресурсов, которые требовались для проникновения в советские секреты. Мы не собираемся ликвидировать наши разведывательные возможности, создать которые нам стоило стольких трудов. Однако мы должны приспособиться к новым реальностям”.1 Ведь никто иной, как Бакатин, отмечает, что на территории СССР не произошло “ослабления активности спецслужб других стран”. Напротив, “у некоторых из них она даже возросла и все чаще проявлялась в деликатных предложениях нашим соотечественникам об оказании им помощи при каких-то финансовых затруднениях”.2

    В условиях активизации деятельности западных спецслужб на территории Советского Союза реализация первого и второго принципов “реформирования” КГБ являлась в сущности своей диверсионным актом, подрывающим основы обеспечения национальной безопасности как страны в целом, так и ее отдельных республик. Такова настоящая цена прокламируемому седьмому принципу: “Ненанесение своими действиями ущерба безопасности страны”. У нас нет ни малейших сомнений в том, что действия Бакатина и тех, кто его направил в КГБ, нанесли огромный ущерб безопасности нашего Отечества. В свое время это, несомненно, получит заслуженную правовую оценку. И уже сейчас, по сведениям газеты “Санкт-Петербургские ведомости”, в недрах Главной военной прокуратуры “бродит” до конца пока не расследованное дело Бакатина, “успевшего в свой недолгий, но „плодотворный" для американских спецслужб срок пребывания на посту председателя КГБ окончательно дискредитировать органы безопасно-

    сти”.1

    Высказывание президента Буша, процитированное только что, довольно своеобразно преломилось в голове Бакатина. Нам, как и американцам, рассуждает он. “предстояло тоже приспособиться к новым реальностям. Мы уходили от „расширенного" понимания контрразведывательной работы, которая ранее заключалась чуть ли не в поголовном контроле за всеми иностранцами и знакомыми с ними советскими гражданами. Слишком большие перемены произошли в мире, во внешней и внутренней политике нашей страны, чтобы продолжать проповедовать такой подход к организации контрразведки”. По сравнению с тем, что говорил Буш, рассуждения Бакатина напоминают какой-то детский лепет. Американский президент прагматичен, последователен, взгляд его ясен. “Новые реальности” для него есть результат успеха “в борьбе против коммунизма”, следствие трагических перемен, произошедших в Советском Союзе и с Советским Союзом. Американская сторона, следовательно, оказалась в условиях принципиально иной ситуации, к которой необходимо было приспособиться, не меняя своих стратегических целей, связанных с утверждением могущества и главенства США в мировой сфере. И надо сказать, что американские политики успешно справились с этой задачей. Но при этом следует заметить, что Бакатин, разрушая КГБ, в значительной мере облегчал ее решение. Именно с его подачи Госсоветом СССР было принято решение № ГС-8, гласившее: “1. Считать необходимым упразднить Комитет государственной безопасности СССР. Комитеты государственной безопасности республик и подчиненные им органы считать находящимися в исключительной юрисдикции суверенных государств. 2. Создать на базе Комитета государственной безопасности СССР на правах центральных органов государственного управления СССР: Центральную службу разведки СССР - для разведывательной работы в целях обеспечения безопасности республик и Союза в целом; Межреспубликанскую службу безопасности - для координации работы республиканских служб безопасности и проведения согласованной с ними контрразведывательной деятельности; Комитет по охране государственной границы СССР с объединенным командованием пограничных войск - для организации охраны государственной границы на суше, море, реках, озерах и других водоемах, а также экономической зоны СССР”1

    Оценивая данное постановление Госсовета, Бакатин замечает, что оно “явилось первым крупным шагом к ликвидации КГБ СССР”.2 По здравому уму понять это трудно, поскольку первый пункт постановления предусматривал упразднение Комитета государственной безопасности СССР. Какой же еще нужен был “крупный шаг к ликвидации КГБ СССР”, когда эта служба упразднялась?

    Созданная по решению Госсовета рахитичная Межреспубликанская служба безопасности просуществовала недолго. После декабрьского 1991 года соглашения в Беловежье она “приказала долго жить”. Настал и тот момент, когда Бакатин должен был навсегда покинуть “новое серое здание КГБ на Лубянской площади”. Очевидцы рассказывают, что при выходе он на глазах изумленного дежурного офицера бросил в мусорную урну удостоверение Председателя КГБ СССР. Ну, что тут скажешь: “О времена, о нравы!”.

    Разрушение КГБ, являвшегося одним из могучих обручей, стягивающих СССР в единое государство, означало на деле разрушение этого государства. Каковы здесь участие и мера ответственности Горбачева и Ельцина?

    Надо сказать, что обоим “реформаторам” вместе с их людьми очень не хочется войти в историю в роли могильщиков Советского Союза - исторического наследника дореволюционной России. Оно и понятно: уж чересчур смердящая эта роль. Поэтому Горбачев старается всех убедить, что до конца боролся за сохранение Союза.1 Он даже полемизирует с критиками СССР как империи, отжившей свой век. “Если это и была империя, - говорит Горбачев, - то совсем особого рода: не было господствующей нации, господствовала тоталитарная система, которой были подчинены все народы Союза”.2 Вину за развал СССР генпрораб “перестройки” пытается возложить на Ельцина, который вместо “сохранения Союза в новой форме и с новым содержанием углубил развал страны”.3 В свою очередь Ельцин перекладывает эту вину на своего политического соперника, утверждая, будто “крах империи” (Советского Союза) произошел в правление Горбачева.

    Поворотными, по его мнению, тут стали августовские дни 1991 года. “Я считаю, - пишет Ельцин, - что XX век закончился 19-21 августа 1991 года. И если выборы первого свободно избранного Президента России - событие общенациональное, то провал августовского путча - событие глобальное, планетарное. XX век по большей части был веком страха. Таких кошмаров, как тоталитаризм и фашизм, кошмар коммунизма, концентрационных лагерей, геноцида, атомной чумы, человечество еще не знало. И вот в эти три дня кончился один век, начался другой. Быть может, кому-то такое утверждение покажется слишком оптимистическим, но я в это верю. Верю, потому что в эти дни рухнула последняя империя”.4 Своей вины за развал Союза Ельцин не чувствует. Более того, он считает себя спасителем безнадежной, казалось бы, ситуации. “К декабрю 1991 года, - говорит он в интервью газете „Труд" в декабре 1996 года, - распад бывшего Советского Союза принял обвальный характер. Это было очень опасно. Как ни тяжело признать, но Союз изжил себя. Пришлось спасать то, что еще можно было спасти. Было создано Содружество Независимых Государств - суверенных, равноправных стран. Каждая взяла на себя ответственность за свои дела. Тогда идея СНГ оказалась единственной, на основе которой удалось прийти к согласию бывших республик. За исключением Прибалтики. Повторяю, пять лет назад никто не предложил другой модели нашего взаимодействия”.1 Ельцин рассуждает так, будто хочет оправдать свои действия. И это, конечно, указывает на то, что в тайниках души он понимал меру собственной ответственности за развал Союза.

    Тем очевиднее выглядят попытки снять с российского президента эту ответственность. Например, Р.И.Хасбулатов в 1992 году, т.е. еще до полного разлада с Б.Н.Ельциным, писал: “Беловежские соглашения о создании Содружества (СНГ) при всей их внешней спорности, возможно, при определенных юридических и конституционных недостатках и упущениях были логическим завершением свершившегося факта - это падение великой империи”.2 Известный “шоковый терапевт” Гайдар уверяет: “Развилку, на которой, подписав союзный договор, в той или форме удалось бы сохранить Советский Союз, прошли в августе 1991 года. ...В декабре свершившийся факт был лишь оформлен”.3 В ту же дуду дудел и представитель Президента России в Государственной Думе А.А.Котенков. Выступая на одном из заседаний нижней палаты, обсуждавшей вопрос о виновности Ельцина в развале Союза, поставленный думской Комиссией по импичменту, он говорил, что тот ни в чем не виновен, поскольку фактически СССР был разрушен еще при Горбачеве, а беловежские соглашения, инициатором которых являлся российский президент, лишь юридически оформили уже состоявшийся в жизни развал советской державы.

    Эти две крайние точки зрения, связывающие крушение СССР либо с Горбачевым, либо с Ельциным, нам представляются искусственными, хотя и понятными в плане групповых интересов. По нашему убеждению, ответственность за развал Союза лежит и на Горбачеве, и на Ельцине. Они оба делали (каждый с учетом обстоятельств и времени) это постыдное дело.

    К исходу 80-х годов горбачевская “перестройка” настолько расшатала Советский Союз, что вопрос о его дальнейшем существовании приобретал все большую проблематичность. В начале января 1990 года Черняев, ближайший помощник Горбачева, уже почти не сомневался в том, что Союз “начнет сокращаться. Прибалтика станет договорной частью Союза, саму Россию будут изнутри растаскивать татары, башкиры, якуты, коми и т.д.”.2 В голове помощника клубились “отважные” мысли: “Пусть Россия уходит из СССР и пусть остальные поступают, как хотят. Правда, если уйдет Украина, мы на время перестанем быть великой державой. Ну и что? Переживем и вернем себе это звание через возрождение России”. Эти мысли у Черняева возникали, разумеется, не на пустом месте. Они были своеобразным отражением происходящего в стране. Да и самого Горбачева посещали похожие идеи. Беседуя, например, в августе 1990 года с министром иностранных дел Франции Р.Дюма, он говорил, что не исключает развала СССР.4 Распад державы шел стремительно, и уже в начале

    осени 1990 года СССР казался Черняеву лишь одной “видимостью”. В дневниковой записи от 2 сентября читаем: “Думаю, что к Новому году мы страны иметь не будем”.2 Он ошибся на год, хотя еще в октябре 1990 года констатировал: “Страна разваливается”.3

    В условиях углубляющегося распада Союза, остановить который можно было лишь посредством экстренных и чрезвычайных мер, ново-огаревские “посиделки” выполняли отвлекающую и успокоительную функцию, сглаживая остроту ситуации и притупляя в обществе ощущение надвигающейся великой беды. То был тактический маневр, свидетельствующий об изворотливости генпрораба “перестройки”. К этому следует добавить, что ново-огаревские дебаты вокруг Союзного договора отрицательным образом сказывались на состоянии СССР, подстегивая сепаратистские тенденции. Р.И.Хасбулатов не без основания замечает: “Я лично усматриваю одну из главных причин, исключивших возможность медленной трансформации нашего союзного общества в другое качественное состояние, в следующем. Это проблема Союзного договора. В конституционном смысле говорить о новом Союзном договоре вообще не было смысла. Первый Союзный договор (1922 г.) был инкорпорирован практически в три последующие Конституции и потерял свой содержательный смысл как таковой. После того, как развернулись ожесточенные дискуссии вокруг Союзного договора, ему был придан совершенно другой смысл: речь уже шла о создании как бы совершенно нового государства из якобы полностью самостоятельных государств. И ожесточенные споры о том, каким быть этому Союзному договору, ослабляли, расшатывали до основания союзное государство”.4

    После провала выступления гэкачепистов инициатива в деле развала СССР перешла целиком к Ельцину, который и завершил то, что начал Горбачев. Конечно, без огромной подготовительной работы, проведенной Горбачевым, российскому президенту не удалось бы так скоро разрушить Союз. Горбачев “раскачал страну” (А.С.Черняев), развязал и стимулировал процессы распада, оживил сепаратизм и потворствовал ему, снял страх с республиканских элит перед Центром, дал им почувствовать дурманящий запах “самостийности”, ослабив при этом до предела центральную власть. Нужен был последний и решительный шаг на пути развала СССР. Этот шаг мог сделать только Ельцин как Президент России - самой мощной и влиятельной республики Союза, составляющей сердцевину единого государства, притяжение которой не могла самостоятельно преодолеть ни одна из союзных единиц. Н.Назарбаев имел все основания сказать: “Без России не было бы Беловежского документа, без России не распался бы Союз”.1 Это означает, что вплоть до сговора в Беловежской пуще сохранялась возможность остановить разрушение Союза и повернуть процесс вспять, причем не на зыбкой конфедеративной основе “10+1”, всячески рекламируемой Горбачевым, а на прочном фундаменте волеизъявления народа, проголосовавшего 17 марта 1991 года за “сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик”. Для этого необходимо было только одно: соответствующая воля российской политической элиты во главе с президентом Ельциным.

    И тут необходимо оценить почти двухмесячное после провала ГКЧП бездействие высшего политического руководства России, на которое указывает Р.И.Хасбулатов: “Наверное, историки заинтересуются одним вопросом - периодом необычайной пассивности уже российского руководства и его лидеров как раз между концом августа и вплоть до начала работы

    нашего Пятого Съезда в октябре 1991 года. Вот в этот период для меня лично остается загадкой необычайная пассивность государства”.1 Надо сказать, сам Хасбулатов подводит нас к разгадке этой “необычайной пассивности российского руководства”, замечая, что августовские 1991 года “события до смерти напугали бывшие союзные республики. И как только союзное государство как таковое оказалось смертельно раненным и был подорван престиж его государственных институтов в лице высших институтов власти и конкретных носителей этой власти, естественно, центробежные силы колоссально ускорили свой бег”.2

    Полагаем, что “необычайная пассивность российского руководства”, составляющая “загадку” для Хасбулатова, объясняется желанием не мешать ускорению бега центробежных сил. Эта пассивность, не раз использованная ранее Горбачевым, в экстремальных условиях превращалась в мощный стимулятор распада и хаоса. Ельцин бездействовал по проверенной методе. Но когда надо было действовать, он это делал быстро и решительно.

    Скрывшись с глаз людских в Беловежской пуще, Б.Н.Ельцин, Л.М..Кравчук и С.С.Шушкевич, разгоряченные “беловежскими напитками”,3 подписали 8 декабря 1991 года “Соглашение о создании Содружества Независимых Государств”, в котором “Высокие Договаривающиеся Стороны” уведомили мир о том, что “Союз ССР как субъект международного права и политическая реальность прекращает свое существование”.4 Было совершено деяние, которое, по нашему убеждению, получит со временем официальную правовую квалификацию как тягчайшее государственное преступление. Однако уже сейчас историки говорят об измене и предательстве. Так, О.А.Платонов полагает, что подписание Беловежского соглашения “было актом государственной измены. Оно противоречило Конституции и законам СССР, которые никто не отменял. Ни один из участников подписания не имел юридических полномочий на это. Но главное, Беловежское соглашение предавало национальные интересы Русского народа, перечеркивало его тысячелетний мирный и ратный труд по созданию великой державы. Люди, подготовившие и подписавшие Соглашение, были государственными преступниками, предателями Русского народа”.

    Любопытные детали обстановки беловежского сговора воспроизводятся А.В.Коржаковым. “В Беловежскую пущу, -рассказывает он, - мы приехали вечером. Леонид Кравчук уже находился там, поджидать нас не стал и отправился на охоту. Он всегда стремился продемонстрировать „незалежное" поведение, выпятить собственную независимость. Зато Станислав Шушкевич на правах хозяина принимал гостей подчеркнуто доброжелательно. Отдохнули с дороги, перекусили, и тут вернулся Леонид Макарович. „Какие успехи?" - поинтересовался Ельцин. „Одного кабана завалил", - похвастался Кравчук. „Ну, хорошо, кабанов надо заваливать". Милый, ничего не значащий разговор накануне разъединения целых народов”. Разговор совсем не “милый”. Перед нами иносказательный и зловещий диалог понимающих друг друга с полуслова заговорщиков, намеревающихся “завалить” СССР.

    М.Я.Геллер называет беловежские соглашения “декабрьским путчем” и уподобляет его августовским событиям. “После августовского путча, - пишет он, - произошел декабрьский. Никакого права распускать Советский Союз три славянских вождя не имели. В заявлении они утверждают, что имеют право, ибо Россия, Украина, Белоруссия были основателями Союза, подписавшими в декабре 1922 г. договор. Это верно,

    но в числе основателей была и Закавказская федерация, включавшая тогда Грузию, Армению, Азербайджан. Следовательно, если бы достаточно было решения основателей, надо было пригласить кавказские республики. Проблема легитимности важна. Ибо все деятели „перестройки" не перестают твердить, что их целью является „правовое государство"”.1 М.Я.Геллер верно уловил лицемерие и фальшь прорабов “перестройки”, говорящих одно, а делающих другое. Он прав также, указывая на отсутствие у “беловежцев” юридической основы для роспуска Советского Союза. Но с ним можно согласиться лишь отчасти, когда он сравнивает Август-91 с Декабрем-91, поскольку последний всецело был направлен на расчленение Союза, тогда как первый, являясь разнородным по составу его участников, сочетал две установки: сохранение Союза, с одной стороны, и его разрушение - с другой.

    По заключении беловежских соглашений С.С.Шушкевич однажды признался, что ехал на беловежскую встречу в большой неуверенности, удастся ли найти выход из создавшегося, как ему казалось, тупикового положения. Он, по-видимому, не предполагал возможность такого радикального варианта, который предложил Б.Н.Ельцин, а точнее, его ближайшие советники. “Мне, - говорит А.В.Коржаков, - до сих пор трудно определить, кто же конкретно стал идеологом Беловежских соглашений, после которых Советского Союза не стало. Активную роль, без сомнения, сыграли Бурбулис, Шахрай и Козырев. До встречи в Беловежской пуще Борис Николаевич проговаривал и с Шушкевичем, и с Кравчуком, и с Назарбаевым варианты разъединения. Но мало кто даже в мыслях допускал, что расставание произойдет столь скоро и непродуманно”.2

    Е.Т.Гайдар подтверждает свидетельство Коржакова об активной роли в выработке беловежских соглашений Бурбулиса, Шахрая и Козырева, сообщая при этом другие подробности. Вот его рассказ: “...В замысел встречи в Беловежской Пуще

    Президент меня не посвящал. Сказал только, что надо лететь с ним в Минск, предстоит обсуждение путей к усилению сотрудничества и координации России, Украины и Белоруссии. К этому времени, после референдума о независимости Украины, от власти и авторитета Союза уже практически ничего не осталось, кроме все более опасного вакуума в управлении силовыми структурами. Вечером, по прилете, пригласили белорусов и украинцев сесть вместе поработать над документами встречи. Собрались в домике, где поселили меня и Сергея Шахрая. С нашей стороны были Бурбулис, Козырев, Шахрай и я. От белорусов - первый вице-премьер Мясникович и министр иностранных дел Кравченко. Украинцы подошли к двери, потоптались, чего-то испугались и ушли. Именно тогда Сергей Шахрай предложил юридический механизм выхода из политического тупика - ситуации, при которой Союз как бы легально существует, хотя ничем не управляет и управлять уже не может: формулу Беловежского соглашения, роспуска СССР тремя государствами, которые в 1922 году были его учредителями. Мне идея показалась разумной, она позволила разрубить гордиев узел правовой неопределенности, начать отстраивать государственность стран, которые де-факто обрели независимость. Никто из присутствующих не возразил. Начали вместе работать над проектом документа, где излагалась сформулированная идея. Было очень поздно, около 12 ночи, технический персонал решили не беспокоить, я сам стал набрасывать на бумаге текст. В 4 утра закончили работу. Андрей Козырев взял бумаги, понес к машинисткам. Утром паника в технических службах. Выяснилось - Козырев не решился в 4 утра будить машинистку, засунул проект декларации под дверь, по ошибке не под ту. Но когда рано утром хватились -времени для расшифровки уже не оставалось, разобраться в моем, надо сказать, на редкость отвратительном почерке мало кому удается. Пришлось самому диктовать текст. Так что если кто-то захочет выяснить, на ком лежит ответственность за Беловежское соглашение, отпираться не буду - оно от начала до

    конца написано моей рукой. Несмотря на все комичные недоразумения, общая атмосфера этого дня - чувство глубокой тревоги. По-моему, все участники переговоров прекрасно понимали и неизбежность предлагаемого решения, и огромную ответственность, которую берут на себя те, кому его придется принимать. Больше всех, как мне кажется, переживал, волновался С.Шушкевич. В его словах звучал лейтмотив: мы маленькая страна, примем любое согласованное решение России и Украины. Но вы-то, большие, все продумали? Когда я принес напечатанный наконец документ, Б.Ельцин, Л.Кравчук и С.Шушкевич в ожидании бумаги уже собрались, начали предварительный разговор. Ознакомившись с ней, довольно быстро пришли к согласованному выводу - да, это и есть выход из тупика. Согласившись в принципе, стали обсуждать, что делать дальше. Борис Ельцин связался с Нурсултаном Назарбаевым, Президентом Казахстана, попросил его срочно прилететь. Было важно опереться на поддержку и этого авторитетного лидера. Нурсултан Абишевич обещал, но потом его самолет сел в Москве и он, сославшись на технические причины, сказал, что прилететь не может. Напряжение нарастало. Ведь речь шла о ликвидации де-юре распавшейся де-факто ядерной сверхдержавы. Подписав документ, Б.Ельцин в присутствии Л.Кравчука и С.Шушкевича позвонил Е.Шапошникову, сказал о принятом решении, сообщил, что президенты договорились о его назначении главнокомандующим объединенных вооруженных сил Содружества. Е.Шапошников назначение принял. Потом последовал звонок Джорджу Бушу, тот выслушал, принял информацию к сведению. Наконец звонок М.Горбачеву и тяжелый разговор с ним. Возвращаясь самолетом в Москву в этот декабрьский вечер 1991 года, я все время думал: а мог ли Горбачев в ответ на подписанное соглашение попытаться применить силу и таким образом сохранить Советский Союз? Разумеется, окончательный ответ так и останется неизвестным. И все-таки, мне кажется, в то время такая попытка была бы абсолютно безнадежной. Авторитет Горбачева, как, впро-

    чем, и авторитет всех союзных органов управления, стал абсолютно призрачным, армию, которую столь часто подставляли, вряд ли можно было сдвинуть с места”.1

    Мы привели довольно пространную выдержку из рассказа Гайдара не ради каких-то литературных его достоинств. Резон здесь иной: тщеславный и болтливый рассказчик, если внимательно проанализировать сказанное им, высвечивает вещи, возникающие на подсознательном уровне и отнюдь не желательные для разглашения. Иными словами, внутренний анализ текста открывает то, что читается между строк. Однако прежде чем извлечь скрытые под внешним повествовательным слоем глубинные мотивы гайдаровского рассказа, поговорим об участниках разработки и подписания Беловежского соглашения, а также об их отношении к происходящему.

    Едва ли можно сомневаться в том, что роль представителей России, Украины и Белоруссии в беловежском сговоре была различной. “Солировали” в нем, конечно, “россияне”, поскольку Россия являлась самой мощной и влиятельной республикой в составе Союза и от российского руководства зависело, как пойдет дальнейшее развитие событий. Со стороны России, как свидетельствует внук детского писателя, в беловежской встрече участвовали Б.Ельцин, А.Козырев, С.Шахрай и сам Е.Гайдар. К ним надо присовокупить В.Илюшина и М.Полторанина. “Все они, - утверждает О.А.Платонов, - являлись агентами влияния США, прошедшими соответствующую подготовку и согласовывавшими свою деятельность с пожеланиями американской администрации”.2 Многие из них, как считает О.А.Платонов, связаны с масонскими и мондиали-стскими структурами.3 Если это так, то заранее можно было

    сказать, с какими предложениями отправятся на беловежский “снем” эти лица.

    Политика разрушения Союза, проводимая Ельциным, соответствовала планам националистически настроенного руководства Украины, и ее представители на встрече в Беловежской пуще, возглавляемые Л.Кравчуком, быстро нашли общий язык с “россиянами”. Им “подтанцовывал” С.Шушкевич. Впрочем, согласие тройки по части планов развала Союза возникло ранее декабря 1991 года.' Особенно “спелись” Ельцин и Кравчук. Они, как явствует из рассказа Гайдара, солидарно выступили с идеей создания СНГ взамен СССР, заставив сильно поволноваться С.Шушкевича. Это волнение и неуверенность Шушкевича в том, что Ельцин и Кравчук хорошо “все продумали”, указывает, по крайней мере, на два обстоятельства. Во-первых, в определенной мере проясняется роль в данном случае Шушкевича, который шел вслед за Ельциным и Кравчуком, уступая как бы их настояниям. Во-вторых, колебания Шушкевича, отражают, кажется, опасения белорусского лидера относительно того, какой будет реакция Центра на беловежский сговор. Сами же опасения говорят, что союзная власть еще имела достаточно сил, чтобы как следует “тряхнуть” зарвавшихся сепаратистов. Невольно подтверждает это и Гайдар, выражая тревогу по поводу “все более опасного вакуума в управлении силовыми структурами”. Что означает названный “вакуум”, догадаться нетрудно. Речь, по-видимому, идет не столько о том, что “силовые структуры” все более становятся неуправляемыми, сколько об отсутствии в руках у Ельцина рычагов управления “силовыми структурами” и средств контроля над ними. Вот почему первым из тех, кому позвонили заговорщики, подписав документ, был министр обороны СССР Е.Шапошников. “Беловежское трио” сгорало от нетерпения узнать, как отнесется к происшедшему в Виску-лях главный военный страны. Поэтому Ельцин говорил с Шапошниковым в присутствии Кравчука и Шушкевича. Министр налету подхватил брошенную ему кость - пост главнокомандующего объединенными вооруженными силами Содружества. Он снова, как и в августе 1991 года, нарушил присягу и воинский долг. Но и готовность Шапошникова к сотрудничеству не внесла в ряды заговорщиков полного успокоения.

    Е. Гайдар, как мы знаем, находился в тревожном состоянии на протяжении всего летного времени, когда возвращался в Москву. Мысли, преследовавшие его в самолете, очень показательны. Он только что пережил событие, переворачивающее многовековую историю России. Казалось, о чем еще размышлять, как не об этом огромной важности событии?! Но Гайдар думал только об одном: применит Горбачев силу или нет. Его утешало то, что “армию, которую столь часто подставляли, вряд ли можно сдвинуть с места”. О чем все это говорит? Конечно, о животном страхе перед применением силы со всеми вытекающими последствиями для беловежских заговорщиков, т.е. арестом. А из этого следует, что такая возможность все-таки была. Примечательна надежда Гайдара на то, что армию не сдвинуть с места, поскольку ее часто подставляли. Тут приоткрывается смысл предшествующих многочисленных подставок и дискредитации армии, породивших у военных нежелание вмешиваться в политику и тем самым нежелание участвовать в общественно-политической жизни страны.

    Весьма красноречиво свидетельство Гайдара о телефонном звонке Ельцина президенту США Бушу. Создается впечатление, что заговорщики отрапортовали своему боссу о том, что дело сделано. Вырисовывается какая-то роль американской дипломатии и американских спецслужб в развале СССР. Косвенным образом на это указывает даже Горбачев: “Я очень сожалею, - пишет он, - что мои коллеги по Госсовету очень чувствительны к давлению различных течений. У нас их сейчас хватает с избытком во всех республиках, а кое-где они завладели позициями. Я имею в виду те течения, которые исповедуют националистические концепции, питают сепаратистские устремления”.1 Горбачев не мог не знать, что националисты и сепаратисты союзных республик управляются и направляются западными спецслужбами.2 В своей деятельности по развалу СССР эти службы опирались почти на вековой опыт.

    В XX веке Запад предпринимал неоднократные попытки расчленить Россию - СССР. Еще в начале первой мировой войны известный масон и агент “мировой закулисы” Парвус (А.Л.Гельфанд) разработал план территориального расчленения России. 8 января 1915 года он явился к германскому послу в Константинополе фон Вагенхейму со следующим заявлением:  “Российская демократия может достигнуть своей цели только через окончательное свержение царизма и расчленение России на мелкие государства. С другой стороны, Германия не будет иметь полного успеха, если ей не удастся вызвать в России большую революцию. Но русская опасность для Германии не исчезнет и после войны до тех пор, пока Российское государство не будет расчленено на отдельные части. Интересы германского правительства и интересы русских революционеров таким образом идентичны”.3 Германское правительство заинтересовалось планом Парвуса и пригласило его в Берлин для беседы, куда он прибыл 6 марта 1915 года. Парвус привез с собой пространный меморандум “Подготовка политической массовой забастовки в России”. С этого и пошла его “свадьба” с немецкими спецслужбами.

    Особую значимость для нас имеет утверждение Парвуса об идентичности интересов германского правительства и русских революционеров в вопросе расчленения России на отдельные части. Он смотрел в корень, ибо заинтересованность в

    территориально-политическом дроблении Российской империи прослеживается как в деятельности Временного правительства, так и германской дипломатии, навязавшей Советскому правительству разбойный Брестский мир.

    Ближайшим следствием прихода к власти масонского Временного правительства1 стал распад территории России. Это явствует из признания А.Ф.Керенского. На слова французского журналиста Р.Лютенью о том, что “Временное правительство провозгласило автономию Финляндии”, он ответил: “Нет! Мы восстановили независимость Финляндии. Она была аннексирована Россией в ходе наполеоновских войн и вошла в империю в качестве независимого государства, заключившего союз лично с императором. В царствование Николая II многие права Финляндии были отменены, что, естественно, вызвало недовольство, даже восстание в Финляндии. Кстати, либеральное общественное мнение никогда не принимало политики насильственной русификации. Временное правительство немедленно вернуло Финляндии все права при од-ном-единственном условии: независимость Финляндии должна быть принята Учредительным собранием. Одновременно мы провозгласили и независимость Польши. Начал разрабатываться режим предоставления независимости для прибалтийских стран, для Украины... На Кавказе, в Туркменистане мы стали приглашать представителей местного населения для управления страной”.2 Усилия Временного правительства, как видим, были направлены на расчленение Российской империи, что могло только радовать “мировую закулису”. Удержись оно у власти - Россия была бы разорвана на части. Членов

    Временного правительства, являвшихся выразителями интересов транснациональных сил, можно уподобить современным “агентам влияния”, которые в угоду Западу развалили СССР.

    Мирный договор, заключенный в Брест-Литовске 3 марта 1918 года Советской Россией с Германией и другими “державами Четверного союза” (Австро-Венгрия, Болгария, Турция), предусматривал потерю страной огромной территории размером свыше 150 000 кв. км. От России отламывались громадные куски на северо-западе, западе, юго-западе и юге. Приведем соответствующие статьи договора. Ст. VI гласит: “Россия обязывается немедленно заключить мир с Украинской Народной Республикой и признать мирный договор между этим государством и державами Четверного союза. Территория Украины незамедлительно очищается от русских войск и русской Красной гвардии. Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Украинской Народной Республики. Эстляндия и Лиф-ляндия также незамедлительно очищаются от русских войск и русской Красной гвардии. Восточная граница Эстляндии проходит в общем по реке Нарове. Восточная граница Лифляндии проходит в общем через озера Чудское и Псковское... потом через Любанское озеро в направлении к Ливенгофу... Эстляндия и Лифляндия будут заняты германской полицейской властью до тех пор, пока общественная безопасность не будет там обеспечена собственными учреждениями страны и пока не будет установлен государственный порядок... Финляндия и Аландские острова также будут немедленно очищены от русских войск и русской Красной гвардии, а финские порты - от русского флота и русских военно-морских сил... Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Финляндии...”1

    Ст. IV составлена в соответствии с интересами Турции: “Германия готова, как только будет заключен всеобщий мир и проведена полностью русская демобилизация, очистить территорию, лежащую восточнее указанной в абзаце 1 статьи III линии, поскольку ст. VI не постановляет иного. Россия сделает все от нее зависящее, чтобы обеспечить скорейшее очищение провинций восточной Анатолии и их упорядоченное возвращение Турции. Округа Ардагана, Карса и Батума также незамедлительно очищаются от русских войск. Россия не будет вмешиваться в новую организацию государственно-правовых и международно-правовых отношений этих округов, а предоставит населению этих округов установить новый строй в согласии с соседними государствами, в особенности с Турцией”.2

    Брестский договор, как видим, являлся в сущности своей договором “держав Четверного союза” по расчленению России. Забавно вспоминать, как кайзеровская Германия и императорская Австро-Венгрия пеклись о создании “Украинской Народной Республики” и соблюдении интересов республиканского государства. Ненависть к России помрачала разум. Но, как говорится, “не дал Бог свинье рог”. Германская империя сгорела в революционном пламени. В связи с революцией в Германии постановлением ВЦИК от 13 ноября 1918 года Брестский мирный договор был аннулирован. В постановлении

    говорилось: “Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет сим торжественно заявляет, что условия мира с Германией, подписанные в Бресте 3 марта 1918г., лишились сил и значения. Брест-Литовский договор (равно и дополнительное соглашение, подписанное в Берлине 27 августа и ратифицированное Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом 6 сентября 1918 г.) в целом и во всех пунктах объявляется уничтоженным. Все включенные в Брест-Литовский договор обязательства, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территорий и областей, объявляются недействительными”. Таким образом, притязания “держав Четверного союза” на Прибалтику, Украину, Крым, Кавказ и другие территории были отброшены.

    Экспансия Германии и других участников “Четверного союза” натолкнулась на противодействие Антанты, “союзных и объединенных держав”, что нашло отражение в Версальском мирном договоре, подписанном 28 июня 1919 года “между Соед. Штатами Америки, Великобританией (с 4 доминионами и Индией), Францией, Италией, Японией (главные союзные и объед. державы), Бельгией, Боливией, Бразилией, Китаем, Кубой, Эквадором, Грецией, Гватемалой, Гаити, Геджасом, Гондурасом, Либерией, Никарагуа, Панамой, Перу, Польшей, Португалией, Румынией, С.-Х.-С. государством, Сиамом, Чехословакией и Уругваем (составляют вместе с главными державами союзные и объед. державы), с одной стороны, и Германией, с другой стороны”.3 Главный интерес сейчас для нас

    представляет Отдел XIV Версальского соглашения, названный с циничной откровенностью, обнажающей экспансионистские устремления держав-победительниц: “Россия и русские государства”. Ст. 116, помещенная в данном Отделе, гласит: “Германия признает и обязуется уважать, как постоянную и неот-чудимую, независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 года...”1 Согласно ст. 117 “Германия обязуется признать полную силу всех договоров или соглашений, которые союзные и объед. державы заключили бы с государствами, которые образовались или образуются на всей или на части территорий бывшей Российской империи, как она существовала к 1 августа 1914 года, и признать границы этих государств, как они будут соответственно этому установлены”.2 Отсюда следует, что хозяева западного мира приговорили Россию к расчленению и нисколько не сомневались в своей способности раздробить ее на ряд независимых государств. В качестве одного из вариантов допускалась возможность образования подобных государств на всей территории “бывшей Российской империи”. Запад, следовательно, был намерен покончить с Россией, стереть нашу страну не только с политической, но и физической карты.

    Именно эта антирусская направленность Версальского мирного договора не учитывалась должным образом в изданиях советского времени. Возьмем, к примеру, те, в которых фигурируют общепринятые в исторической науке той поры оценки. Так, в “Советской исторической энциклопедии” отмечается, что Договор “в значительной мере был направлен против первого в мире Советского государства...”.3 Что касается ст. 117, то по ее поводу там сказано: “Ст. 117 раскрывала планы авторов Версальского мирного договора, рассчитанные на

    разгром Советской власти и расчленение территории бывшер Российской империи... Эта статья имела особую антисоветскую направленность”.1 Сходный взгляд представлен в “Дипломатическом словаре”, где читаем: “Одной из черт Версальского мирного договора и других договоров версальской системы был их антисоветский характер. Эта система создавалась без Советской России, без учета ее законных интересов и в значительной мере была направлена против первого в мире социалистического государства”.2 Думается, тут есть некоторое преувеличение. Судя по формулировкам Версальского договора, его составители не брали в расчет Советскую Россию, полагая, что существованию России вообще приходит конец, что она никогда сама не оправится от пережитых потрясений. “Если Россия не может себе помочь, ей должны помочь ее друзья”, - фарисействовал в марте 1918 года министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур. Но как? “Есть только одно средство - союзная интервенция”, - утверждал он.3 Речь, следовательно, шла о завоевании России. Вот почему “версальцы” были почти абсолютно уверены в близком раздроблении старой России на отдельные самостоятельные государства. Отсюда и самонадеянный заголовок Отдела XIV “Россия и русские государства”. Отсюда и речения об образовании независимых государств “на всей или на части территорий бывшей Российской империи”. Мировая война и революция, спровоцированные в немалой мере “мировой закулисой”, казалось, похоронят историческую Россию навсегда. Следовательно, надо говорить не столько об антисоветской направленности Версальского мирного договора, сколько о его антирусской, антироссийской направленности.

    Красноречивы     в     данном     отношении     комментарии Э.М.Хауза к так называемым “Четырнадцати пунктам” американского президента В.Вильсона. Эти “Четырнадцать пунктов” содержали условия мира, изложенные 8 января 1918 года в послании Вильсона американскому Конгрессу. Непосредственно России касался пункт шестой. Комментарии Хауза к нему являются, по-видимому, отражением   представлений президента о том, как следует поступить с обессиленной Россией. Хауз, будучи советником Вильсона, принадлежал к числу разработчиков “Четырнадцати пунктов”. На Парижской мирной конференции  он   состоял  официальным  членом  делегации США, и   “хотя в составе делегации находился Государственный секретарь Лансинг, Хауз заменял Вильсона тогда, когда последнего не было в Париже, или тогда, когда тот почему-либо не хотел или не участвовал в соответствующих заседаниях”.   Это, несомненно, свидетельствует о доверительном отношении Вильсона к Хаузу. Тем любопытнее рассуждения последнего. В своих комментариях к VI пункту американский дипломат пишет: “Первым возникает вопрос, является ли русская территория синонимом понятия территории, принадлежавшей прежней Российской империи. Ясно, что это не так, ибо пункт XIII обусловливает независимую Польшу, а это исключает территориальное восстановление империи. То, что признано  правильным  для  поляков,  несомненно,  придется признать правильным и для финнов, литовцев, латышей, а может быть, и для украинцев. После того, как этот пункт был сформулирован, произошло возрождение этих ранее подвластных народностей, поэтому нельзя сомневаться в том, что им надо будет предоставить возможность свободного развития. Это по меньшей мере означает признание мирной конференцией де-факто правительств, представляющих финнов, эстонцев, литовцев. Этот первоначальный акт признания должен быть обусловлен созывом национальных собраний для создания правительств де-юре тотчас после того, как мирная конференция определит границы этих новых государств”.2   Что

    касается Великороссии и Сибири, то Хауз рекомендует конференции “обратиться с посланием, в котором предлагалось бы создать правительство, достаточно представительное, чтобы выступать от имени этих территорий”.1 Что касается Кавказа, то его, по Хаузу, “придется, вероятно, рассматривать как часть проблемы Турецкой империи”.2    Не остались в забвении и среднеазиатские владения России: “Нет никакой информации, которая позволила бы составить мнение о правильной политике по отношению к мусульманской России, т.е., коротко говоря, к Средней Азии. Весьма возможно, что придется предоставить какой-нибудь державе ограниченный мандат для управления на основе протектората”.3 “Какая-нибудь держава” -это, надо полагать, Англия. Хауз заключает: “Итак, в ближайшем будущем сущность русской проблемы, по-видимому, сведется к следующему: 1. Признание временных правительств. 2. Предоставление помощи этим правительствам и через эти правительства”.4

    Само собой разумеется, что США заботились в первую очередь о своих интересах. Американцы требовали себе мандат на Армению.5 Какой представлялась им Армения, дает понять один интересный и важный американский источник “Дневник Миллера”, представляющий собой “20-томный сборник документов, собранных американским юридическим экспертом на Парижской мирной конференции в 1919 г. Д.Миллером. „Дневник Миллера" был отпечатан всего в 40

    экземплярах и является библиографической редкостью”.1 В 4-м томе названного издания помещен уникальный документ, подготовленный 21 января 1919 года Государственным департаментом для делегации США на Парижской конференции. В этом документе содержится географическая карта с характерным названием: “Предлагаемые границы в России”. Здесь же имеется специальная карта Армении. Как явствует из нее, армянское буржуазное “государство” под мандатом США “должно было простираться от Закавказья вплоть до гор Армянского Тавра и Анти-Тавра, захватывая, таким образом, значительную часть Турции”. В приложении к карте Закавказья указывалось, что Грузия и Азербайджан должны быть также присоединены к Армении.3 Следовательно, американцы претендовали на все Закавказье. Их манила и Прибалтика. Здесь они хотели объединить Латвию, Эстонию и Литву в одно “государство” под мандатом США. Больше того, американские политики предлагали присоединить Латвию, Литву и Эстонию к другому государственному объединению в составе Финляндии и Скандинавских стран. В одном из документов собрания Д.Миллера читаем: “Было бы весьма желательно, чтобы эти маленькие образования объединились между собой и присоединились к какому-нибудь большому балтийскому объединению, включающему Финляндию и некоторые или даже все Скандинавские государства”.4 Возвращаясь к карте “Предлагаемые границы в России”, отметим, что по этой карте США “планировали отторгнуть от России значительно большую территорию, чем Германия по условиям Брестского договора. Предполагалось отсечь от территории нашей страны

    не только Прибалтику, Белоруссию и Украину, но и Кавказ, Сибирь и все среднеазиатские области”.1

    Итак, весь мир в лице “держав Четверного союза”, “главных союзных и объединенных держав” а также второстепенных “союзных и объединенных держав”, сплотился против России ради территориальных интересов крупнейших империалистических государств. Тысячу раз был прав Государь Александр III, когда говорил своим министрам: “Во всем свете у нас только два верных союзника - наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас”.2 Если бы Император мог взглянуть на Россию эпохи Бреста и Версаля, он был бы потрясен, ибо она оказалась тогда в окружении беспощадных врагов, полностью лишенная союзников, даже армии и флота.

    Изможденная войной и революцией, почти беспомощная в военном отношении, Россия вызывала у самонадеянных ее недругов полную уверенность в скором осуществлении их захватнических планов. Надо было только убрать с пути большевиков и покончить с советской властью. Случись такое, крушение исторической России было бы оглушительным, а гибель - неминуемой. И Запад нисколько не сомневался в близком исчезновении большевиков, предвкушая полную и окончательную победу над Россией. Показателен здесь пример Германского дипломатического представителя в Москве графа Мирбаха, который в письме от 25 июня 1918 года министру иностранных дел Кюльману сообщал следующее: “Сегодня,   1 после 2-месячного наблюдения, я не могу более поставить   | благоприятного диагноза большевизму: мы, бесспорно, находимся у постели тяжело больного; и хотя возможны моменты кажущегося улучшения, но в конечном счете он обречен”.3

    Однако “пророчество” не сбылось. Большевики не только устояли. Они в чрезвычайно сжатый срок создали боеспособную армию и восстановили в основном территориальное единство и целостность России.1 Стало быть, распад страны, начавшийся после Февраля и при Керенском оформившийся в целенаправленную политику, был остановлен. Чем объяснить “единодержавную” тенденцию большевизма?

    В “Критических заметках по национальному вопросу”, опубликованных в конце 1913 года, В.И.Ленин подчеркивал, что марксисты негативно относятся к децентрализации. Время, полагал он, диктует необходимость существования “возможно более крупных и возможно более централизованных государств”. Поэтому “при прочих равных условиях, сознательный пролетариат всегда будет отстаивать более крупное государство. Он всегда будет бороться против средневекового партикуляризма, всегда будет приветствовать возможно тесное экономическое сплочение крупных территорий, на которых могла бы широко развернуться борьба пролетариата с буржуазией”.2

    Курс Ленина на мировую революцию, в котором России отводилась роль своеобразного локомотива, совершенно исключала, на наш взгляд, идею расчленения Российской империи на ряд минигосударств, поскольку задавать тон в этой революции могла только крупная и мощная держава, способная своей громадой потянуть за собой другие европейские государства. Да и сама основополагающая марксистская идея пролетарского интернационализма ориентировала большевиков на централизацию, а отнюдь не на децентрализацию.

    Таким образом, Ленин и большевики являлись “сторонниками сохранения крупного централизованного унитарного государства, развивающегося как социалистическое по характеру своей социально-политической системы и допускающего национально-территориальную автономию отдельных народов в рамках этого единого государства”.1 Им, следовательно, было не по пути с теми, кто преследовал цель территориального раздела России.2

    Отсюда логически вытекала конкретная деятельность большевиков по восстановлению территориального единства России, существенным образом нарушенного после февральского переворота. Крупный знаток истории той поры В.А.Шишкин пишет: “К концу 1918 г. советская власть существовала лишь на территории, примерно равной по своим размерам феодальной Московии до завоевательных походов Ивана Грозного. Спустя четыре года части бывшей Российской империи за относительно небольшим изъятием вновь были включены большевиками в единое государство, которое по своему сплочению и подчинению центральному руководству по крайней мере не уступало старой самодержавной монархии. Это, помимо прочего, стало результатом достаточно последовательной национальной политики новой власти, которая проводила ее, в то же время сообразуясь с реальной обстановкой,

    складывавшейся после Октября 1917 г. в национальных окраинах России и в пограничных с ними государствах”.1

    Большевикам, как видим, потребовалось всего четыре года для восстановления единой России. Чтобы по-настоящему оценить данный факт, надо вспомнить, в каком состоянии распада находилась страна вскоре после Октября. В одном из докладов, переданных германскому статс-секретарю в начале декабря 1917 года, читаем: “Обстановка в самой России неописуема. Образовалось множество различных независимых республик, и последняя новость - возникают уже немецкие республики военнопленных. В некоторых местах, где были расположены лагеря для военнопленных, хаос и беспорядок позволили пленникам взять управление и организацию питания в свои руки, и сейчас они кормят не только себя, но и окрестные деревни. Русские крестьяне чрезвычайно довольны таким оборотом дела и вместе с пленными образовали что-то вроде республиканского правления, которое возглавляют немецкие пленные. Это можно назвать новым явлением в мировой истории. Поистине Россия в еще большей степени, чем Америка, страна неограниченных возможностей”.2 Автор доклада, как видим, рисует обстановку полного паралича центральной власти. И тем не менее большевистская власть утвердила себя и восстановила государственное единство, в чем ее бесспорная заслуга.

    Объединительная политика большевиков наталкивалась на упорное сопротивление иностранных государств, заинтересованных в раздроблении России.3 Вернув национальные окраины в лоно российской государственности, большевики предотвратили тем самым экспансию соседних государств, направленную в сторону этих окраин.4

    При любом отношении к Ленину и большевикам придется все же признать, что именно они помешали антирусским мировым силам реализовать план расчленения России, что именно они возродили территориальную целостность России, вернув к жизни великую державу, самодостаточную по своим внутренним ресурсам и возможностям, самобытную по своему традиционному укладу, державу, подобную целому миру.

    Вместе с тем следует признать и то, что именно большевики подложили мину замедленного действия под российское государственное здание, создав вместо прежней империи союзное государство на федеративной и национально-территориальной основе в составе “равноправных” и “самостоятельных” республик. Это, конечно, противоречило выдвинутой ранее Лениным идее о необходимости существования в условиях начала XX века “возможно более централизованных государств”. По-видимому, то было уступкой, вызванной “теоретическими играми” наиболее “активных представителей малых народов”.1 Однако пока существовала монолитная партия, опасность распада СССР не угрожала, поскольку “самостоятельность” республик существовала больше на словах, чем на самом деле. В этом мало кто сомневался уже в период образования СССР.

    Приведем небезынтересное высказывание Ф.И.Махарадзе. Выступая на XII съезде РКП(б) 23 апреля 1923 года в прениях по докладу И В.Сталина “О национальном моменте в партийном и государственном строительстве, Махарадзе заявил: “Здесь говорят о независимых, о самостоятельных республиках советских. Нужно быть в высшей степени тут осторожным, чтобы не преувеличивать чего бы то ни было. Товарищи, всем ясно, какая это самостоятельность, какая это независимость. Ведь у нас одна партия, один Центральный Орган, который в конечном счете определяет для всех республик, даже для всех малюсеньких, все решительно, и общие директивы,

    вплоть до назначения ответственных руководителей в тех или других республиках, - это все исходит от одного органа, так что говорить при этих условиях о самостоятельности, о независимости, - это в высшей степени непонятное само по себе положение”.

    Итак, первый мощный натиск на Россию мировых сил, планировавших расчленение Российской империи, провалился. Ни война, ни Февральская масонская революция не имели тех последствий, на которые рассчитывали эти силы. Однако не прошло и четверти века, как появился новый план территориальной перекройки России, выступавшей теперь под названием СССР. Он был разработан в фашистской Германии накануне второй мировой войны Альфредом Розенбергом, заместителем Адольфа Гитлера по вопросам “духовной и идеологической подготовки” членов нацистской партии, назначенным впоследствии рейхсминистром по делам оккупированных восточных территорий. В период войны с Советским Союзом план предусматривал временное управление “имперских комиссариатов” на оккупированной территории. По окончании войны, что, по расчетам немцев, могло произойти поздней осенью 1941 года, планировалось превратить прибалтийские республики и Крым в районы немецкой колонизации. Белоруссия, Украина и Туркестан должны были стать буферными государствами, находящимися в полном подчинении Германии. На Кавказе А.Розенберг предлагал создать во главе с немецкими уполномоченными государственное объединение, связанное на федеративной основе с Германией. “К населению Украины, прибалтийских республик и Кавказа план намечал установить иное, более мягкое отношение, нежели к русским. Этим преследовалась цель найти среди народов Советского

    Союза ландскнехтов, чтобы бороться с Россией и чужими руками”.1

    Гитлер отверг план Розенберга как слишком мягкий. Он требовал “не делать снисхождения никакому народу. По его мнению, вермахт мог осуществить свою колонизаторскую миссию самостоятельно, без помощи буржуазных националистов, в том числе украинских, и создать на развалинах покоренных государств мощную колониальную империю, выдвинутую как можно дальше на Восток”. Мнение фюрера разделяли Г.Геринг, Г.Гимлер, М.Борман и другие нацистские руководители.2

    В самый канун нападения Германии на СССР (20 июня 1941 года) Розенберг объявил, что Советский Союз перестанет быть “субъектом европейской политики” и превратится в “объект немецкой мировой политики”.3 В рамках последней Розенбергу передавались в подчинение четыре имперских комиссариата, на которые предусматривалось разделить территорию советской страны: остляндский, украинский, московский и кавказский. “В свою очередь имперские комиссариаты делились на генеральные комиссариаты. В остляндский имперский комиссариат входили эстонский, латвийский, литовский и белорусский генеральные комиссариаты, в украинский - волынско-подольский, николаевский, житомирский, киевский, днепропетровский и таврический генеральные комиссариаты”.4

    В дополнениях Восточного министерства к “Генеральному плану существования „Ост"” по вопросу о политике по отношению к русскому народу читаем: “Речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве. Дело заключается ско-

    рей всего в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их”.1 Для разобщения русского народа ведомство Розенберга предлагало разбить “территорию, населенную русскими, на различные политические районы с собственными органами управления, чтобы обеспечить в каждом из них обособленное национальное развитие”.2

    Таким образом, германские фашисты намеревались не только расчленить СССР, но и покончить вообще с коренной Россией, с русским народом.

    Однако и на этот раз врагов России постигла полная неудача. Ирония судьбы состояла в том, что не Россия (СССР) подверглась расчленению, а Германия. И.В.Сталин оказался на голову выше западных политиков и государственных деятелей. В сложнейшей обстановке он сумел вернуть утраченные ранее российские территории: Прибалтику, Западную Белоруссию, Западную Украину, Бессарабию и другие земли. Более того, Сталину удалось сделать то, что вызывало, по выражению Н.Я.Данилевского,3 страх у Европы: создать в своеобразной форме содружества социалистических стран нечто подобное “Всеславянскому союзу”, о котором мечтал этот русский мыслитель. По Данилевскому, “Всеславянский союз должен бы состоять из следующих государств:

    Русской империи с присоединением к ней всей Галиции и угорской Руси.

    Королевства Чехо-Мораво-Словакского, состоящего, кроме собственной Чехии, из Моравии и северо-западной Венгрии, населенной исключительно или преимущественно словаками, приблизительно с 9 000 000 жителей и 1800 кв. миль пространства.

    Коропевства Сербо-Хорвато-Словенского, состоящего из княжества Сербского, Черногории, Боснии, Герцеговины, Старой Сербии, Северной Албании, Сербского воеводства и Бана-та, Хорватии, Славонии, Далмации, Военной Границы, герцогства Крайны, Герца, Градиски, Истрии, Триестского округа, двух третей Каринтии и одной пятой Штирии по Драву, - с населением приблизительно в 8 000 000 на 4500 кв. милях пространства.

    Королевства Болгарского с Болгариею, большею частью Румынии и Македонии с 6 000 000 или 7 000 000 жителей и с лишком 3000 кв. миль.

    Королевства Румынского с Валахиею, Молдавией, частью Буковины, половиною Трансильвании приблизительно по реку Марош и с населенною преимущественно молдаванами западною окраиною Бессарабии, в замене которой Россия должна бы получить отошедшую от нее часть Южной Бессарабии с Дунайской дельтою и полуостров Добруджу. Это составило бы около 7 000 000 населения и более 3000 кв. миль.

    Королевства Эллинского с присоединением к нынешнему его составу Фессалии, Эпира, юго-западной части Македонии, всех островов Архипелага, Родоса, Крита, Кипра и малоазий-ского побережья Эгейского моря приблизительно с 2800 или 3000 кв. миль и с населением с лишком в 4 000 000 жителей.

    Королевства Мадьярского, т.е. Венгрии и Трансильвании, за отделением тех частей их, которые не населены мадьярским племенем и должны отойти к России, Чехии, Сербии и Румынии; приблизительно с 7 000 000 жителей и около 3000 кв. миль пространства.

    Царьградского Округа с прилегающими частями Румынии и Малой Азии, окружающими Босфор, Мраморное море и Дарданеллы, с полуостровом Галиполи и островом Тенедосом приблизительно с 2 000 000 народонаселения”.1

    Многие современники Данилевского сочли этот проект неосуществимым. Но как это ни покажется парадоксальным, его мечта о Всеславянском союзе, точнее, даже евразийском, ядром которого были бы славяне и русский народ, стала былью и нашла зримое выражение после второй мировой войны под именем социалистического лагеря и Варшавского пакта.

    И.В.Сталин, как мы только что отмечали, создал в некотором приближении то, о чем писал Данилевский. Это было колоссальное историческое достижение России, геополитическое положение которой улучшилось так, как никогда раньше за все время ее истории. В подобном союзе Россия была несокрушима, что, понятно, не могло не волновать Запад, который быстро сколотил НАТО и начал холодную войну против СССР, не жалея ни сил, ни средств. Этот союз надо было беречь как зеницу ока. Однако советские руководители устремились в Азию, на Кубу, в Африку, Латинскую Америку и еще не весть куда. Они пренебрегли общеславянским единством ради бесперспективных общемировых задач, совершив самую непоправимую ошибку из тех, что имели место в советский период русской истории. А затем среди высшего руководства СССР появились лица, действовавшие в интересах Запада. В угоду Западу и по его плану они развалили СССР. В конце XX века осуществилось, наконец, то, над чем упорно и систематически с начала XX века работала “мировая закулиса”: крушение Российской/Советской империи. Прежней империи сейчас уже нет. Остался лишь ее кровоточащий остов. Но это отнюдь не значит, будто русская империя сгинула безвозвратно.

    Нынешняя Россия, бывшая ядром Советской империи, и ныне является многонациональным имперским государством, хотя и чрезвычайно ослабленным суверенизацией входящих в нее субъектов.' Не случайно недруги России то и дело упре-

    кают ее в “имперских амбициях”. Тем самым косвенно признается имперская постановка Российского государства, а Россия - империей. Такова реальность, независимо от того, нравится она нашим недругам или не нравится. Чтобы полностью уничтожить Российскую империю, надо ликвидировать современную Россию и русский народ как единый этнос. В противном случае остается довольно реальной регенерация Российской империи если не в прежних границах, то близких к ним. На Западе это понимают и строят соответствующие планы.

    З.Бжезинскому очень хочется видеть вместо крепко спаянной России “свободно конфедеративную” страну, состоящую “из европейской России, Сибирской республики и Дальневосточной республики”. Он старается внушить “российской политической верхушке” мысль, что такое “государственное” устройство будет способствовать процветанию страны. Бже-зинский рассуждает так, будто “потеря территорий не является главной проблемой для России. Скорее огромная Россия должна прямо признать и сделать нужные выводы из того факта, что и Европа и Китай уже являются более могучими в экономическом плане и что, помимо этого, существует опасность, что Китай обойдет Россию на пути модернизации. В этой ситуации российской политической верхушке следует понять, что для России задачей первостепенной важности является модернизация собственного общества, а не тщетные попытки вернуть былой статус мировой державы. Ввиду колоссальных размеров и неоднородности страны децентрализованная политическая система на основе рыночной экономики скорее всего высвободила бы творческий потенциал народа России и ее богатые природные ресурсы. В свою очередь, такая, в большей степени децентрализованная Россия была бы не столь восприимчива к призывам объединиться в империю. России, устроенной по принципу свободной конфедерации, в которую вошли бы Европейская часть России, Сибирская республика и Дальневосточная республика, было бы легче развивать более тесные экономические связи с Европой, с новыми государствами Центральной Азии и с Востоком, что тем самым ускорило бы развитие самой России. Каждый из этих трех членов конфедерации имел бы более широкие возможности для использования местного творческого потенциала, на протяжении веков подавлявшегося тяжелой рукой московской бюрократии”.

    Следовательно, ради развития более тесных экономических связей с иностранными государствами и высвобождения “местного творческого потенциала” Бжезинский советует превратить Российскую Федерацию в Российскую Конфедерацию, состоящую из трех мало связанных между собой частей, т.е. развалить Россию.

    Если Бжезинский сохраняет некую видимость России, то Б Клинтон идет еще дальше. Вот что он сказал, выступая с докладом на закрытом заседании начальников штабов США в 1996 году: “В ближайшее десятилетие предстоит решение следующих проблем: расчленение России на мелкие государства путем межрегиональных войн, подобных тем, что были организованы нами в Югославии; окончательный развал военно-промышленного комплекса России и армии; установление нужных нам режимов в оторвавшихся от России республиках...” Тут даже речь не идет о конфедерации. Клинтон рисует перспективу раздробления России на множество мелких враждующих между собой государств, легко управляемых со стороны американцами.

    Сегодняшние правители России сделали немало для того, чтобы облегчить решение проблем, о которых говорит Президент США, подготовив, в сущности, почву для развала страны. Они, по словам авторов одного новейшего исследования, стали натягивать на автономные образования “мундиры суверенных государств с президентами, парламентом и прочей атри-бутикой и символикой. Затем вообще ввели понятия субъектов Федерации, у которых для обособленности практически все готово: есть правительство, законодательные органы, президент... Нынешняя политика центра провоцирует на суверени-зацию субъекты Федерации, многие из которых только ждут подходящего момента для обособления. Над Россией нависла угроза распада на 89 „независимых" частей”.2 Эту угрозу создала политика, проводимая Президентом России Б.Н.Ельциным. Многие помнят, как он, находясь в Татарии, ! предлагал местным лидерам взять суверенитета столько, сколько могут “проглотить” и “переварить”.3 На встрече с гу- ; бернаторами 20 апреля 1999 года он спросил присутствую- I щих, заигрывая с ними: “Что бы вы хотели еще отхватить от федерального центра?”.4 Такое провокационное поведение президента не может не подталкивать субъекты Федерации к сепаратизму.

    Изложенное выше приводит к выводу, что развал СССР был лишь подготовительным этапом в процессе ликвидации России и русского народа как консолидирующей силы российского суперэтноса. Процесс этот пока не завершен. Принадлежащий, вероятно, к числу наиболее осведомленных деятелей “мировой закулисы” Джулио Андреотти, “близкий друг” Михаила Горбачева,1 в прошлом председатель Совета министров Италии, а ныне пожизненный сенатор, как-то многозначительно заметил: “Еще далеко не все цели перестройки достигнуты”.2 Вот почему зарубежным организаторам и вдохновителям развала Советского Союза приходится скрывать свою неприглядную разрушительную работу и объяснять этот развал как происшедший изнутри. Все тот же З.Бжезинский заявляет: “Подобно столь многим империям, существовавшим ранее, Советский Союз в конечном счете взорвался изнутри и раскололся на части, став жертвой не столько прямого военного поражения, сколько процесса дезинтеграции, ускоренного экокомическими и социальными проблемами”.1 В другой раз он говорит, что распад Российской державы “был ускорен общим социально-экономическим и политическим крахом советской системы, хотя большая часть ее болезней оставалась затушеванной почти до самого конца благодаря системе секретности и самоизоляции. Поэтому мир был ошеломлен кажущейся быстротой саморазрушения Советского Союза”.2

    Все эти разговоры относительно того, будто Советский Союз “взорвался изнутри”, будто мир был “ошеломлен” быстротой его “саморазрушения”, уводят в сторону от исторической правды, которая состоит в том, что внешний фактор разрушения СССР являлся если не главным, то одним из главных. Данный тезис приобретает еще большую убедительность на фоне разрушительной деятельности лиц и сил, управляемых и направляемых Западом, что позволяет рассматривать эту деятельность как преобразованную внешнюю деятельность. При этом нельзя, конечно, забывать и о внутренних, так сказать, “позывах” распада страны. Каковы на этот счет суждения в литературе? Приведем некоторые из них.

    А.Н.Сахаров определяет развал СССР как “саморазрушение”, сосредоточив, следовательно, внимание на внутренних процессах, оставляя за скобками своего исследования внешнее воздействие, “О причинах саморазрушения СССР” - так называется работа ученого.3 Во главу угла он ставит вопрос национальный, толкуя его с точки зрения исторической, цивилиза-ционной и политической. Это дает ему возможность рассматривать “саморазрушение СССР” в плане закономерностей этнической истории народов мира. Характерен в этом отношении уже “зачин” работы: “Вероятно, многое из того, что происходит сейчас в национальной сфере, и политиками, и учеными, и обывателями действительно воспринимается в конце XX в. как общественная аномалия, какой-то кошмар, как средневековье, хотя и предпринимаются весьма здравые попытки объяснить причины национальной розни, национальных конфликтов, болезненного проявления „суверенизации" наций историческими условиями далекого и недалекого прошлого, в том числе пагубной для народов тоталитарной моделью советского общества. Но ведь если взглянуть на дело спокойно, без ненужных идеологических ограничителей, без ложно понятого патриотизма применительно к той или иной нации (что в нынешних условиях чрезвычайной трудно), то можно, конечно, с известной долей упрощения и все же с грустью сказать: да, увы, „средневековье", и не в фигуральном, образном, а в самом цивилизационном смысле слова. И добавить при этом, что здесь нет ничего обидного, дискриминационного, ущербного, что это нормальное цивилизационное явление и все нынешние национальные драмы во многом происходят потому, что политики не сумели понять и просчитать воздействие этой очевидной истины на общественную жизнь. Дело в том, что развитие, складывание, обострение национальных проблем, их затухание в определенных регионах мира являются ступенями цивилизации. И важно понять, на какой ступени находится та или иная крупная нация, или небольшой народ, в каком цивилизационном анклаве они состоят, какое воздействие на них оказывали и оказывают нынешние социально-политические, экономические, культурные, межэтнические, религиозные, демографические факторы, которые сами являются порождением цивилизационного уровня”.1

    Обращаясь к истории своей страны, А.Н.Сахаров отмечает, что “и Русь с центром в Киеве, и Московское государство с самого начала формировались как многонациональные государства”.2 Формирование России как многонационального государства продолжалось почти до середины XX века.1 Автор полагает, что каждый народ обладает неодолимой потребностью национального самовыражения, связанной с этнокультурным (цивилизационным) и гражданским развитием, в конечном счете - с национальным самоутверждением.2 Однако в СССР, как и в “Российской империи, национальные чувства и реальные национальные стремления и заботы, в том числе и русского народа, были искажены, задавлены, оболганы”.3 Они так или иначе должны были найти выход. Это и случилось, когда ослабли “тоталитарные обручи”. К тому же в 60-80-е годы в национальных республиках Советского Союза “стало складываться диссидентское национальное движение, с которым режим круто расправился. Тогда же в отдельных регионах лидеры этих движений пользовались негласной поддержкой местной  партийной номенклатуры и части  интеллигенции. Именно в это время складывались контуры будущих национально-сепаратистских политических тенденций, несмотря на кажущуюся   преданность   местных   национальных   лидеров классово-интернационалистским    идеалам.    В    Узбекистане очерчивался   полуфеодально-полукоммунистический   режим Рашидова, в Азербайджане - Алиева, в Казахстане - Кунаева. П.Шелест на Украине все чаще стал выдвигать на первый план национальные приоритеты. Так задолго до распада СССР закладывались основы будущих националистических режимов, сдобренных  коммунистическо-тоталитарной     идеологией,  с тайным устремлением партийно-хозяйственной номенклатуры к овладению государственной собственностью, к реальному, открытому, а не тайному богатству. Заработали мафиозные клановые аппетиты полуфеодального характера”.4

    Однако определяющими все же были общие, присущие всем народам закономерности. Поэтому “вторую половину

    XX в. в нашей стране можно сравнить со временем создания в Европе своих национальных государств, т.е. с периодом ХУШ-Х1Х вв. Это реальность, которой надо смотреть в глаза”.1 “И то, что происходит в нашей стране, то, что происходит в Югославии, то, к чему идут Индия, африканские страны, - это, увы, вполне нормальное для истории человечества, хотя и трагичное, явление”, - в эпическом тоне заключает А.Н.Сахаров.2

    Построения историка имеют, на наш взгляд, один существенный изъян. Парадоксально, но факт: стремясь объяснить “саморазрушение СССР” с точки зрения исторических закономерностей национального развития, А.Н.Сахаров в итоге оказывается в плену внеисторических ассоциаций и подходов. Он не учитывает колоссальных сдвигов, наблюдаемых в XX веке (особенно во второй его половине) и радикальным образом изменивших мир. Транснациональные финансы и экономика, всепроникающая система коммуникаций, планетарное информационное поле сделали жизнь неузнаваемой по сравнению с XIX веком, а тем более с XVIII веком. Поэтому приравнивать образование национальных государств на территории бывшего СССР к тому, что происходило в Европе на протяжении ХУШ-Х1Х вв., по меньшей мере спорно. А.Н.Сахаров цитирует слова В.Гавела: “Я противник национального государства, я приверженец гражданского принципа и гражданского общества”. Если бы Гавел сказал это в XVIII или XIX веке, его бы никто (за исключением масонов) не понял. Но сейчас его слова звучат для многих убедительно. И это потому, что мир переменился. Мы являемся свидетелями инициируемого финансовой и политической элитой стран “золотого миллиарда” процесса формирования нового мирового порядка, единой “вселенской цивилизации”, в рамках которой нет места национальным государствам. Процесс этот приобрел

    характер вестернизации, вылившейся в форму примитивной американизации. По существу он означает удушение наций. Вот почему современные национальные движения являются способом самозащиты народов перед лицом нивелирующего нации “гражданского общества”, насаждаемого закулисными хозяевами мира.

    Что касается создания национальных государств на основе распада многонациональных государственных образований, то надо иметь в виду следующее: во-первых, распад этот управляем со стороны;1 во-вторых, возникновение национальных государств на обломках многонациональных держав есть промежуточная ступень их предстоящего вхождения в космополитическое пространство. Это, в свою очередь, означает, что многонациональные государства типа СССР, нынешней России и Югославии являются препятствием на пути денационализации человечества, экономической и политической интеграции с Западом, а потому подвергаются разрушительным ударам со стороны устроителей нового мирового порядка.3 Но вырвавшиеся на “свободу” национальные государства вскоре

    обнаружат свою роковую беспомощность перед властвующей в мире вселенской элитой. И “освободившиеся” народы познают тяжкую цену доверчивости своим властолюбивым и алчным лидерам, но будет поздно. Все это, по нашему убеждению, говорит о мощном воздействии внешнего фактора на судьбы стран, не входящих в известную Семерку, возглавляемую Америкой. А.Н.Сахаров не учитывает данное воздействие. И в этом, как нам кажется, серьезный минус его построений.

    В.Т.Рязанов касается “некоторых причин” (стало быть, не всех) распада СССР. “Поспешный и опрометчивый распад СССР в 1991 г. имел различные основания, -пишет он. - Сегодня уже понятно, что он произошел под воздействием ряда объективных причин. В этом случае дезинтеграцию можно рассматривать как реакцию (хотя сразу же отметим, что она оказалась неадекватной) на чрезмерные экономическую и политическую централизацию и бюрократизацию в СССР, которые обусловили фактическую исчерпанность старой модели социально-экономического и политического устройства страны, бывшей на деле скорее унитаристской, чем федералистской. Она сдерживала формирование национально-государственного самосознания народов, образовывавших Союз, но исключить его была не в состоянии. Однако ясно и другое. Среди причин запуска дезинтеграционных причин все же превалировали сугубо политические мотивы, в значительной мере порожденные субъективными обстоятельствами, подогреваемые с разных сторон националистическими силами и сепаратистскими настроениями. Сдерживавшиеся в прошлом противоречия и трудности, объективно присущие межнациональным отношениям, к тому же дополнявшиеся грубыми просчетами в данной сфере, нашли бурное проявление в специфической ситуации нараставшего общего хаоса и беспорядка”.1

    Исследователь, к сожалению, не конкретизирует “политические мотивы” и “субъективные обстоятельства”, послужившие причиной падения СССР. Не касается он и вопроса о значении внешнего фактора в развале Союза.

    На отсутствие объективных оснований для распада Советского Союза указывают Ш.М.Мунчаев и В.М.Устинов. “Анализируя события, связанные с перестройкой и ее последствиями, - говорят они, - следует заметить, что распад СССР не был фатальной неизбежностью. Он обусловлен в большей мере субъективными, нежели объективными факторами”.1  По мнению авторов, “Советский Союз логикой своего внутреннего развития не шел к столь быстрому распаду: его развалила политика „перестройки". Разумеется, советская экономика, как это происходит и с другими странами в разные периоды, переживала серьезные кризисные явления, которые требовали глубоко продуманного серьезного анализа, а не столь поверхностного подхода. Страна не была ни беспомощной, ни обреченной: на грань катастрофы ее поставили реформы Горбачева”.2 Ш.М.Мунчаев и В.М.Устинов отмечают, что “распад Советского Союза не был распадом классической империи. Распад уникальной многонациональной страны произошел не по естественным причинам, а главным образом по воле политиков, преследующих свои цели, вопреки воле большинства народов, проживающих в те годы в СССР”.3

    Активную роль в развале Союза историки отводят советской номенклатуре: “Политическая номенклатура сумела на короткое время увлечь массы идеями „обновления и очищения социализма", „демократизации и гласности", выборностью хозяйственных руководителей и т.д. Но удержать эти процессы инициаторам „перестройки" не удалось. В противовес идеологии „обновления социализма" набирает значительную силу

    идея „рыночных отношений". В этих условиях происходит еще одно парадоксальное явление. Страх потерять власть заставил верхушку политической номенклатуры переметнуться на позиции рыночной экономики, присвоить лозунги админи-стративно-хозяйственнной и научно-технической аристократии, позаимствовать   терминологию „диссидентов", овладеть фразеологией „нового политического мышления" и стать на путь приватизации того, чем раньше только управляли. К политической номенклатуре, прежде всего партаппарату, безраздельно распоряжавшемуся богатствами страны в силу неограниченности власти, пришло понимание того, что сохранить свое господство она может, только превратившись во владельца государственного  общенародного  имущества на правах собственника. Итак, как видим, советская номенклатура затевала „революционную перестройку" с хорошо продуманными целями.  В  процессе передела собственности и привилегий произошло,  во-первых, слияние части представителей всех номенклатур; во-вторых, „новая номенклатура" довела раздел собственности до разгрома Центра и развала СССР.. V

    Ш.М.Мунчаев и В.М.Устинов правомерно связывают гибель Советского Союза с политикой “перестройки”. Однако, наряду с Горбачевым, им следовало бы назвать и Ельцина как его продолжателя. Далее, едва ли можно согласиться с тем, что партийная номенклатура “затевала „революционную перестройку" с хорошо продуманными целями”. Партийную номенклатуру,  не  блиставшую  интеллектуальными  способностями, но вышколенную по части дисциплины, повели в “перестройку”,  как  послушное стадо,     высшие  руководители КПСС. Затем, когда показалось, что обратной дороги нет, ее поставили перед дилеммой: “быть ничем” или “стать всем”, но при старательном участии в буржуазном перевороте. И надо отдать должное идеологической “гибкости” и социальной приспособляемости части партийной номенклатуры, быстро

    освоившей различные банки, холдинги, акционерные общества, коммерческие предприятия и т.п.1 Другое дело хозяйственная номенклатура, близко стоявшая к “государственному общенародному имуществу”. Она сразу смекнула, что настал ее “звездный час”, и потому активно включилась в “перестройку”, открывшую возможность присвоения государственной собственности и сказочного обогащения. Но это - внутренние импульсы развала СССР. Жаль, что авторы обходят стороной деятельность внешних сил по разрушению Советской страны.

    Нельзя здесь не отметить серьезное исследование А.И.Молчанова, защищенное в качестве докторской диссертации на историческом факультете Санкт-Петербургского университета в октябре 1997 года. Тщательный анализ источников и фактов позволил автору сформулировать ряд принципиальных положений. В плане экономическом: “Состояние экономики, в частности финансовых систем, стран СНГ начала 90-х годов показывает, что не было экономической необходимости в „распаде" СССР. Это было чисто политическое, во многом спровоцированное мероприятие, в ходе которого экономического распада еще не произошло. Советскую экономику с ее высокой степенью консолидации, гигантскими предприятиями и огромными расстояниями было трудно разрушить”. В плане межнациональных отношений: “Национальная политика КПСС в славянских республиках Союза ССР в послесталин-ский период советской истории, как политика в основе своей демократическая, не являлась и не могла быть причиной этнической дезинтеграции славянского ядра и страны в целом. Не могла быть и причиной слома советского государственного

    строя. Реально система национальных отношений в СССР в рамках многонациональной федерации была жизнеспособной, давала возможность и обеспечивала развитие всех регионов и этносов страны. Однако эгоистические устремления и национал-карьеристские претензии алчущих власти разрушили эту систему взаимоотношений этносов, Советскую Федерацию, ввергли восточное славянство, другие этносы в трагедию”.1

    По поводу Беловежских соглашений А.И.Молчанов пишет: “Изучение документов, социальная и политическая практика в этнорегионе после заседания в пуще однозначно свидетельствуют: исторической неизбежности „Вискулей" не было. И не только потому, что исторический процесс многовариан-тен, а проблемы и противоречия активно снимались, но и потому, что не может исторически неизбежным быть то, что не разрешает ни одной старой проблемы (кроме ликвидации центра) и создает множество новых, превращающих жизнь народных масс в тяжелую и страшную физическую и духовную пытку. Прежде всего, из-за умышленного разрушения единого хозяйства страны, преступно-насильственного   разрыва экономических, социальных и духовных, семейных связей...”.2 Что  касается  славянского ядра Советского  Союза,  то для “расщепления” его не было никаких объективных оснований.3 Мнение российских ученых об отсутствии объективных причин распада СССР находит подтверждение в высказывании одного весьма осведомленного политического деятеля США сенатора от Канзаса Боба Доула, кандидата в президенты от Республиканской партии: “Падение советской империи

    не было ни неизбежным, ни предопределенным объективными историческими силами”.1 И это правильно.

    Говоря о гибели СССР необходимо, на наш взгляд, иметь в виду не столько мнимые или явные системные пороки экономического, общественного, политического и государственного строя страны, сколько спланированное действие разрушительных сил, внешних и внутренних. Ведь до горбачевской перестройки советская система, хотя и “со страшным скрипом”, но все же худо ли, бедно ли работала.2 А по  Зиновьеву, состояние Советского государства не внушало тревоги, поскольку “русский коммунизм был молодым социальным явлением. Он еще только вступил в период зрелости, еще не проявил все заложенные в нем потенции”.3 Более того, ученый утверждает, что мы “имели   наилучшее для условий России и для населяющих ее народов „обустройство", сложившееся в 1917-1985 годы.  Советский социальный строй, политическая система, система  воспитания,  образования  и  просвещения,  система жизненных ценностей, тип культуры и т.д. и т. п. были вершиной русской истории вообще. Это, повторяю и подчеркиваю, был оптимальный вариант „обустройства" России, вершина ее исторического бытия”.4 Как бы там ни было, СССР обладал еще запасом прочности и мог бы простоять какое-то время,5 не начнись губительная “перестройка”, искусно спущенная Западом.6

    Вот почему первенствующую роль в развале Советского Союза следует отвести внешним силам. Боб Доул бил в точку, когда говорил: “Кто может сомневаться в том, что политика США сыграла центральную роль в распаде коммунизма? Величайший успех Америки и ее демократических союзников в Холодной войне - это нечто, чем надо гордиться, и цена этой победы не должна быть забыта”.1 Успех состоял в том, что “Америка и ее демократические союзники” сконструировали механизм разрушения СССР, названный “перестройкой”. Но их изобретение осталось бы экспонатом в музее “тонких политических технологий”, если бы они не нашли в нашей стране “механиков” по запуску и обслуживанию этого механизма. Западные конструкторы “перестройки” поняли, что “КПСС и все советское общество можно было разрушить только с помощью внутренних сил, только с помощью предателей, „пятой колонны", коллаборационистов. Они должны были подготовить общество к капитуляции и открыть врагу ворота советской крепости”. И Запад сформировал в СССР группу “агентов влияния” во главе с Генеральным секретарем ЦК КПСС.

    Последнее обстоятельство стало решающим в достижении успеха, поскольку высшая власть в стране принадлежала генсеку - “царю и богу”, по известному выражению.' Имея своего человека в лице Генерального секретаря, можно было быть почти абсолютно уверенным в победе, ибо “самое слабое место в советской системе - в аппарате ЦК КПСС, в Политбюро, в персоне Генерального секретаря ЦК КПСС. Проведите своего человека в Генсеки, т.е. захватите эту ключевую позицию, и вы захватите все советское общество. Начнется цепная реакция развала. Генсек развалит Политбюро и с его помощью весь ЦК. Это приведет к распаду всего аппарата КПСС. Распад КПСС приведет к распаду всей системы государственности, а развал последней - к развалу всей страны. Так уж этот социальный организм устроен!”.2

    Помимо формирования “пятой колонны” во главе с генсеком и другими партийными бонзами, западные спецслужбы много сил и средств положили на стимуляцию роста национал-сепаратистских сил в республиках Союза. Но их деятельность не принесла бы столь ощутимых результатов, если бы горбачевское руководство в Москве не заняло (на деле, а не на словах) снисходительно-терпимую, т.е. пассивную, позицию по отношению к проявлениям национализма и сепаратизма в союзных республиках. Убедившись в своей безнаказанности, национал-сепаратисты с утроенной энергией принялись рвать на куски историческую Россию. Ради власти и собственности они были готовы пойти на все. Однако у нас нет ни малейших сомнений в том, что без реальной поддержки Запада и заманчивых обещаний с его стороны никакие Кравчуки, шушкевичи

    и прочие “самостийники” не решились бы выйти из Союза и оказаться в самостоятельном государственном плавании. Слишком очевиден в этом случае был крах.

    Таким образом, в развале СССР внешний фактор стал определяющим. Западу удалось создать механизм разрушения нашей страны и запустить его с помощью им же сформированной “пятой колонны”, или “агентов влияния”.

    У российского руководства, кроме западных предписаний, были еще, по крайней мере, два побудительных мотива к ликвидации СССР. Ельцин не мог терпеть союзную власть, находящуюся в Москве - столице России. Второй хозяин в Кремле был ему невыносим. Его следовало изгнать оттуда. Но сделать это можно было, только прекратив существование СССР. С желанием избавиться от Горбачева ехал Ельцин в Беловежскую пущу. Кроме того, “перестройка” показала огромную сложность и даже проблематичность буржуазных реформ в такой громадной, многообразной по культурному уровню, не равной по степени и даже характеру регионального развития стране, как Советский Союз. Запад также убедился в том, что “заглотить” и “переварить” шестую часть Земли невозможно, тогда как по кускам - не составит большого труда. Отсюда, помимо прочего, стремление расколоть Союз на отдельные небольшие государства, чтобы придать ускорение буржуазному перевороту. Эту мотивацию отчасти уловил А.С.Панарин. “Стратегия правящего западничества в России после 1991 года, - пишет он, - сводилась к тому, чтобы „обменять" пространство на время - уменьшить размеры государства, отсекая наиболее „косные" части, тем самым усилить его формацион-ный динамизм”.2 Не случайно “шоковая терапия” Гайдара началась сразу же после Беловежских соглашений, т.е. после окончательного расчленения страны: что казалось возможным

    на территории „новой" России, совершенно нереальным было в масштабах СССР. Ельцин и его команда это хорошо понимали.

    Однако нет ни малейших сомнений в том, что Гайдар начинал свою “реформу” не с нуля. Более того, без предшествующих социально-экономических перемен, осуществленных в период горбачевской „перестройки", гайдаровская “шоковая терапия” не могла быть запущена. К тому же она не являлась абсолютной новостью. Горбачев и сплотившиеся вокруг него разработчики экономических реформ в СССР обсуждали, как мы знаем, возможность обращения к “шоковому” варианту реформирования. Но из опасений социального взрыва отказались от него. И они поступили благоразумно, поскольку применение “шоковой терапии” в столь огромной и разнородной стране, как СССР, вызвало бы, помимо социальных потрясений, обвальное разрушение государственного здания, под обломками которого оказались бы погребенными и незадачливые реформаторы. Следовательно, для введения “шоковой терапии” Горбачев не располагал необходимыми политическими условиями. Чтобы создать эти условия, потребовалось расчленить единое государство на части, податливые буржуазному реформированию.

    Иное дело социально-экономические условия. Они были созданы в годы “перестройки”. Горбачеву удалось подготовить социальную почву для капиталистической реставрации,

    но на весьма специфической людской основе. “Волонтерами” капитализма стали теневые криминально-мафиозные и номенклатурные элементы.1 Именно из этих элементов сложилась “движущая сила” буржуазной революции в СССР. По-другому и быть не могло, так как подавляющая часть населения страны не связывала свою судьбу с капитализмом, который был чужд массовому сознанию советского народа, не говоря уже о резком неприятии буржуазных отношений русским народом. Архитекторы “перестройки” за рубежом и ее прорабы в нашей стране на этот счет не заблуждались. Поэтому они сразу же сделали ставку на теневой и криминальный бизнес. Антиалкогольная кампания - яркое тому подтверждение. Она позволила накопить криминальным дельцам огромную массу “грязных денег”, отмывка которых была организована через созданную вскоре кооперативную систему. Рядом постановлений Совмина СССР была отменена монополия внешней торговли. В результате “международная спекуляция приняла невиданные размеры”.1 Она обогатила хозяйственную номенкл^| туру, все более не стесняемую в распоряжении государственной собственности. До приватизации государственных предприятий оставался один шаг.

    Как видим, Горбачев, этот, образно говоря, буржуазный пекарь, замешивал свое тесто на криминально-номенклатурных дрожжах.2 И когда в 1994 году Институт прикладной политики в ходе исследования на тему “Новые миллионеры” произвел соответствующий опрос, то выяснилось следующее: 40% опрошенных признались, что в прошлом занимались нелегальным бизнесом, 22,5% - привлекались к уголовной ответственности, а 25% - до сих пор связаны с уголовным миром. Р.А.Медведев так прокомментировал эти данные: “А ведь речь шла лишь о тех, кто признался. К сожалению, криминализация российского общества, а также развитие организованной преступности, в структуры которой втягиваются как чиновники, так и бизнесмены, происходили в последние годы гораздо быстрее, чем развитие структур нормального частного бизнеса”.4

    Таким образом, корпус претендентов в капиталисты неизбежно и предопределенно формировался у нас преимущественно за счет опасных для общества элементов, социальных отщепенцев, общественных, так сказать, “выродков”. Именно они диктовали условия “рыночной игры” и “заказывали музыку”, когда с 1992 года, как уверяет нас Гайдар, “начался переход к „нормальному" рынку и легитимной частной собственности”.5

    Приходится особо подчеркивать данное обстоятельство потому, что в научной литературе порой высказываются сожаления об упущенных якобы возможностях при переходе к капитализму в России. Так, Ю.Н.Давыдов, исходя из учения Макса Вебера, говорит о том, что “существует вовсе не один-единственный капитализм, как мы привыкли считать вместе с К.Марксом и преподавателями марксистской политэкономии, а по крайней мере два существенно различных его типа - торгов о-спекулятивный, или, как его еще называют, ростовщически-авантюрный, и другой - промышленный и высокопродуктивный. Первый из них возникал (и продолжает возникать) стихийно, причем в самых различных регионах земного шара и в условиях разнообразных культур и цивилизаций, отделенных от современной многими столетиями и даже тысячелетиями. Тогда как для возникновения второго потребовалась целая нравственно-религиозная реформация, в ходе которой сформировался совершенно особый - исторически уникальный - тип „экономического человека". Ему-то и был обязан своими поразительными успехами современный промышленный капитализм, возникший в XVI - XVII веках в Европе, чтобы затем распространиться по всей планете”.1

    Два типа капитализма - это два противоположных “этоса”, схожесть которых “ограничивалась лишь тем, что перед каждым из них предполагалось одно и то же (а вернее, одинаково звучащее) прилагательное - „капиталистический"?..”2 К сожалению, “уже на первом этапе (в период „перестройки". - И.Ф.) нашего - фактического! - поворота к капиталистической форме хозяйствования оказался официально „снятым" вопрос о двух радикально противоположных типах „хозяйственника", каждый из которых предлагал свою культурно-историческую версию „развития капитализма в России". Причем предлагал не на словах, как наши вчерашние преподаватели „марксистской  политэкономии"  (в  одночасье  ставшие  поразителы., „твердокаменными" антимарксистами),  а на деле - само! практикой нового способа хозяйствования. Так что уже т< было из кого выбирать - нужно было лишь признать саму „„_ можность подобного выбора, невзирая на все официальные4 умолчания, блокировавшие сам вопрос о нем, причем еще на дальних подступах к нему”.1 Но, увы, выбор не состоялся: “Наша радикал-демократическая интеллигенция, а за нею и вся „прогрессивная общественность" буквально проспали тот самый „час выбора", когда фактически решался вопрос, жизненно важный для страны и народа, которым пришлось в потемках (спасибо  нашим  просветителям)  нащупывать  свою тропу в „рыночную экономику", каковую давно пора было бы честно и прямо назвать капиталистической. А именно - выбора между двумя культурно-историческими типами капитализма, из которых один (при соответствующих обстоятельствах и усилиях) мог бы и на самом деле обеспечить достойное существование стране и народу, а другой - изначально не обещал ничего, кроме новых и новых лишений, уже сейчас заставляющих  множество людей ностальгически вспоминать о „застойных временах"”.   Одним словом, час исторического выбора “мы, грубо говоря, просто-напросто „прохлопали"”.3

    Рассуждения Ю.Н.Давыдова хотя и привлекательны, но в высшей степени умозрительны и потому нереалистичны. Они построены без учета конкретной истории, которая не дает основания утверждать, будто на этапе горбачевской “перестройки” кто-то официально “снял” вопрос “о двух радикально противоположных типа „хозяйственника", каждый из которых предлагал свою культурно-историческую версию „развития капитализма в России"”. Во-первых, этот вопрос не мог быть снят, поскольку вовсе не поднимался. Во-вторых, поднять его и вынести на обсуждение способен был очень узкий круг людей, ограниченный “реформаторами”, находящимися на вершине власти. Никакая “радикал-демократическая интеллигенция” или мифическая “прогрессивная общественность” до конца 1990 - начала (если не до августа) 1991 года не посмела бы и “пикнуть” по поводу выбора варианта перехода России к капитализму, ибо “свобода” поведения и слова “радикал-демократов” определялись длиной поводка, конец которого находился в руках Горбачева, Яковлева и прочих прорабов “перестройки”. Сами же прорабы не решались открыть свой замысел перевода страны на путь капиталистического развития, резонно опасаясь быть изгнанными из власти. Оставалось хитрить и юлить, а также скрытно создавать социальную базу для будущего буржуазного переворота. Но в конкретных условиях времени она не могла быть создана иначе, как на криминально-мафиозной и номенклатурной основе.

    И все же горечь сожаления насчет нереализованной возможности “правильного” перехода России к капитализму настолько велика, что прорывается даже у тех исследователей, которые считают западную капиталистическую систему совершенно чуждой русскому народу. Например, А.С.Панарин, написавший превосходную и оптимистическую книгу об исторической судьбе России в XXI веке, говорит: “Задача демократической интеллигенции сегодня состоит в том, чтобы прояснить альтернативу, связанную не с возвращением назад, а с движением вперед - навстречу будущему и пожеланиям нации. Странно, что столь высокочтимый западный опыт нашими западниками в данном случае не учитывается. А он указывает на выход из ложной дилеммы. Наряду с монополистически-номенклатурным капитализмом существует иная модель -народного капитализма. Только она действительно связана с существованием независимого и самодеятельного гражданского общества. Собственно, народный капитализм и означает массовую гражданскую самодеятельность в экономической сфере. Установление этой модели в постсоветской России экономически было вполне возможно. Достаточно сопоста-

    вить две цифры. На личных вкладах населения к концу 80-х годов находилось около половины национального дохода -почти 500 млрд руб. (в ценах того времени!). К этому времени неликвиды предприятий - продукция, осевшая на складах и не находившая сбыта, также составила около 500 млрд руб. Если бы приватизация государственной собственности была проведена действительно демократическим путем, то эти деньги и оборудование могли бы встретиться. Добавьте к этому уже опробированные меры демократизации капитала: доступный банковский кредит для начинающих предпринимателей, поощрительное, а не конфискационное налоговое законодательство, наконец, лизинг - аренду производственного оборудования - и мы получим основу для развития народного капитализма.   Капитализма  действительно  рыночного,   соревновательного, угождающего потребителю, а не мафиозным кланам. Но именно этот путь решено было во что бы то ни стало блокировать”.1

    Надо, однако, объяснить, почему было принято “решение блокировать этот путь”. И тут обнаруживается, что социальная опора “реформаторов” изначально была не народной, а мафиозно-клановой, криминальной и номенклатурной. Другой она и не могла быть в стране, где издревле народ воспитывался в коллективистских и общинно-государственных традициях, в духе равнодушия (если не презрения) к личному обогащению,2 в православных канонах греховности богатства, в

    правилах превосходства общественных интересов над индивидуальными, в стране, где основу политической власти составляли Советы народных депутатов, хотя ущербные и придавленные партийным аппаратом, но все же представляющие (особенно на низах) власть народа.1 Невосприимчивость народа к буржуазному строю - вот что, на наш взгляд, определило форму капитализации России как криминально-мафиозно-наменклатурную. Поэтому тут не надо было принимать каких-либо решений с целью “блокировать путь к народному капитализму”. Такой путь, как говорится, “не светил” России. Был возможен лишь один путь - в криминальную контрреволюцию. Горбачев расчистил его, а Гайдар, Чубайс и прочие побежали по нему, “резвяся и играя”, подбадриваемые Ельциным.

    С.С.Говорухин острым чутьем художника уловил суть происшедшего. “Горбачева, политика новой волны, - говорит он, - меньше всего волновали интересы честных тружеников... Можно сказать, что в период Перестройки и Ускорения темпы криминализации населения ускорились. Воровать становилось не только выгодно, но и безопасно. Новая власть, та, что обосновалась в Кремле после декабря 91 года, совершила невероятное - она превратила страну в лагерь уголовников. С уголовными законами, с уголовной моралью. Будучи слабой и безнравственной, эта власть стала вербовать себе сторонников самым подлейшим способом. Под видом класса собственников она создала класс воров”.2 Запад, разумеется, не являлся тут пассивным наблюдателем.

    По рекомендации Правительства США, МВФ и МБРР в основу “реформирования” российской экономики была положена программа, разработанная группой западных экспертов

    во главе с Джеффри Саксом.1 Завязавшаяся в горбачевскую, “перестройку” криминально-мафиозно-номенклатурная капитализация получила все условия для (теперь уже открытого) интенсивного роста. Следовательно, Запад был заинтересован именно в таком деструктивном варианте развития капитализма в России. А это позволяет предположить, что предшествующая политика Горбачева по выращиванию ростков преступного бизнеса и воровской частной собственности проводилась также с учетом западных рекомендаций. Подобный ход капитализации России был выгоден Западу, давал ему огромные экономические преимущества, обогащал его дельцов.

    Известного американского миллионера Арманда Хаммера однажды спросили, как делаются миллионы. Он ответил: “Вообще-то это не так уж и трудно. Надо просто дождаться революции в России. Как только она произойдет, следует ехать туда, захватив теплую одежду, и немедленно начать договариваться о заключении торговых сделок с представителями нового правительства. Их не больше трехсот человек, потому это не представит большой трудности”.2 В 1988 году, когда появилась в нашей стране книга Хаммера, его слова хотя и настораживали, но могли восприниматься юмористически.3 Но сейчас, в период тотального разграбления России Западом, свидетелями чего мы все являемся, они приобретают зловещий смысл, бьют, что называется, “не в бровь, а в глаз”. В этих словах запечатлен долгий исторический опыт отношения Запада к России как даровому источнику обогащения. Дело в том, что многочисленные преобразования, перестройки, реформы, революции в России, приводившие российское общество в состояние деструкции и разлада, всегда сопровождались утечкой на Запад огромных богатств. Уже с этой точки зрения наши западные соседи были заинтересованы в том, чтобы Россия была бы чаще занята такого рода переустройством своей жизни. Обратимся к истории и приведем некоторые факты, достаточные для того, чтобы составить на сей счет ясное представление.

    Петровские реформы распахнули двери России перед иностранцами. Петр - первый западник на российском престоле, благоволивший тем, кто приезжал в Россию с Запада. “Модернизируя” экономику и финансы, он создал тяжелейшие условия для русского купечества,1 тогда как западным торговцам делал различные послабления. При нем “основные товары, шедшие на экспорт, попадали в руки иностранцев, имевших обширные деловые связи на Западе. В переписке Петра и Сената часто встречаются имена А.Стейлса, И.Люпса, К.Гут-феля, Е.Меера, Х.Бранта и других монополистов по продаже русских товаров на европейских рынках... ”2 Эти монополисты получали баснословные прибыли, способствовавшие экономическому благосостоянию Западной Европы.

    Эпоха петровских реформ расплодила массу мздоимцев и казнокрадов, которые в сутолоке преобразований сколотили

    несметные состояния. Это было, по выражению современного исследователя криминального прошлого, “шальное время, когда сын конюха мог стать герцогом, крестьянка - императриц цей... Это было время, когда огромные российские капиталы-оседали в лондонских и амстердамских банках”.1 Особенно отличился  “светлейший князь” А.Д.Меншиков, который ал ным нутром своим чувствовал “всю непрочность института! частной собственности в России” и потому вывозил наворованные деньги за границу. В лондонском и амстердамском-банках он хранил 9 млн руб., бриллианты и разные драгоценности на сумму в 1 млн руб.2 Богатства по тем временам сказочные. Достаточно заметить, что государственный бюджет 1724 года, т.е. последнего года царствования Петра, составил 6 млн 243 тыс. 197 руб.3 Капиталы, добытые лихоимством и воровством, Меншиков, как видим, тайно переправлял на Запад. В этом деле у него были посредники, например венский;, резидент Авраам Веселовский, который и себя, конечно, не забывал.  Некоторые суммы Меншиков “размещал в западных банках совершенно открыто. Переводы этих денег производились в целях обеспечения внешнеторговых операций светлейшего князя. О масштабах „заморской" торговли Александра Даниловича можно судить по тому факту, что в 1726 году он отправил в Амстердам 14 099 пудов только почепской пеньки”.5

    Из следственного дела П.П.Шафирова узнаем, что и этот “птенец гнезда петрова” имел деньги, очевидно немалые, “вне государства”, т.е. на Западе.6

    Характерное свидетельство сказанному являют собой братья Соловьевы, Дмитрий и Осип Алексеевичи. Дмитрий Соловьев был назначен в 1710 году обер-комиссаром в Архангельск для осуществления внешней торговли. А несколько ранее, в 1707 году, Осип Соловьев прибыл в Голландию в качестве комиссара по приему и реализации казенных российских товаров. В их руках оказалась торговля пшеницей, рожью, льном, смолой, пенькой, вывозимых из России. Так в 1710 году “сложилась уникальная в истории отечественной номенклатуры ситуация: один брат распоряжается закупкой импортных товаров, другой - их продажей в Западной Европе. Для предприимчивых и авантюристичных Соловьевых пробил час”.1 Начала действовать “организованная братьями-комиссарами международная преступная группа. Располагая широкими должностными полномочиями, имея в своем распоряжении значительные суммы казенных капиталов, Дмитрий и Осип Алексеевичи развернули невиданную по масштабам контрабандную торговлю запрещенными к частному вывозу товарами, в первую очередь хлебом. Действуя через подставных лиц, Д. Соловьев закупал в Архангельске параллельно казне зерно, которое затем, минуя таможню, отгружалось в Амстердам. Далее в дело вступал О. Соловьев. Прибыль братья помещали в голландские и английские банки”. В Голландии они приобретали алмазы и недвижимость. Приобретение недвижимости намекает на то, что Соловьевы “намеревались, набрав капиталы, свернуть криминальный промысел и, покинув нестабильную Россию”, поселиться в Голландии или Англии. Понятно, почему Осип Соловьев, как об этом свидетельствовал сам Петр I, был “написан бургиером амстердамским”, т.е. имел, выражаясь современным языком, двойное гражданство. Чем не картинка из дня нынешнего?!

    И.Л.Солоневич, оценивая факт утечки в петровское время русского капитала на Запад, не без основания говорил, что

    “заграничные банки на шкуре, содранной с русского мужика, строили мировой капитализм”, что “русский мужик был, по существу, ограблен во имя европейских капиталистов”.1 Быть может, Солоневич несколько заострил вопрос. Но бесспорно одно: во время петровских реформ произошла огромная перекачка русских богатств на Запад, что было очень выгодно западным дельцам. А Россию эти реформы привели к разорению, народнохозяйственному кризису и убыли населения,2 что,  впрочем,  не  отпугивало иностранцев,  толпами  приезжающих в Россию, чтобы поправить свои финансовые дела, а то и просто - на корм. Особенно большим был наплыв немецких искателей “счастья и чинов” в правление императрицы Анны Иоанновны. По словам В.О.Ключевского, “немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении”.3 Им и позднее жилось “счастливо, вольготно на Руси”. Вспоминается “анекдот” об известном русском генерале    А.П.Ермолове,    записанный    знаменитым    историком М.П.Погодиным: “У Ермолова спросили однажды, какой милости он желает? „Пусть пожалуют меня в немцы", - отвечал Ермолов. И объяснял свой ответ тем, что немцем он может получить все уже сам”.4 В период кампании 1812 года современник А.П.Ермолова князь П.И.Багратион писал военному министру: “Ради Бога, пошлите меня куда угодно... Вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого”.5 В другом письме он говорил: “Скажите, ради Бога, что наша Россия - мать наша - скажет,

    что так страшимся, и за что такое доброе и усердное отечество отдано сволочам?.. Чего трусить и кого бояться?..”1

    Перенесемся теперь в эпоху, связанную с отменой крепостного права в России, осуществленной царем-“освободите-лем” Александром П. Крестьянская реформа 1861 года означала серьезную ломку общественных отношений, появление непривычных условий хозяйствования, что порождало в обществе ощущение неустойчивости и нестабильности. Потребовалось немало издержек “пускового периода по освоению нового социального строя... Прежде всего старый барин-крепостник по общему правилу совсем не мог их освоить и до прихода ему на смену „чумазого" кулацко-купеческого предпринимателя во избежание неприятных встреч со всей бывшей „крещеной собственностью" чаще всего удалялся на покой в столицы или за границу проедать там свои выкупные свидетельства, а затем и родовые дворянские гнезда. У Щедрина имеются незабываемые образы таких порхающих налегке за границей бар, которые из Парижа или Монако то и дело шлют своим управителям срочные телеграммы о продаже своих родных Тараканих, Опалих, Бычих, Коняих и т.п., ставших теперь для них лишь обузой, и о присылке денег. - Уепйег Яизз1е У11е, епуоуех <Гаг§еп1 (продавайте скорее Россию, высылайте денег), вот в последнем счете как звучали в передаче Щедрина эти телеграфные приказы из „прекрасного далека". Сопоставляя с этим литературным свидетельством отчетные данные об отливе золота за границу после крестьянской реформы, получаем некоторое представление и о небывалых до того масштабах этой операции. Если ограничиться для большей ясности вывозом и ввозом золота в монете и слитках только по европейской границе, то получим такие итоги за 1860-1867 гг. Шесть лет подряд после реформы русское золото лилось непрерывным потоком за границу. И это, несмотря на внешние займы: в 1862 г. - на 15 млн. ф. ст., или 96 млн. руб. золотом, и

    англо-голландский заем в 1864 г. на 38 млн. руб. Если бы эти займы на 134 млн. руб. не удалось заключить, то отлив золота из России за указанные шесть лет повысился бы, стало быть, до 277 млн. руб. Но и это еще не все. Верная своему лозунгу „недоедим, а вывезем", русская деревня перекрыла за 1861-1866 гг. ввоз по европейской границе вывозом минимум на 178 млн. руб. Таким образом, полное сальдо всех платежей золотом и товарами... составило не менее 455 млн. руб. Конечно, в эту сумму вошли и платежи по государственным внешним займам, и проценты на иностранные капитальные вложения в России, и многое другое. Но такого рода платежи бывали и до 1861 г. и после 1866 г., а подобного отлива ценностей за границу не бывало.. V

    Обратимся к середине 1890-х годов, или кануну Первой русской революции. И в это время из России за рубеж, в частности в Соединенные Штаты Америки, уходили миллионы и миллионы золотом, спасая от банкротства многих американских банкиров и спекулянтов.2 Кстати, свидетели тому и американцы. Некий А.Уайт, выступая в комиссии по иностранным делам палаты представителей Конгресса США, говорил: “Я знал одного великого русского, Сергея Витте. Это он, в бытность свою министром финансов, наделял нас в Америке во время президентства Кливленда, для поддержания нашей валюты, многими и многими миллионами золота, на самых сходных условиях”.3

    Во время Первой русской революции поток золота из России в Западные страны еще более усилился. Это подтверждает никто иной, как “великий русский, Сергей Витте”: “Окончание войны (с Японией. - И.Ф.) требовало приведения всех расходов, вызванных войною, в ясность и ликвидации их. Вследствие войны и затем смуты финансы, а самое главное, денежное обращение начали трещать. Война требовала преимущественно расходов за границею, а смута так перепугала россиян, что масса денег - сотни миллионов - были переведены за границу. Таким образом, образовался значительный отлив золота”.

    Действительно, война и революция поставили Россию на грань финансовой катастрофы. Особенно тяжкими в этом смысле были последствия революционных потрясений. По словам новейших исследователей, “размах революционного движения в ноябре - декабре 1905 г. привел к тому, что финансовое положение России с каждым днем становилось все более шатким... Угроза финансового банкротства приняла совершенно реальный характер к началу декабря 1905 г.”.2

    Вместе с тем “под влиянием разраставшегося революционного движения доходы начали поступать в казну „чрезвычайно скудно", „сберегательные кассы стали выдерживать систематическую осаду на их средства и каждый день стал давать небывалую до того картину - предъявление требований о выплате вкладов золотом".3 Уже ночью, задолго до открытия операций, к ним стекались густые толпы вкладчиков. Отлив денег из Государственного банка по счетам сберегательных

    касс достиг колоссальных размеров, крупные требования деньги исходили также от частных банков. Особенно инте! сивный отлив золота из сберегательных касс происходил конце ноября - начале декабря 1905 г.; в частности, как отмечалось в постановлении Государственного совета по щ воду отчета Государственного банка за 1905 г., и под влияш ем опубликованного 2 декабря 1905 г. во многих столичных, затем и в провинциальных газетах „Финансового манифест Петербургского Совета рабочих депутатов, призывавшего нг селение к истребованию вкладов из сберегательных касс и о( мену кредитных билетов на золото”.'

    Эта акция Петербургского Совета рабочих депутатов, ководимого злейшими врагами самодержавной России Парву| сом и Троцким, являлась самой заурядной провокацией. Не она возымела действие. В упомянутом постановлении Госу-{ дарственного совета говорилось: “Среди населения возникла беспримерная в истории нашего государственного кредита ника, вызванная этим преступным воззванием и сопутств< вавшею ему противоправительственною агитацией крайш партий: истребование вкладов из государственных касс при?] няло стихийный характер и выразилось к концу отчетного гс да в громадной цифре 148 с лишком миллионов. Одновреме! но с сим значительно увеличилось предъявление кредита] билетов к размену, увеличились требования производства плг тежей золотом и весьма сильно возросли операции по продаже| валюты, обусловленные отливом капиталов за границу”.2

    Воспользовавшись трудным положением России, немец-{ кие банкиры, производившие “крупные обороты по поруче-! нию  Государственного  банка и  казначейства”  нанесли  ей! весьма болезненный финансовый удар, предъявив требование о высылке в Берлин большой партии золота натурой. В столицу Германии было отправлено золота на 60 млн рублей.3

    Нужда заставила Россию просить западных банкиров о займе. Немцы отказали. Согласилась Франция, но с условием поддержки ее Россией в марокканском вопросе.1 После проволочек в Париже 4 (17) апреля 1906 года “было подписано соглашение о русском займе на сумму 843 750 тыс. руб. Условия займа были исключительно тяжелые - из расчета 5% годовых по цене 83,5 руб. за 100-рублевую облигацию”.2

    На русских займах “жирели” не только западные государства и международные банкиры, но и публика попроще. “В начале XX века, - пишет В.Г.Сироткин, - во Франции появился целый слой рантье, „стригущих купоны" от „русских займов"”.

    Новый колоссальный отлив российских богатств на Запад произошел в 1917 году и продолжался в последующие годы. Способы утечки были самые разнообразные: от контрибуционных выплат до воровского и жульнического вывоза ценностей. Впрочем, значительную часть русского золота не надо было и вывозить из страны, поскольку в качестве залога под кредиты оно находилось в банках иностранных государств. По данным, приводимым В.Г.Сироткиным, “накануне Октябрьской революции 2/3 золотого запаса России оказалось за границей, преимущественно в Англии, Франции, США и Японии”.4 Понятно, что вследствие революционной смуты “залоговое золото” так и не вернулось в Россию.

    Охваченная пламенем революции и гражданской войны Россия, словно жареный телец, разжигала аппетиты Запада. Пример тому Германия, вынудившая большевиков, стремившихся любыми средствами удержаться у власти, согласиться на выплату непомерных контрибуционных сумм. Речь шла о посылке в Германию 250 т золота, сырья (угля, нефти, леса), текстиля и продовольствия в обмен на ее военный нейтралитет.1 Обязательства Советской России были зафиксированы в так называемом “втором” Брестском мире, названном “Дополнительные  финансово-экономические  соглашения”.   Это был секретный документ, подписанный в Берлине 27 августа 1918 года. “С советской   стороны соглашение подписали три идейных большевика, три выходца из богатых буржуазных еврейских семей - полпред в Германии Адольф Иоффе, сын крупного откупщика в Крыму, и два финансовых советника полпредства - Яков Ганецкий (Фюрстенберг), сын богатого варшавского адвоката, и Мечислав Козловский, также из семьи адвоката и сам бывший присяжным поверенным задолго до революции  1917 г.”.2 Ст. 2 и 3 “Дополнительных соглашений” - ключевые. Вот они:

    “Статья 2. - В целях возмещения потерь германских подданных в результате мер, принятых русским правительством,3 и одновременно учитывая соответствующие русские контрпретензии, заявленные в ходе переговоров, о размерах и стоимости продовольствия, реквизированного в России германскими вооруженными силами после заключения мира,4 Россия соглашается выплатить Германии сумму в шесть миллиардов марок.

    Статья 3. - Выплата шести миллиардов, упомянутых в ст.2, будет осуществляться следующим образом:

    1.Сумма в полтора миллиарда марок будет выплачена через трансферт 24 564 кг чистого золота и 545 440 руб. в кредитных обязательствах, то есть 363 628 000 руб. в купюрах по 50, 100 и 500 руб. и остальная сумма в 181 813 000 в купюрах по 250 и 1000 руб. Трансферт должен быть осуществлен пятью траншами, а именно: а) первый транш весом в 43 860 кг чистого золота и 90 900 000 руб. кредитными билетами, то есть 60 000 000 руб. в купюрах 50, 100 и 500 руб. и 30 300 000 руб. в купюрах 250 и 1000 руб. должен быть отправлен не позднее 10 сентября 1918 г.; б) четыре следующих транша - не позднее 30 сентября, 31 октября, 30 ноября и 31 декабря 1918 г.; каждый из этих траншей будет включать по 50 675 кг чистого золота и по 113 635 000 руб. в кредитных билетах, то есть 75 757 000 руб. в купюрах по 50, 100 и 500 руб. и 37 878 000 руб. в купюрах по 250 и 1000 руб.

    2. Сумма в миллиард марок должна быть выплачена в русских товарах в следующие сроки: 15 ноября и 31 декабря 1918 г. (каждый раз отправляемый груз не может быть по стоимости менее 50 000 000 марок); 31 марта, 30 июня, 30 сентября и 31 декабря 1919 г. (каждый раз на 150 000 000 марок, но 31 марта - не менее чем на 300 000 000 марок).

    3. Сумма в два с половиной миллиарда марок должна быть выплачена до 31 декабря 1918 г. путем трансферта облигаций займа, который начиная с 1 января 1919 г. принес бы их германским держателям 6% и был бы амортизирован за счет 0,5%, включая неоплачиваемый налог по вкладам. Этот заем будет распространен русским правительством в Германии и принципы этого займа будут рассматриваться как уже включенные в настоящее соглашение. В гарантии этого займа будут даны специальные государственные привилегии, в особенности проистекающие из экономических преимуществ, предоставляемых в России германским подданным. Эти детализированные гарантии станут предметом обсуждения и заключения

    специальной конвенции, с таким расчетом, чтобы ежегодный доход держателей облигаций этот русского займа мог бы превосходить 20% годовых.

    4. Оставшаяся сумма в один миллиард марок, при согласии Германии и в случае, если эта сумма не станет частью долей Украины и Финляндии в рамках их договоренностей с Россией о разделе национального достояния бывшей Российской империи, явится объектом заключения специального соглашения в будущем”.1

    Перед нами соглашение о беззастенчивом разграблении России, ее последующей эксплуатации Германией и германскими держателями акций русского займа. Но, как гласит народная мудрость, “человек ходит, а Бог водит”. Только два эшелона с 93 535 кг чистого золота и 203 млн 635 тыс. в ассигнациях большевики отправили в Германию. Однако воспользоваться русским золотом немцам не пришлось. Его прибрали к рукам “главные союзные и объединенные державы”: США, Великобритания, Франция, Италия.2 И это было лишь начало. Западные страны, прежде всего США, воспользовавшись революционной “смутой” и бедственным положением народа в России, сумели перекачать в свои банки практически весь ее золотой запас.

    Уже тогда “круги Уолл-стрита имели вполне определенные представления о методах эксплуатации нового российского рынка”.3 В 1919 году 9 американских фирм заключили с Советской Россией договоры о поставке различных товаров на весьма крупную по тем временам сумму 20 902 541 в долларовом исчислении.4 Американцы поставляли машины, типографские станки, одежду, обувь, пищевые продукты. Согласно Э.Саттону, “первые сделки, заключенные Советским бюро в

    Нью-Йорке, показывают, что предшествовавшая американская финансовая и моральная поддержка большевиков была оплачена в форме контрактов”.1 Разумеется, были очень выгодные для американской стороны контракты: большевики расплачивались золотыми слитками и царской золотой монетой.2 Советы вывозили русское золото сотнями, тысячами ящиков. Кроме легального, так сказать, экспорта золотых запасов России широко практиковался и контрабандный вывоз. А.Хаммер свидетельствует: “В то время Ревель был одним из перевалочных пунктов в торговле с Россией, но большая часть поступавших в него из России товаров для обмена на продукты питания представляла собой контрабанду: произведения искусства, бриллианты, платина и бог знает что еще. Все это нелегально отправлялось через границу в обмен на продукты питания”.4

    Конечно, золотой поток не мог быть бесконечным. И к исходу 1921 года “большевики уже утратили 2/3 имевшегося у них золотого запаса”.5 Они начинали нэп почти с пустой казной. Зато “озолотили” хранилища “банков нескольких самых больших городов мира - Лондона, Стокгольма, Нью-Йорка, Парижа”.6 Поживилась даже Чехословакия, легионеры которой вывезли из России более чем 4 т серебра и почти 8 т золота. Эти тонны “драгметаллов” способствовали золотому и серебряному обеспечению “чехословацкой кроны - одной из самых стабильных в межвоенный период валют, причем укрепилась крона именно с конца 1920 г.”.7

    Однако не только произведения искусства, золото и драгоценности уходили на Запад, но и высокоценное сырье, а также дефицитные товары. Коммерческая деятельность А.Хаммера -яркое тому свидетельство.

    В 1921 году Хаммер приехал в Советскую Россию и обомлел: перед ним “простиралась необъятная страна с неисчислимыми природными богатствами, неисчерпаемыми запасами рабочей силы и почти нетронутыми потенциальными возможностями”. Молодой бизнесмен отправился на Урал, и там “во многих местах” увидел захватывающие дух “значительные запасы ценностей: платины и минералов, уральских изумрудов и полудрагоценных камней, а в Екатеринбурге - забитые мехами склады”. В это время в стране и на Урале был жуткий голод. Хаммер рассказывает: “Я спрашивал своих спутников, почему они не экспортируют все это и не покупают в обмен на зерно. „Это невозможно, - отвечали они. - Только что снята европейская блокада. На продажу этих товаров и закупку продуктов питания уйдет слишком много времени". Тогда мне пришла в голову мысль, которая резко изменила весь последующий ход моей жизни. „Если хотите, я могу вам это устроить через нашу фирму в Нью-Йорке. Мы можем также закупить для вас продукты питания. Есть здесь кто-нибудь с достаточными полномочиями, чтобы заключить контракт?" Созвали экстренное заседание Екатеринбургского совета под председательством секретаря местного комитета коммунистической партии... Мне сказали, что для того, чтобы население Урала продержалось до следующего урожая, потребуется, по крайней мере, миллион бушелей пшеницы. В Соединенных Штатах в этот год был небывалый урожай, и зерно продавалось по доллару за бушель. Когда цена упала ниже доллара, фермеры предпочитали сжигать его, чем везти на рынок. „У меня есть миллион долларов, - сказал я. - Я отправлю вам на миллион долларов зерна в кредит, при условии, что обратным

    рейсом каждый пароход будет везти нужные нам товары. Согласны?" Члены Совета смотрели на меня, улыбаясь. Тогда я послал длинную телеграмму брату Гарри и президенту нашей фирмы „Эллайд драг энд кемикл" Альфреду Ван Хорну с объяснением условий сделки и с просьбой зафрахтовать первые свободные суда, нагрузить их зерном и отправить в Петроград. Я им сообщил, что обратным рейсом на этих судах прибудут меха, кожи и другие товары, приблизительно на потраченную ими сумму, плюс мы получим комиссионные в размере пяти процентов с обеих сделок”.1

    Товарообменная сделка оказалась чрезвычайно выгодной для Хаммера и его коллег по бизнесу. За купленное по дешевке зерно они получили меха, кожи и “еще кое-что”. Когда русские товары прибыли в Нью-Йорк, Гарри, брат Арманда, и “американские коллеги были приятно удивлены. Их стоимость не только покрывала стоимость отправленного, но оказалась почти в полтора раза выше”.3 Прибыль огромная, особенно если учесть, что доллар того времени был значительно весомее нынешнего. При этом надо иметь в виду несоизмеримость покупательной способности тогдашнего американского доллара и советского рубля, что собственно и обеспечивало баснословные прибыли торговцам из США. Буквально просится быть воспроизведенной бытовая сценка, описанная А.Хам-мером. Проголодавшись, он зашел в один из частных ресторанов. “Теоретически они были нелегальными, как подпольные нью-йоркские бары времен „сухого закона". Владелицей этого заведения была дама, говорившая по-немецки. Она согласилась рискнуть и взять иностранца даже несмотря на то, что он

    не был ей представлен”. Эта “дама” подала Хаммеру “горячий суп, булочки, начиненные мясом, под названием „пирожки", жареную утку с печеными яблоками и хлеб с маслом. Конечно, без спиртного - ничего, кроме чая. Обед стоил около двадцати центов на американские деньги”.1 Сытный обед за неполные двадцать центов1 И это в голодной Москве, где людям, стоявшим в многочасовых очередях, выдавали, по свидетельству самого Хаммера, “буханку черного хлеба, выглядевшую так, как будто она сделана из опилок, да горсть заплесневелой картошки, вот и все” 2

    Первый неожиданный головокружительный успех окрылил Хаммера, и он решил “сконцентрировать все усилия на русском бизнесе” А потому “продал фирму „Эллайд драг энд кемикл" своим сотрудникам” и организовал новую корпорацию “исключительно для торговли с русскими. Она стала называться „Эллайд америкэн корпорейшн"”.3 Кроме того, Хам-мер выступал в качестве торгового представителя тридцати семи американских фирм, а также “получил исключительное право продажи всех изделий Форда в Советской России”.4 Коммерческая удача не заставила себя ждать. Хаммер повествует: “В течение двух лет, с 1923 по 1925 год, наш общий товарооборот составил двенадцать с половиной миллионов долларов. Импорт в основном состоял из оборудования, автомашин, тракторов и других средств производства. Вывозили мы самые разнообразные товары, но главным образом пушнину. Для этого по всей Сибири и на Урале были организованы скупочные пункты, как когда-то на американском Западе. Поздней осенью охотники приходили за авансом - продуктами питания, одеждой, ружьями и снаряжением. Весной они возвращались со шкурками норки, соболя и бобра, которые в конце концов оказывались на плечах элегантных дам Парижа, Лондона и Нью-Йорка” ' Комментарии, как говорится, тут излишни

    Богатства России “уплывали” на Запад не только посредством архаической и примитивной меновой торговли, но также через концессии 23 ноября 1920 года Совет Народных Комиссаров принял постановление об общих политических и юридических условиях концессий. Документ заслуживает того, чтобы быть приведенным полностью. Текст постановления следующий:

    “Совет Народных Комиссаров более года тому назад поставил на очередь как практическую проблему привлечение технических сил и материальных средств промышленно развитых государств как в целях восстановления в России одной из основных баз сырья для всего мирового хозяйства., так и для развития производительных сил ее вообще, подорванных мировой войной

    Несмотря на необходимость вести в течение трех лет вооруженную борьбу со своими врагами, Советская Республика достигла за три года значительных результатов в деле восстановления разрушенного народного хозяйства собственными усилиями и средствами. Но этот процесс восстановления производительных сил России, а вместе с тем и всего мирового хозяйства может быть ускорен во много раз путем привлечения иностранных государственных и коммунальных учреждений, частных предприятий, акционерных обществ, кооперативов и рабочих организаций других государств к делу добывания и переработки природных богатств России. Острый недостаток в сырье и избыток свободных капиталов в некоторых европейских странах, особенно же в Соединенных Штатах Америки, настоятельно побуждал иностранный капитал обращаться к Правительству Советской Республики с конкретными предложениями применения на тех или иных условиях иностранного капитала для использования естественных богатств обширных областей Российской Социалистической Федеративной Советской Республики (курсив наш. - И. Ф.\

    В настоящее время Советское правительство располагает целым рядом конкретных предложений о предоставлении концессии как по разработке лесных и земельных богатств России (каковы, например, предложения предоставить свободные пахотные земли для тракторной обработки), так и по организации отдельных предприятий промышленности.

    В целях широкого применения этого способа восстановления и усиления производительных сил Республики и всего мирового хозяйства (курсив наш. - И.Ф.) Совет Народных Комиссаров постановил опубликовать следующие общие экономические и юридические условия концессий, а также перечень объектов концессии, которые могут быть заключены с солидными, заслуживающими доверия, иностранными промышленными обществами и организациями:

    1. Концессионеру будет предоставляться вознаграждение долей продукта, обусловленной в договоре, с правом вывоза за границу.

    2. В случае применения особых технических усовершенствований в крупных размерах концессионеру будут предоставляться торговые преимущества (как-то: заготовка машин, специальные договоры на крупные заказы и т.д.).

    3. В зависимости от характера и условий концессии будут предоставляться продолжительные сроки концессии для обеспечения полного возмещения концессионера за риск и вложенные в концессию технические средства.

    4. Правительство Российской Социалистической Федеративной Советской Республики гарантирует, что вложенное в предприятие имущество концессионера не будет подвергаться ни национализации, ни конфискации, ни реквизиции.

    5. Концессионеру будут предоставляться права найма рабочих и служащих для своих предприятий на территории Российской Социалистической Федеративной Советской Республики (курсив наш. - И.Ф.) с соблюдением Кодекса законов о труде или специального договора, гарантирующего соблюдение по отношению к ним определенных условий труда, ограждающих их жизнь и здоровье.

    6. Правительство Российской Социалистической Федеративной Советской Республики гарантирует концессионеру недопустимость одностороннего изменения какими-либо распоряжениями или декретами Правительства условий концессионного договора”.1

    В соответствии с приведенным Постановлением СНК в 1921-1929 годах было заключено 123 концессионных договора, не считая соглашений о технической помощи.2 Данный документ  представляет  большой  интерес  для  исследователя. Анализ его показывает, что Совет Народных Комиссаров еще когда-то поздним летом или ранней осенью 1919 “поставил на очередь как практическую проблему привлечение технических сил и материальных средств промышленно развитых государств”. С какой целью?   Удивительно, но факт: на первом месте в Постановлении СНК фигурирует цель “восстановления в России одной из основных баз сырья для всего мирового хозяйства”. И только потом говорится о развитии производительных сил России. Далее речь идет о восстановлении “производительных сил России, а вместе с тем и всего мирового хозяйства”, о восстановлении и “усилении производительных сил Республики и всего мирового хозяйства”. Ради этого зарубежным капиталистам предоставляется возможность “использования естественных богатств обширных областей Российской Социалистической Федеративной Советской Республики”, дается “право найма рабочих и служащих для своих

    предприятий на территории” РСФСР. Советское правительство готово, следовательно, предоставить Россию для использования Западом в качестве источника сырья и дешевой рабочей силы. Вот и сейчас мы видим, как обуржуазившаяся правящая верхушка, поощряемая Западом, старается низвести Россию до этой подсобной роли. И нам в общем-то понятно, что делается это не во благо России. А вот по какой причине большевистское правительство, стоявшее на страже интересов трудящихся, изъявило готовность допустить иностранный капитал “к делу добывания и переработки природных богатств России” и к эксплуатации рабочих и крестьян, надо поразмыслить.

    И здесь не может быть однозначного ответа. Конечно, В.И.Ленин и большевики желали “восстановления” и “усиления” производительных сил Советской Республики. Поэтому они и “зазывали” западных предпринимателей в Россию, чтобы с помощью их капитала решить эту огромной важности экономическую задачу. Они также прекрасно понимали, что прилив иностранного капитала в Советскую Россию, образование разветвленной сети концессий будут служить определенной гарантией внешней безопасности страны и, следовательно, известным обеспечением сохранения их власти. Непонятная на первый взгляд озабоченность большевиков по поводу  “восстановления”  и  “усиления”  производительных  сил “всего мирового хозяйства” приобретает ясность, если учесть большевистскую установку на мировую революцию, которая, как полагало тогда советское руководство, так или  иначе должна совершиться. В этом случае они как бы мечтали о будущем социалистическом мировом хозяйстве.

    Однако имели место, по всей видимости, и более прозаические мотивы. Не исключено, что, допуская западных частных дельцов к использованию природных богатств России, большевики тем самым вознаграждали их за оказанную ранее поддержку. В этой связи особенно показательно упоминание в Постановлении СНК лишь Соединенных Штатов Америки, похожее на то, что авторы его проговорились, выдав какую-то

    тайну. Она, вероятно, состояла в том, что некоторые представители деловых кругов Америки оказывали моральную и финансовую помощь большевикам.1 Один только Уильям Б. Томпсон, руководивший миссией Красного Креста в России, сделал личный вклад в 1 000 000 долларов в их пользу.2 Поэтому жест в отношении США, сделанный в Постановлении СНК, был своего рода жестом благодарности. Это воодушевляло американцев, веривших, что им удастся устано-

    вить “контроль над избытком ресурсов России” и поставить “контролирующих сотрудников на всех пограничных пунктах”.1 В целом же Постановление СНК от 23 ноября 1920 года об общих экономических и юридических условиях концессий являлось своеобразной откупной, платой за мирную передышку, позарез необходимую большевикам.2 И тут они не жалели ничего: “ни отца, ни мать родную”, а тем более  Россию. Выступая на X Съезде РКП(б), проходившем 8-16 марта 1921 года, Ленин говорил: “Пока революции нет в других странах, мы должны были бы вылезать десятилетиями, и тут не жалко сотнями миллионов, а то и миллиардами поступиться из наших необъятных богатств, из наших источников сырья, лишь бы получить помощь крупного передового капитализма. Мы потом с лихвой себе вернем. Удержать же пролетарскую власть в стране неслыханно разоренной, с гигантским преобладанием крестьянства, так же разоренного, без помощи капитала, - за которую, конечно, он сдерет сотенные проценты, - нельзя”.

    Как “сдирали сотенные проценты” представители “крупного передового капитализма”, мы можем судить на примере все того же Арманда Хаммера. Он стал первым “американским концессионером” в Советской России, и ему “предстояло восстанавливать отрасль промышленности”, о которой он “и

    понятия не имел”1: заняться разработкой уральских асбестовых рудников в Алапаевске. Хаммер заключил договор о концессии и принялся за дело. “Частью нашей концессии, - рассказывает он, - было несколько сот гектаров лесов и лугов. В лесах было много дичи, а озера кишели рыбой. Асбестовый рудник представлял собой большой открытый котлован диаметром около трехсот метров, спускавшийся террасами вниз на глубину приблизительно метров в тридцать. Никогда в жизни не видел я более примитивного способа добычи. Рабочие скалывали руду громоздкими ручными сверлами, обычно на бурение шпура для динамитной шашки уходило два-три дня. После взрыва рабочие собирали осколки породы в корзины и вручную поднимали их на верхнюю площадку, где, сидя рядами, отделяли асбест от породы с помощью молотков, какими обычно работают рабочие - строители дорог в Англии. Очищенная руда перевозилась на крестьянских телегах на железнодорожную станцию в пятнадцати километрах от рудника. При плохой погоде дороги становились непроезжими, и руда не отправлялась на станцию, а просто сваливалась у рудника”.2

    Концессионер ввел механизацию и электроосвещение, заменил “старую систему работы механической дробилкой”, провел узкоколейку.3 Концессия начала приносить прибыль. Но “озолотил” американского бизнесмена не столько асбест, сколько простой карандаш. Началось все со случая.

    Однажды (это было в 1925 году) Хаммер зашел в магазин канцтоваров купить химический карандаш. “Продавец, -вспоминает он, - показал мне обыкновенный графитный карандаш, который в Америке стоил бы два-три цента. К моему величайшему удивлению, цена на него была пятьдесят копеек, то есть двадцать шесть центов. „Простите, но мне нужен химический карандаш!" - сказал я. Продавец сначала отрицательно покачал головой, но затем смягчился. „Раз вы иностранец, я продам вам один, но их у нас так мало, что, как правило, мы продаем их только постоянным покупателям, которые берут также бумагу и тетради". Он пошел на склад и вернулся с самым обыкновенным химическим карандашом. Стоил карандаш рубль, то есть пятьдесят два цента. Я навел справки и выяснил, что карандаши в Советском Союзе - страшный дефицит, поскольку их приходится ввозить из Германии”.'

    А.Хаммер быстро сообразил, какие богатства сулит ему карандашное производство. В сжатый срок он заключил концессионное соглашение. Предвкушая огромные прибыли, он не жалел денег на создание, как сейчас выражаются, инфраструктуры для вывезенных из-за границы квалифицированных рабочих: построил коттеджи с садиками, клуб, школу, столовую, пункт первой медицинской помощи, который “позже должен был быть превращен в больницу”, т.е. отстроил в Москве целый производственный городок. О советских рабочих такой заботы бизнесмен не проявлял.

    И вот началось изготовление карандашей. “Работать приходилось, - говорит Хаммер. - с большим напряжением, но мы неуклонно расширяли производство. В первый год нам удалось выпустить продукции на два с половиной миллиона долларов вместо миллиона, как было предусмотрено концессионным соглашением. На второй год мы увеличили эту цифру до четырех миллионов. В первый же год мы снизили розничную цену карандашей с пятидесяти до пяти центов. В результате их импорт был запрещен, что стало для нас дополнительным стимулом. Фактически мы заняли монопольное положение. Большая часть нашей продукции шла государственным организациям и кооперативам, но нам не запрещалось заключать сделки и с частными лицами”.3 При этом около двадцати процентов продукции шло на экспорт в Англию, Турцию, Персию, Китай и на Дальний Восток. Миллионы долларов получил Хаммер от карандашной сделки.

    Был у него еще один источник обогащения, связанней со скупкой по дешевке антиквариата и произведений искусства. По словам Хаммера, “первой искрой было приобретенное на барахолке прекрасное фарфоровое блюдо. Стоило оно всего несколько рублей, но было с первого взгляда ясно, что это ценное произведение искусства. Оказалось, это блюдо - из царского сервиза, изготовленного на Императорском фарфоровом заводе, построенном дочерью Петра Первого Елизаветой и значительно расширенного Екатериной Великой. В царское время продукция этого завода не поступала в продажу и предназначалась только для царской семьи. После революции изделия этого завода можно было найти в самых неожиданных местах. Например, однажды во время обеда в одной петроградской гостинице   мы обнаружили ценнейший банкетный сервиз Николая I, датированный 1825 годом. Им пользовались в ресторане, и директор жаловался, что тарелки слишком легко бьются. Я обменял его у директора на большой новый фаянсовый столовый набор, который привел его в восторг”.2 Хаммер понял, что на барахолках и в комиссионных магазинах он напал “на несметные сокровища”.3 И вскоре его тридцати-комнатный особняк на Садово-Самотечной улице превратился в настоящий музей предметов, ранее принадлежавших династии Романовых, антикварных изделий, ценнейших произведений изобразительного искусства.4 Все это он увез с собой в Америку.

    Покинуть Советскую Россию Хаммер решил в 1930 году. “Я объяснял, - рассказывает он, - наше решение уехать из Советского Союза „неблагоприятно сложившейся международной обстановкой". В действительности, я имел в виду приход к власти Сталина и наступление в стране эпохи террора и репрессий. Я никогда не встречался со Сталиным - никогда не испытывал такого желания - и никогда не имел с ним никаких дел. Однако в тридцатые годы мне было совершенно ясно, что он не тот человек, с которым я мог бы работать. Сталин считал, что государство может управлять любым предприятием и не нуждается в помощи иностранных концессионеров и частных предпринимателей. Это была главная причина моего отъезда из Москвы. Было ясно, что скоро я не смогу заниматься здесь бизнесом, а поскольку бизнес был единственной причиной моего пребывания в Советском Союзе, я решил уехать”.1

    Знаменательное признание. Главной причиной прекращения бизнеса Хаммера в СССР стало отнюдь не ощущение надвигающейся “эпохи террора и репрессий”, а изменение экономической политики, сутью которой являлось полное огосударствление народного хозяйства, исключающее частное предпринимательство. Эта политика соответствовала сталинскому курсу построения социализма в отдельной стране, т.е. в СССР, с опорой на внутренние силы, ресурсы и резервы. Тем самым утверждалась идея “автономного характера российского национального революционного процесса”, уверенность в том, что “социализм будет построен в стране независимо от мировой революции”. Можно согласиться с тем, что Сталин, в сущности, “провозгласил национальную независимость российского коммунизма, его способность довести послереволюционные социальные преобразования до конца, независимо от запаздывания мировой коммунистической революции”.3

    В историографии, особенно западной, сталинский  курс именуется  “революцией  сверху”,1   “новым  революционным курсом”.2 Едва ли это так. То была, на наш взгляд, не новая “революция”, а “национализация” Октябрьской революции. В-ней мы видим “приспособление” к национальным традициям, “преобразование” на местной, так сказать, национальной почве. Сталин апеллировал к главной созидательной силе русской истории - государству. Он сделал правильный в тех конкретных исторических условиях ход.3 Право государственной собственности начало распространяться не только на “командные высоты” в экономике, но и на всю экономику. Концессии не вписывались в данный процесс. Не случайно как раз в начале 1-й пятилетки, четко обозначившей тенденцию расширения функции государства в деле экономического строительства, происходит свертывание концессий, а к 1937 году они вообще прекращают  свое  существование  в  СССР.4  Нужно  отдать должное сообразительности А.Хаммера, понявшего к 1930 году, что надо поскорее заканчивать свою деятельность в качестве российского  концессионера и  возвращаться домой,  в Америку. К такому же решению его, как и прочих концессионеров, побуждали и другие обстоятельства.

    К 1929 году завершается ожесточенная борьба за лидерство в советском руководстве, порождавшая некоторую нестабильность в обществе, известный разброд во властных структурах, что, так или иначе, ослабляло государство, позволяя расхищать его богатства. Э.С.Радзинский образно называет эту борьбу “битвой за власть”, причем “не только за власть -за жизнь”. Победил Сталин, подавивший и “левую”, и “правую” оппозиции. В результате произошло укрепление государственной власти. Важным было и то, что Сталин очистил советское руководство от космополитических элементов, вроде Троцкого, исповедовавшего учение о “перманентной революции” в противовес идее “построения социализма в одной стране”.1 “Новая теория победы социализма в одной стране ведет к предательству международной революции ради сохранения безопасности СССР”, - заявлял Троцкий.2 Следовательно, безопасность страны, к руководству которой он был при-частен, не имела для него никакого значения, как сам русский народ, историю которого он презирал.3 Поэтому поражение Троцкого ухудшало условия деятельности иностранного капитала в Советской России. Постановлением Совета Народных Комиссаров  СССР  от  17 ноября   1927 года,  подписанным Председателем   СНК   СССР   и   Совета   труда   и   обороны А.И.Рыковым, Л.Д.Троцкий был освобожден от обязанностей Председателя Главного концессионного комитета, а на его место был назначен мало кому известный В.Н.Косандров.4 Концессионеры лишились, следовательно, сильного покровителя.

    По совокупности всех этих обстоятельств концессионная деятельность в Советской России “крупного передового капитализма” становилась бесперспективной. Эпоха революционной смуты, благоприятная для вывоза российских богатств за рубеж, уходила в прошлое. Любителям поживиться за счет русских богатств надо было теперь, как рекомендовал А.Хаммер, дождаться новой революции в России. По меркам исторического времени им пришлось дожидаться не так уж долго: всего лишь полвека. В 1985 году началась и до сих пор продолжается “перестройка” Горбачева - Ельцина, опрокинувшая страну в очередную, на этот раз “контрреволюционную”, смуту. И снова мы видим разграбление богатств СССР (России).

    Начало грабежу положило горбачевское руководство. “1 января 1987 года было принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о частичной отмене монополии внешней торговли и разрешении продавать за рубеж предприятиям и отдельным лицам товары без дифференцированных валютных коэффициентов (ДВК). Вот список товаров: драгме-таллы, товары бытового назначения, комплектующие изделия, продовольственные товары, минеральное сырье, химтовары, пушнина, лесоматериалы, топливно-энергетические товары, ювелирные алмазы, бриллианты, удобрения... Это создало незаинтересованность во внутреннем рынке. Началось вымывание товаров из страны. Соотношение между долларом и рублем от 0,6 к 1,0 рублю быстро начало снижаться в ущерб рублю: 1:1, 1:2, 1:5... В сентябре и октябре 1987 года вышли постановления ЦК КПСС и Совмина СССР по обязательному, так называемому директивному, плану продажи государственными предприятиями товаров за валюту. На июньском Пленуме ЦК КПСС был принят новый план экспортной деятельности, а в июле 1987 года СССР подписал соглашение в рамках ООН „Об учреждении мирового сырьевого фонда". В 1987 году были утверждены новые законы о совместных предприятиях с иностранными фирмами - СП, где иностранцам предлагались льготные условия - 80 % прибыли вывозить за рубеж. В 1988 году был принят Закон о кооперации в СССР, на основании ст.28 п.2 им было предоставлено право „осуществлять свои операции по экспорту и импорту товаров (работ, услуг) на договорной основе через соответствующие внешнеторговые организации". На основе Закона о государственных предприятиях от 30 июня 1987 года „предприятие обеспечивает поставку на экспорт продукции в первую очередь" (ст. 19 п.1). 2 декабря 1988 года постановлением Совмина СССР № 1405 „О дальнейшем развитии государственных, кооперативных и иных общественных организаций" были отменены ДВК и разрешено с 1 апреля 1989 года беспрепятственно гнать товары за рубеж всем, кому не лень. Моментально опустели полки магазинов, невиданно подскочили розничные цены в советских рублях, началась крупномасштабная международная спекуляция. По данным нашей печати и спецорганов, в зарубежных банках уже скопилось от 400 до 500 миллиардов денег от старта первоначального накопления” .

    После развала СССР разграбление России приняло открытый и беззастенчивый характер. Этому способствовало правительство Ельцина - Гайдара, осуществившее “либерализацию цен”. В целом же “реформа”, предпринятая Гайдаром, дала, по крайней мере, три главных результата, ожидаемых, как мы полагаем, ее разработчиками: 1) обвальную девальвацию рубля; 2) ликвидацию сбережений населения; 3) ускорение разрушительных процессов в сфере экономики и финансов. Взяв во внимание тот факт, что эта “реформа” проводилась в соответствии с настоятельными рекомендациями западных политиков, финансистов и прочих консультантов, мы получаем возможность рассматривать все три названных результата в качестве составных элементов хорошо продуманного плана “социально-экономической агрессии” (в некотором смысле даже “интервенции”) Запада против России. Такой подход становится еще более резонным, если поставить старый, как мир: вопрос, кому это выгодно?

    Девальвация рубля в сочетании с полным прекращением государственного надзора за внешнеторговыми операциями привела к бесконтрольному вывозу богатств из России. Увозили все: от стратегического сырья до пищевых продуктов, причем по бросовым ценам, играя на искусственно и специально заниженном курсе рубля по отношению к доллару. Запад жирел на “русских хлебах”. Международные спекулянты сколотили огромные капиталы, обобрав Россию. Отечественные дельцы складывали воровским путем добытые деньги в западных банках. К настоящему времени сумма активов, принадлежащих им и находящихся за рубежом, составляет только по официальным данным 300 млрд долларов без учета недвижимости. А общий убыток, который понесла страна за 1992-1994 годы вследствие принятия “программы Гайдара”, вылился, согласно подсчетам Е.В.Гильбо и А.П.Кутенёва, в астрономическую сумму - “3 триллиона 580 миллиардов долларов США, то есть 22,4 тысячи долларов на душу населения”.3

    В современном мире наукоемких технологий возникла новая форма “откачки” богатств из России, а именно интеллектуальных богатств. Создав унизительные, по сути, нищенские материальные условия жизни для российских ученых и прекратив должное финансирование науки, нынешний режим “выдавливает” за рубеж высококвалифицированные кадры. Обычно это называют “утечкой мозгов”, тогда как следовало бы говорить иначе: “вывоз мозгов”. Такая терминология представляется нам предпочтительнее, поскольку мы здесь сталкиваемся не со стихийным, а с управляемым процессом. Десятки тысяч классных специалистов уехали на Запад, не имея возможности в собственной стране плодотворно вести научные

    изыскания. По словам В.А.Садовничего, “Россию покинуло около 80% математиков и 50% физиков-теоретиков высшей квалификации. Согласно разным прогнозам к 2000-му году страна навсегда потеряет до полутора миллиона ученых и специалистов. Начавшаяся „вторая волна" утечки умов из России имеет по сравнению с „первой" (рубеж 90-х годов) качественно иное содержание. Уезжают не одиночки. Россию покидают целые кафедры, лаборатории, сложившиеся коллективы. Стимулов для возвращения никаких. Так что покидают они Отечество навсегда”.1 Принимают их на Западе с распростертыми объятиями, поскольку они являются носителями многолетних усилий и достижений советской науки. А это уже такая вещь, которую легко перевести на доллары. По данным Е.В.Гильбо и А.П.Кутенёва, вывезенные на запад “мозги” потянули в 1992 году на 20 млрд долларов, а в 1993-1994 годах - на сумму, близкую к 30 млрд долларов.2

    К остальным ученым, живущим в России, был приставлен “Фонд Сороса”, через который под видом поддержки исследователей скупались за бесценок их научные идеи, включая и те, что носили секретный характер. В этой связи вспоминается разговор в редакции журнала “Санкт-Петербургский университет” весной 1998 года с участием заместителя начальника управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области В.С.Гусева. Перед генералом Гусевым был поставлен вопрос: “Можно ли рассматривать деятельность Сороса в „интернетизации" наших научных подразделений как внедрение некоторой материальной базы шпионской сети?”. В.С.Гусев ответил: “Если я скажу „да", тот же Сорос меня спросит: „Где у вас доказательства и почему вы меня обвиняете в шпионаже?" Поэтому я могу говорить только в теоретическом плане

    о неких умозаключениях - никаких уголовных дел по Соросу не было. Но если исходить из здравого смысла, то, скажем, если поставляется полный комплект аппаратуры в НИИ, а возможности влиять на деятельность этой аппаратуры нет и куда информация уходит - неизвестно, то это наводит на некоторые размышления. Так ведь?..”1 Конечно, “наводит”, причем не “на некоторые”, а на определенные размышления...

    Таким образом, искусственное и намеренное обесценение российского рубля, произведенное в ходе “шоковой терапии” командой Ельцина - Гайдара, была выгодно только одному Западу, поскольку лишь он извлек для себя из этого огромную пользу. Следует согласиться с Н.И.Рыжковым, который, подводя итоги деятельности “шокотерапевтов”, отмечал, что “Россия работает на Запад, укрепляя в первую очередь американскую, а не свою экономику. Президент, Правительство смотрят на „убиение" рубля равнодушно... Значит, цены будут расти и дальше, а разделение на бедных и богатых пойдет еще быстрее. Сознательно создав подобное положение в экономике России, западные политики и дельцы спешат использовать его в корыстных интересах, а именно - поживиться ее природными ресурсами”.

    Обвалив рубль, правительство Ельцина - Гайдара превратило в “прах” сбережения населения России, хранившиеся в государственных сберегательных кассах. И в данном случае оно действовало по предписаниям Запада. Еще в начале 1991 года МВФ поучал горбачевское руководство: “Восстановление финансовой стабильности потребует очень жесткого сокращения Правительством финансового дефицита... поглощения избыточных вкладов” (курсив наш. - ЯФ.).3 Гайдар “поглотил избыточные вклады”, записав это “шоковое действо” в реестр своих побед: “Сформированные в условиях подавленной инфляции вынужденные сбережения обесценились...”1 Поправим “реформатора”: сбережения не “обесценились”, а были обесценены посредством разрушительной “реформы”. По поводу же утверждений о том, что сбережения народа представляли собой “пустые” и ничем не обеспеченные деньги. О.Т.Богомолов справедливо заметил: “С самого начала „шоковой терапии" ее авторы отличались безжалостностью в отношении тех, кому она стоила немалых материальных и моральных жертв. Они любили сравнивать себя с хирургами, которые причиняют пациенту боль ради скорого и прочного выздоровления. Население уверяли, что ему не надо жалеть о пропавших вследствие либерализации цен сбережениях, так как они были-де пустыми деньгами, на которые нечего было купить в магазинах. Это выглядело бессовестным лукавством, поскольку хранившиеся в сберкассах деньги государство использовало, пустив их на строительство предприятий, дорог, жилья, школ, больниц и на другие нужды. Другими словами, они в значительной части были овеществлены в государственном имуществе, а отнюдь не пропали”.2 Гайдар “бессовестно лукавил”, конечно, потому, что так нужно было его западным наставникам, которые эти деньги квалифицировали как “избыточные вклады”.

    Высказывается мнение, что ограбление сберегательных вкладов нанесло существенный социально-экономический урон России, помешав стране развиваться на здоровой, так сказать, народной почве. Согласно А.И.Солженицыну, разорение вкладов ликвидировало основу “среднего класса”,3 являющегося, как известно, социальной опорой западных буржуазных обществ. “Сознательно девальвировав внутренний долг. Российское государство уничтожило главную основу будущих частных инвестиций”, - пишет Р.А.Медведев. “Реформы, призванные создать в России слой частных собственников”, - говорит он, - начались с уничтожения денежных сбережений населения, сбережений, которые в новых условиях могли дать возможность для создания небольших частных предприятий”.2 Аналогичным образом рассуждает А.С.Пана-рин, полагающий, что при сохранении личных вкладов населения “мы получили бы основу для развития народного капитализма”.

    На наш взгляд, Ельцин, Гайдар, а также прочие “реформаторы” не стремились к образованию “среднего класса” и созданию “небольших частных предприятий”.4 Они действовали в соответствии с интересами номенклатурных и криминальных собственников, не только чуждых, но и враждебных идее “народного капитализма”, собственников, для которых “средний класс” мог стать только помехой в утверждении монополии на власть и богатство. “Народный капитализм” в России с опорой на массовую прослойку “среднего класса” не устраивал и Запад, предпочитающий разложение и ослабление страны ее возрождению. Ему по душе “криминальный капитализм” номенклатурщиков и главарей преступного мира, поскольку тот “не противодействует, а помогает Западу подчинять Россию”5. Нельзя не упомянуть и еще об одном интересе западных недругов России, связанном с ликвидацией “избыточных вкладов”. Эта ликвидация опрокинула в нищету миллионы людей, повергнув общество, потерявшее уверенность в завтрашнем дне, буквально в стрессовое состояние. Отсюда рост смертности, особенно старшего поколения. Сокращение населения в России, как известно, соответствует планам Запа-да.'

    “Реформа” Ельцина - Гайдара расстроила финансовую систему России и “подрубила” ее экономику. Уже через полгода после начала “шоковой терапии” положение в стране было удручающим. В справке Госкомстата по итогам первого полугодия 1992 года читаем: “Решительное начало и активное проведение экономических реформ сильно отозвалось во всех ее отраслях и сферах. Самой болезненной для людей и экономики стала либерализация цен. Уровень потребительских цен на товары и услуги, фактически реализованных населению, в июне по сравнению с декабрем 1991 года вырос в десять раз. Покупательская активность людей резко упала, и объем товарооборота за первое полугодие сократился на 42 процента. Оптовые цены в промышленности увеличились в 15, цены колхозного рынка в 6 раз... Общая ситуация остается сложной, экономика, население испытывают серьезные трудности. При значительном увеличении денежных доходов продолжает сохраняться разрыв в отношении роста цен. Усиливается дифференциация уровня жизни различных категорий населения... В первом полугодии произведенный национальный доход сократился по сравнению с тем же периодом прошлого года на 18 процентов. Выросло число убыточных предприятий... В промышленности общая задолженность предприятий за отгруженную продукцию к концу полугодия составила около 2,5 триллиона рублей, из нее более половины - с истекшим сроком оплаты... Росла задолженность предприятий перед своими работниками в оплате труда, достигшая по обследованным предприятиям промышленности, строительства и сельского хозяйства к 1 июля 65 миллиардов рублей... Особенно остро ощущалась нехватка средств на выплату заработной платы в Тюменской области, Республике Саха (Якутия), Красноярском крае, Мурманской, Свердловской, Челябинской, Иркутской, Кемеровской областях и ряде других территорий”.1

    Сейчас, по прошествии времени, когда многое тайное становится явным, можно почти с полной уверенностью утверждать: правительство Ельцина - Гайдара, приступив к “шоковой терапии”, т.е. к быстрому разрушению экономики и финансов России, начало, в сущности, ускоренную работу по превращению промышленной России в сырьевую полуколониальную страну, служащую источником сырья и энергии для развитых капиталистических стран Запада, не обеспеченных собственными сырьевыми и энергетическими ресурсами. К настоящему времени эта работа настолько продвинулась, что некоторым западным политикам она кажется завершенной.

    Б. Клинтон в своем выступлении на совещании начальников штабов в мае 1997 года заявил: “Последние десять лет политика в отношении СССР и его союзников убедительно доказывала правильность взятого курса на устранение одной из сильнейших держав мира, а также сильнейшего военного блока... Мы добились того, что собирался сделать президент Трумэн посредством атомной бомбы. Правда, с одним существенным отличием: мы получили сырьевой придаток... За четыре года мы и наши союзники получили стратегического сырья на 15 млрд долларов, сотни тонн золота, серебра, драгоценных камней и т.д. Под несуществующие проекты нам передано за ничтожно малые суммы свыше 20 тысяч тонн меди, почти 50 тысяч тонн алюминия, 2 тысячи тонн цезия, бериллия, стронция...”1 Трудно тут что-нибудь добавить. Разве что вспомнить, как российский президент однажды возгласил тост “за совместную российско-американскую революцию”.2

    “Либерализация цен”, умножившая богатства проходимцев и ловкачей, по которым, как говорит народное присловье, “тюрьма плачет”, являлась подготовкой приватизации по Чубайсу. “Вероятно, - пишет Р.А.Медведев, - мы никогда бы не узнали о существовании Чубайса, если бы не Гайдар. Их встреча, которую сам Чубайс называл позднее исторической, произошла еще в 1986 году на экономическом семинаре в одном из пансионатов на Змеиной горке под Ленинградом. Молодые экономисты обсуждали почти все - от своего возможного прихода к власти до сроков вероятного тюремного заключения. Гайдар не забыл своего нового приятеля из Ленинграда и, получив карт-бланш от Ельцина и Бурбулиса на формирование правительства, пригласил на один из ключевых постов Анатолия Чубайса”.3 То был пост председателя Государственного комитета по управлению государственным имуществом РСФСР (ГКИ). К Чубайсу “слетелись” другие “реформаторы”: Кох, Мостовой, Беляев, Бойко, Филиппов и др. Однако не следует преувеличивать роль ни Гайдара, ни Чубайса, ни перечисленных лиц в разработке приватизационной программы. Они все были исполнителями, более или менее умелыми. Иноземцы - вот кто разработал и помогал осуществлять эту программу.

    Достаточно сказать, что в ГКИ тогда скопилось огромное количество (около 200) иностранных специалистов, которые “занимали здесь должности не только советников, но и начальников секторов и отделов. Их работа не афишировалась, но влияние было очень велико. В российской оппозиционной печати на этот счет приводилось немало фактов. Так, например, приказом по Госкомимуществу № 141 А.Чубайс назначил гражданина США Д.Хея начальником отдела иностранной технической помощи и экспертизы. В другом приказе за № 188 от 5 октября 1992 года говорилось о создании экспертной комиссии, которой было поручено среди прочего „в обязательном порядке рассматривать все проекты указов Президента России, постановлении правительства, распоряжений председателя и заместителей председателя Госкомимущества по поводу определения специфики приватизации в отдельных отраслях народного хозяйства, создания холдинговых компаний и передачи управления предприятиями (пакетов акций) в траст" (курсив наш. - И.Ф.). Джонатан Хей стал заместителем председателя этой комиссии, в которой большая часть членов также состояла из иностранных граждан”.1 А.А.Зиновьев имел основание сказать, что приватизацию нам навязали извне.2

    Отсюда понятно, почему приватизация была направлена не по законодательному руслу, а по президентской указной линии. Правда, Верховный Совет РСФСР в свое время принял закон “О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР”. В соответствии с данным законом каждый гражданин России получал часть приватизируемой государственной собственности в виде именного приватизационного чека, подлежащего обмену на акции приватизируемых предприятий.1 Но это как раз и не устраивало инициаторов приватизации. Появился Указ Ельцина “О введении в действие системы приватизационных чеков в Российской Федерации” от 14 августа 1992 года” (надо полагать, рассмотренный и одобренный иностранными специалистами). Он “заменил именные чеки ваучерами на предъявителя, предоставив возможность крупным спекулянтам скупать у малоимущих граждан ваучеры и с их помощью получать контрольные пакеты акций приватизируемых предприятий. Тогда в силу полномочий, предоставленных Президенту V Съездом народных депутатов РСФСР, такой Указ, изменяющий Закон, был легитимным. Но он должен был быть внесен на рассмотрение Верховного Совета, чего, к сожалению, не произошло”.2

    Верховный Совет РСФСР, по всей видимости, отверг бы этот указ. Потому он и не был внесен на рассмотрение высшего законодательного органа. Чтобы полностью развязать “при-ватизаторам” руки, Ельцин издает 1 июня 1994 года указ “Об основных положениях государственной программы привата-, зации государственных и муниципальных предприятий в Российской Федерации”, фактически отстранивший “от процессов приватизации в центре и на местах законодательные и представительные органы. Начиная с 1993 года программы приватизации оформляются указами и не представляются на утверждение законодателя, как это предусмотрено п. 1 статьи 3 Закона Российской Федерации „О приватизации государственных и муниципальных предприятий в Российской Федерации". Государственная Дума рекомендовала Президенту приостановить действие упомянутого Указа, но ее обращение осталось без ответа”.3

    Приватизация по президентским указам объясняется не только опасением ельцинского руководства встретить со стороны “законодательных и представительных органов” противодействие, но и его стремлением поскорее свершить дело, чтобы не дать народу опомниться и понять, какую новую ловушку поставили ему “реформаторы”. Ельцина торопили и западные советники. “В России нужно проводить приватизацию как можно быстрее. Особенность России в том, что если не успеть продать собственность народу, ее просто украдут”, -говорил А.Ослунд. Слова о народе - лицемерие. Творцы приватизации больше думали о том, как укрепить прослойку частных собственников и как можно дальше двинуть строительство капитализма в России. Об этом довольно откровенно скажет позже Чубайс: “Целью приватизации является построение капитализма в России, причем в несколько ударных лет, выполнив ту норму выработки, на которую у остального мира ушли столетия”.

    В “несколько ударных лет” можно было построить лишь криминальный капитализм небольшой группы богачей, обокравших народ. Ведь стремительное повышение цен после их “либерализации” правительством Ельцина - Гайдара, “не сопровождаемое индексацией сбережений и адекватным повышением заработной платы и пенсий, привело к исчезновению тех основных источников для приобретения приватизируемой собственности, которые были установлены Законом о приватизации, т.е. личных сбережений, заемных средств, социальных счетов”.1 А.Я.Лившиц, усматривая в этом “трагедию ваучерной приватизации”, фарисейски вопрошает: “У кого были деньги в 1992 году на покупку собственности?”.2 Ответ “лежит на ладони”: у кучки богатых. Трудно поверить, что сей “ученый реформатор” до сих пор не уяснил очевидной истины: приватизация повернулась выгодной стороной только к богатым людям, составляющим ничтожно малую величину по отношению к остальному населению России. “Для нас приватизация, - говорил К.Бенукидзе британскому корреспонденту,- была манной небесной. Она означала, что мы можем двинуться вперед и скупить у государства на выгодных условиях то, что захотим... И мы приобрели жирный кусок из промышленных мощностей России... Самое выгодное вложение капитала в сегодняшней России - это скупка заводов по заниженной стоимости”.1

    К.Бенукидзе не фантазировал. Российские “бизнесмены” скупили у обнищавших граждан десятки, сотни тысяч ваучеров и приступили к делу. Р.А.Медведев приводит многочисленные случаи ваучерных сделок, очень похожих на махинации. “Владимир Брынцалов, - пишет он, - не скрывает, что свою первую фабрику он приобрел за мешок ваучеров. Аукционов в данном случае не проводилось. В результате многие не просто крупные, но даже знаменитые предприятия переходили в частные руки по смехотворно низким ценам. Так, например, знаменитый санкт-петербургский судостроительный „Балтийский завод" был продан за 15 тысяч ваучеров, или 150 миллионов рублей по номиналу ваучеров. Для покупки магазина детского питания „Малыш" на Невском проспекте потребовалось 70 тысяч ваучеров, так как его балансовая стоимость составляла 701 миллион рублей. В Москве на ваучерном аукционе гостиница „Минск" была продана за 200 тысяч приватизационных чеков. Это было, пожалуй, большой переплатой, если учесть, что за гигантский автомобильный завод им. Лихачева (ЗИЛ), занимающий площадь более тысячи гектаров в Москве и дающий работу 103 тысячам человек, было уплачено около 800 тысяч ваучеров, которые собирались во всех областях и республиках России. По очень низким ценам были проданы за ваучеры некоторые спортивные комплексы, портовые сооружения, фабрики. Самый крупный в СССР и России Уральский машиностроительный завод, знаменитый „Урал-маш", на котором работало более 100 тысяч человек, был в июне 1993 года приватизирован на ваучеры. Он был оценен

    при этом в 1,8 миллиарда рублей, или в 2 миллиона долларов по июньскому курсу. В США за 2 миллиона долларов можно купить всего лишь хорошую квартиру в центре Нью-Йорка или небольшую пекарню в небольшом городке”.1 Подобные примеры легко продолжить.2

    Как видим, ваучер Чубайса совсем не тот веселый ваучер, о котором писал Н.П.Шмелев: “Что ваучеры? Не смешите меня, это всего лишь безобидная детская игра - вреда от нее нет, но и прока не будет. У людей отняли настоящие деньги и теперь дали ваучеры, т.е. примерно одну пятнадцатую того, что отобрали”.3 В устах такого экономиста, как Шмелев, это звучит очень странно, если, конечно, тут нет желания посмешить публику или порадеть Чубайсу, выдав его ваучеры за этакую шалость склонного “побаловать” молодого человека. У нас нет сомнений в том, что ваучерная приватизация оказалась мощным оружием разрушения экономики России, действенным средством расхищения государственной собственности.

    После “ваучерной” волны Россию накрыла волна “денежной”, или “инвестиционной”, приватизации. Последствия для российской экономики были столь же гибельными. По словам А.И.Солженицына, “всего за несколько месяцев проведена была сплошная и практически бесплатная раздача государственного имущества избранным домогателям”. По сравнению с ваучерной, приватизация “денежная”, или “инвестиционная”, имела некоторые особенности. Р.А.Медведев, изучавший приватизационную политику правительств Ельцина - Гайдара

    и Ельцина - Черномырдина, пишет: “В ваучерной приватизации могли принимать участие только граждане Российской Федерации. Теперь Чубайс предлагал предоставить и западному капиталу возможность принять участие в скупке российской промышленности и собственности. Осенью 1994 года Чубайс представил общественности программу нового после-ваучерного этапа приватизации. Этот новый этап приватизации оказался столь же богат на парадоксы и злоупотребления, как и ее первый этап. Не будучи в силах понять логику и мотивы Чубайса, даже такая осведомленная газета, как „Деловой мир", назвала его деятельность на поприще приватизации „необъяснимой тайной"”.1

    Казалось, Р.А.Медведев, в отличие от редакции газеты ! “Деловой мир”, поднимет завесу над этой тайной. Но нет: Медведев то ли не догадывается о ней, то ли не решается раскрыть ее. Ему, впрочем, ясно, что Чубайс “делает свое дело, не слишком думая об этой стране и ее гражданах. Даже сочувствующие газеты нередко называют его большевиком наоборот или лидером правого большевизма. Он не заботится о средствах, хотя именно это делает невозможным достижение поставленной перед ним цели”.2 Исследователь не говорит о конечной цели, но промежуточную цель, похоже, определяет как заурядный обман: “В народном сознании термин „ваучер" стал синонимом всеобщего надувательства. Для большинства граждан не только термин „ваучер", но и фамилия „Чубайс" стали нарицательными...”3 Наблюдения за проявлениями народного сознания можно продолжить. В Волге живет рыба -помесь сазана с карасем. Она пожирает все вплоть до резиновых галош. Волжские рыбаки и волгари звали ее сперва “душманом”, а потом, после приватизации, нарекли “Чубайсом”. Народные юмор и мудрость неисчерпаемы...

    Смысл второго, денежного этапа приватизации проясняет доступ иностранцев к скупке российского государственного имущества. В этой связи достаточно выразителен приводимый Р.А.Медведевым пример, касающийся уже упоминавшегося Джонатана Хея и некоторых других иностранных сотрудников ГКИ, которые покупали “акции оборонных предприятий России”, “выкладывая за них десятки миллионов долларов. В специфике этих предприятий они разобрались очень хорошо”.1 Прав Н.И.Рыжков, когда говорит, что денежный этап приватизации предусматривал распродажу “народного достояния не только оптом, но и на вынос. Не успели мы опомниться, как у нас уже нет алюминиевой промышленности. Да если бы только ее...”

    Таким образом, действия Гайдара и Чубайса по либерализации цен и приватизации были нацелены на усиление но-менклатурно-мафиозно-криминального капитала, компрадорского по своей природе, на разрушение экономики и финансов России, расхищение и распродажу российской государственной собственности и национальных богатств страны, на приобщение России к Западу в качестве сырьевого придатка и рынка дешевой рабочей силы. Подчеркнем, что перед нами “совершенно осознанные действия по изменению общественного строя, падению авторитета нашей страны, ее политической и экономической роли в мире”.3 Все это укладывается в стратегию “перестройки”, начатой Горбачевым. Поэтому мы не видим принципиальной разницы между политикой “генерального прораба” и “реформаторов” новой волны типа Ельцина, Черномырдина, Гайдара, Чубайса, Немцова, Киреенко и

    прочих строителей капитализма в России.1 Они делали и делают общее дело. Различие - лишь в способах его проведения: Горбачеву и его единомышленникам приходилось таиться, вести работу скрытно, постепенно, тогда как Ельцин со своими помощниками имел возможность действовать открыто и в ударном темпе.

    Нередко можно слышать, что “младореформаторов” постигла неудача, что они натворили кучу ошибок, совершили немало глупостей, словом, провалились.2 Подобные суждения высказываются учеными и политическими деятелями самых разных направлений и убеждений. Так, Р.А.Медведев рассуждает о “неразумном характере” и “неизбежном провале” на пути “поспешной капиталистической трансформации”,3 о “нелепых принципах” реформаторов,4 об “ошибочной политике радикальных реформаторов”,5 для которых результаты собственной деятельности порой становились “неприятной неожиданностью”.6 В докладе Отделения экономики РАН, подводившем итоги двух лет “шоковой терапии”, говорится об “ошибках”, “крупном стратегическом просчете”, “непрофессионализме реформаторов”, “провале их экономической политики”, о том, что они потерпели “фиаско”.

    “Сегодня стало совершенно очевидно, - утверждает Г.А.Зюганов, - что идеология либерализма на просторах России не просто потерпела сокрушительное поражение, но и привела к невиданным бедствиям, трагедиям, а во многих регионах - просто к откровенному геноциду, насилию и воинам”.1 В книге Н.И.Рыжкова “Десять лет великих потрясений” имеется характерная для данного случая глава с названием “Банкротство „шокотерапевтов"”.

    В стане реформаторов теперь все чаще звучат критические голоса. Даже А.Б.Чубайс в порыве „самокритики" недавно заявил, что демократы совершили ряд ошибок.3 Видно, это признание показалось Б.Г.Федорову недостаточным или, возможно, прошло мимо его внимания, и он призвал Чубайса, как и других “преобразователей”, сознаться в том, что совершили много ошибок.4 Можно подумать, что сам Федоров не из племени “демократов-реформаторов”...

    Г.А.Явлинский, выступая в Бонне в декабре 1998 года, говорил: “Либеральная реформа в России провалилась, закончилась 17 августа”.5 Ему вторит М.С.Горбачев: “Эпоха ельцин-ских реформ закончилась”.

    По критическому пафосу превзошел всех “демократов” Ю.М.Лужков. Вот что он сказал на соборной встрече у патриарха Московского и всея Руси Алексия II: “Мы получили то, что было задумано не нами. Мы получили то, что очень хотели получить в России как в державе с конкурентноспособной экономикой те, кто являлся и еще продолжает являться лидерами нашего государства и нашей экономики”.7 По словам Лужкова, “авторам провалившихся реформ надо покаяться”.8 Он заявляет, что нынешняя “власть изжила себя полностью”.9

    Действительно, ельцинский режим к настоящему времени исчерпал себя и списан, судя по всему, Западом. Ельцин, как в

    время Горбачев, выполнил поставленную перед ним задачу. Разрушительные результаты его деятельности видны всем. Поэтому в народе он вызывает негодование и оставаться лидером не может. Повторяется то, что было в СССР в конце 1990 - начале 1991 года, когда общество и все политические силы не хотели дальше видеть Горбачева на посту руководителя страны Идет поиск нового лидера, пользующегося доверием народа, но преданного делу построения капитализма в нашей стране и принадлежащего к той же “популяции” реформаторов-западников, как и Ельцин со всеми теми, кто разрушал Россию. Разумеется, этот новый лидер должен иметь имидж противника Кремля, обиженного и обижаемого Ельциным. Иначе народ не проголосует за него. Вот по этому незатейливому, а по правде сказать, примитивному сценарию и раскручиваются в настоящее время политические спектакли правящей в России прозападной элиты, полагающей, вероятно, что российский народ, вконец замученный бедами, отупел, а потому примет за правду и эту фальшь.1

    Конечно, это отнюдь не значит, будто “реформаторы”, возглавляемые Ельциным, провалили порученное им дело. Нет. Они полностью выполнили то, что должны были выполнить, причем умело, без просчетов и ошибок. Особенно грязная и безнравственная работа досталась Гайдару и Чубайсу. Потому в народе их так ненавидят и презирают. Но, кажется, они отдавали себе отчет в том, что соглашаются на роль политических “камикадзе”. Отсюда, наверное, их рвение, жестокость и, увы, эффективность.

    Россия повержена. Вопрос перед ней стоит так: “быть или не быть”. Это чувствуют и видят все. Потому у одних -радость, а у других - траур. Плывет погребальный звон,

    звучит надгробный вопль. “Прощай, Россия!” - так назвал свою проникнутую болью за нашу страну книгу итальянский журналист Джульетто Кьеза.

    Итак, “прощай, Россия! Иногда страны, нации, народы исчезают, уходят и не возвращаются. Бывало, что от народа не оставалось и следа и ученым даже не удается разузнать что-нибудь о его истории. Но это - не наш случай. От России в любом случае останется память, огромная, как и ее вклад в развитие человеческой цивилизации, как ее литература, театр и наука, как ее военная мощь и ее жестокость, ее подлости и свирепость, как ее нетронутая, дикая красота и гениальная авантюрная склонность к утопии, превратившие ее в лабораторию гигантского трагического эксперимента. Только великий народ мог создать все это одновременно.

    Прощай, потому что все это умирает намного быстрее, чем можно было себе представить. Другие империи и цивилизации рушились столетиями, теряя клочки своего величия в пыли времени. Но у их подданных было время приспособиться к переменам, осознать их, примириться с неумолимым ходом истории. Здесь все происходит гораздо быстрее, этот век в самом деле стал очень коротким, сокращая все события и даже время, даже идеи. Человечество никогда не развивалось так бурно. Скорость все растет, расстояний уже практически не существует, судьбы каждого пересекаются с судьбами всех остальных, и у людей отнято даже право исчезнуть одиноко и незаметно. На Земле нет больше кладбищ слонов, и Атлантида уже не может затонуть вдали от телекамер и всевидящих электронных глаз космических спутников.

    Прощай, потому что уже не видно, за что можно зацепиться, чтобы устоять против течения. В этой России, втянутой (давшей себя втянуть) все перемалывающей западной машиной, нет сил, интеллектуального потенциала, планов на будущее. Она хотела противостоять Западу в одиночку, в который раз ослепленная солнцем собственной гениальности и печальной луной собственного неизбывного комплекса неполноценности.

    Прощай, ведь в конце этого века мир отбросил милосердие прошлого. Мне грустно слушать, как друзья - и недруги - провидят новые всплески величия, ссылаясь на свое прошлое, видевшее неоднократные падения и столь же молниеносные, необъяснимые взлеты, непредсказуемые восхождения, нежданные возрождения. Мне грустно, потому, что все это уже ничего не значит, потому что ни одна историческая аналогия не выдерживает испытания новыми, беспрецедентными условиями, в которых уже не остается места чудесным открытиям гения.

    Третий Рим, или вернее, страна, претендовавшая на этот титул, сворачивает свои знамена. Первый пал под ударами варваров, второй под ударами Востока, который с рождения пропитывал его. Этот Рим уничтожается на наших глазах Западом. Единственное отличие от двух других состоит в том, что падение совершается быстрее. И без боя. Россия со всей свое хваленой духовностью склоняется с приходом скупого царства прагматизма, успеха и материализма.

    Быть может, еще есть время для мучительных конвульсий, для кровавых и бесполезных судорог, порожденных иллюзиями, которые всегда отказываются умирать. Но новый взлет маловероятен. Спад и распад - только начались. За потерей Средней Азии последует утрата Кавказа. А потом россияне распрощаются с Сибирью, их подомнет самый сильный из „азиатских тигров". Это произойдет само собой, потому что Россия делает харакири на глазах у Азии и колоссальное демографическое давление китайцев скоро не будет сдерживаться уже ничем...

    Прощай, Россия!.. Наступает время подлинных интернационалистов, пришедших в эпоху глобализации на смену пролетарскому интернационализму, скончавшемуся по меньшей мере пятьдесят лет назад. А поскольку, как написал Томас Фридман, „глобализация - это мы", то - прощай,

    Россия!”.

    Возможно, мы чересчур затянули прощание Д.Кьезы с Россией.  Виной тому желание полнее воспроизвести его, поскольку  оно нам кажется искренним и  неподдельным. Прощальные слова Кьезы, европейца, если не вполне осведомленного, то хорошо разумеющего смысл происходящего в современной мировой истории, лишний раз объясняют кое-что в трагической судьбе России. Ведь, по всей видимости, недаром он работал в США, как это отмечается на тыльной стороне обложки книги, в Вильсоновском центре Института Кеннана по российским исследованиям. Но коль Россия гибнет под натиском глобализации, то разделить ее участь суждено и другим странам. Что же касается национальных государств Западной Европы, то они уже попали под каток глобализации, и с ними Кьезе также надо было попрощаться. “Прокладывая путь к интеграции государств-наций в коллективный надгосударственный экономический и    в    конечном    счете    политический    союз,    -    пишет З.Бжезинский, - Европа указывает также направление к образованию более крупных форм постнациональной организации, выходящей за узкие представления и деструктивные эмоции, характерные для эпохи национализма. Это уже самый многосторонне организованный регион мира”.2 И все-таки  глобалисты  признают,  что  “государства-нации  продолжают оставаться основными звеньями мировой системы”.3 А это значит, что у России еще остается поле для восстановления и развертывания национальных сил, какой бы измученной и больной она ни была. Главное - Россия еще

    жива.

    Когда Россию хоронят иностранцы, то это понятно и простительно. Другое дело - соотечественники или, по терминологии В.С.Бушина, олухи, “отпевающие” заживо свою мать-родину.'

    С.С.Говорухин говорит: “То, что России вцепились в бока, - это очевидно. Я хочу понять: повалили ее или еще нет. Если повалили - ей не подняться”.2 И он понял, что повалили: “А с Россией кончено. Снимите над ней шляпу, друзья, и пролейте последнюю слезу. Стая волков догнала ее, вцепилась ей в бока и повалила на землю. Ей уже не подняться”.3 По мнению Говорухина, “России уготовано позорное будущее. Она превратится (уже превращается!) в колонию... Растет новое - глупое, необразованное воровское племя. Растет нация рабов. Удел ее, в конечном счете, -служить иностранцам. Китайцам, японцам, американцам, немцам... рикшами, клерками, лакеями... рабами, добывающими руду, пилящими лес, качающими нефть для цивилизованных соседей”.4 Вот так, походя, не испив и капли из чаши страданий русского народа, “патриот” Говорухин пригвоздил его к позорному столбу.

    “Мы потеряли свой народ. Русской нации больше нет. Есть жуликоватая шпана, мычащее стадо”, - возглашает еще один “патриот” и “народный” писатель.5

    Мрачными красками рисует современное состояние и будущее России А.А.Зиновьев: “Россия разгромлена, и в современных условиях она обречена на деградацию, распад, колонизацию”.6 Но, несмотря на то, что мы обречены и силы врага велики, он призывает “идти до конца” и “драться до конца”.1 Что ж, это - вдохновляющий призыв.

    Рано списывать русский народ и погребать Россию. А.И.Солженицын, проехав всю страну, уверился: “Нет, еще жив народ, не добит. Нет, Россия не погибла”.2 “За эти четыре года поездив, поездив по России, поглядев, послушав, - заявляю хоть под клятвой: нет, наш Дух - еще жив! И - в стержне своем - еще чист”.3 Писатель убежден, “в каком бы надломе ни пребывала сейчас многообразная жизнь России, - у нас еще есть время отстояться и быть достойными нашего нестираемого 1100-летнего прошлого. Оно - достояние десятков поколений, прежде нас и после нас”.

    Послушаем и богодухновенного владыку Иоанна, наделенного необыкновенной исторической интуицией: “Державная инерция русской государственности столь велика, а высота и притягательность русской духовности столь очевидна, что мало-помалу они сломят любое сопротивление и выведут страну на путь ее естественного исторического развития”.5

    Надежду подает нам история русского народа и России. “Одним из отличительных признаков великого народа, - писал В.О.Ключевский, - служит его способность подниматься на ноги после падения. Как бы ни было тяжко его унижение, но пробьет урочный час, он соберет свои растерянные нравственные силы и воплотит их в одном великом человеке или в нескольких великих людях, которые и выведут его на покинутую им временно прямую историческую дорогу”.1 Русский народ всей историей своей доказал “способность подниматься на ноги после падения”, умение выходить, казалось бы, из безвыходных положений. Вспомним А.К.Толстого, обладавшего даром проникновения в русскую историю:

    Казалося, ну, ниже

    Нельзя сидеть в дыре,

    Ан глядь: уж мы в Париже...

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.