1. НАПАДЕНИЕ РУСИ НА КОНСТАНТИНОПОЛЬ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПЕРЕМИРИЯ - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 

    1. НАПАДЕНИЕ РУСИ НА КОНСТАНТИНОПОЛЬ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПЕРЕМИРИЯ

    В 860 г. в Восточной Европе произошло событие, взбудо­ражившее современников от Константинополя до Рима и оставившее заметный след в византийских хрониках, церков­ных источниках, правительственной переписке. Позднее оно отразилось и в “Повести временных лет”.

    Ранним утром 18 июня 860 г. Константинополь неожи­данно подвергся яростной атаке русского войска. Руссы по­дошли со стороны моря, высадились у самых стен византий­ской столицы и осадили город.

    Не раз и не два до этого на протяжении VIII—IX вв. руссы наносили удары по владениям империи. Но их напа­дения на византийские владения, переговоры в Крыму и в Пафлагонии, посольство 838—839 гг. не привели к решению принципиальных вопросов взаимоотношений между двумя государствами. Мощная Византийская империя, являвшаяся для причерноморского и восточноевропейского “варварского” мира своего рода государственным образцом, законодатель­ницей “политических мод”, не признавала складывающееся древнерусское государство, которое только-только выходило из своего племенного бытия на государственную дорогу и поступь которого была еще слабо слышна большому евро­пейскому миру. Факт нападения русского войска на Кон­стантинополь в 860 г. значительно изменил характер взаи­моотношений между Византией и Русью.

    Прежде всего обращает на себя внимание тот резонанс, который имело это нападение. Еще в XI в. автор “Повести временных лет” отметил этот факт как явление экстраорди­нарное в русской истории. Под 852 г. читаем: “Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семь бо уведахомъ, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгородъ, яко же пишется в летописаньи гречьстемь. Тем же отселе почнем и числа положимъ...” Не вдаваясь в существо спора о том, верно или неверно отразил русский летописец дату начала царствования византийского импера­тора Михаила III ', обратим внимание на то, что именно в период его царствования в греческом летописании, оповестив­шем мир о нападении Руси на Царьград, русская земля стала называться русской землей.

    Это необычное отношение летописца к факту нападения Руси на Константинополь давно заметили отечественные историки. Об этом писали М. В. Ломоносов, И. Н. Болтин, Д. И. Иловайский, С. А. Гедеонов, М. Д. Приселков, Ф. И. Успенский 2.

    Советские ученые М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков, М.   В.   Левченко,   В.   Т.  Пашуто,   анализируя  данные   византийских хроник, церковных источников, “Повести временных лет”, подчеркнули, что поход отразил более высокую степень объединительных тенденций среди славянских племен, иную, чем прежде, степень их социально-экономического и полити­ческого развития, результатом чего и явился выход древне­русского государства на европейскую арену. М. Н. Тихоми­ров именно с походом 860 г. связал “начало русской земли”. Б. А. Рыбаков также считает, что летопись признала 860 г. “началом русской земли” потому, что это был год “победо­носного вторжения огромной русской эскадры в Константи­нопольский залив... Михаил был тем могущественным про­тивником, с которым вступила в бой Киевская Русь... Теперь история Руси тесно сплелась с историей Византии, Болга­рии”. М. В. Левченко отмечал, что поход 860 г. показал возросшую силу славянских племен, осуществивших частич­ное объединение, и заставил Византию считаться с Русью как с самостоятельной политической силой. В. Т. Пашуто подчеркивает, что Русь показала себя более объединенной и крепнущей, что поход вызвал усиление дипломатической активности Византии в Хазарии. В западной историографии поход 860 г. как поворотный пункт в русско-византийских отношениях рассматривался А. Власто 3.

    Таким образом, как отечественные, так и некоторые за­рубежные историки, несмотря на различные методологиче­ские принципы подхода к изучению политической истории древней Руси, отметили конкретно-исторический факт напа­дения русских войск на Константинополь в качестве важно­го события не только русской, но и европейской истории.

    Но что же так поразило византийцев? Почему донесли они известие о нападении руссов на столицу империи до далеких келий Печерского монастыря? И кто из византийцев писал о русском нашествии так, что сведения эти прожили долгую и добротную историографическую жизнь?

    Первыми на событие откликнулись византийские совре­менники. Сведения о нападении руссов на Константинополь содержатся в двух проповедях патриарха Фотия, видного византийского церковного и государственного деятеля той поры, непосредственного участника событий, и в его “Окруж­ном послании” восточным митрополитам в 867 г. 4

    Другой греческий современник — Никита Пафлагонский, биограф смещенного Михаилом III патриарха Игнатия, в “Жизни святого Игнатия-патриарха”, написанной вскоре пос­ле его смерти (877 г.), скупо, но выразительно развертывает перед читателем конкретную картину нашествия5. Таким об­разом, нападение отразилось в масштабных, хорошо извест­ных в Византии сочинениях, затрагивающих принципиаль­ные внутри- и внешнеполитические вопросы и вышедших из-под пера видных деятелей империи.

    В те же годы был создан еще один церковно-литератур-ный памятник, сюжет которого непосредственно навеян событиями нашествия,— “Слово на положение ризы богородицы во Влахернах”. “Слово” вышло в свет в 1648 г, в Париже и оказалось забытым до 1895 г., когда X. М. Лопарев опуб­ликовал его в русском переводе. Он полагал, что “Слово” было написано по горячим следам событий и по заказу пат­риарха Фотия хартофилаксом собора св. Софии в Констан­тинополе неким Георгием, известным в то время церковным автором. X. М. Лопарев считал этот памятник прекрасным источником по истории русского похода 860 г. “Слово” по­вествует о том, как перед лицом грозного нашествия, когда храм Богородицы во Влахернах (район Константинополя, выходящий непосредственно к бухте Золотой Рог и окружен­ный лишь одной линией стен) подвергся прямой опасности захвата, возникла мысль о перенесении золотого и серебря­ного наряда храмовой раки, где хранилась так называемая риза богородицы, а также самой ризы в более безопасное место, что и было сделано. В “Слове” рассказывается о ходе нападения, о молениях, в которых приняли участие импера­тор и патриарх, о требованиях вождя нападавших встре­титься с императором и утвердить с ним мирный договор и т. п. 6

    Четвертое современное известие, отразившее факт напа­дения, принадлежит римскому папе Николаю I, который кос­нулся этого сюжета в своем письме византийскому импера­тору Михаилу III от 28 сентября 865 г.7 Папа Николай I осенью 860 г. послал своих легатов в Константинополь на собор, посвященный делу низложенного патриарха Игнатия, и, видимо, от них получил информацию о нападении руссов на византийскую столицу8. В письме папа упрекал Михаи­ла III за то, что враги ушли неотомщенными, хотя и натво­рили много всяких бед: убивали людей, пожгли церкви и дошли до самых стен города 9.

    От X в. дошло два оригинальных известия о нападении руссов. Одно принадлежит перу так называемого продол­жателя  хроники   Феофана,   другое — Симеону  Логофету.

    В труде продолжателя Феофана присутствуют два свиде­тельства о нападении руссов на Константинополь. В одной из частей приводится рассказ о нападении в период царст­вования Михаила III, в то время как сам император участ­вовал в походе против арабов. Тогда руссы “возвратились к себе”, как только патриарх Фотий умилостивил бога, а не­которое время спустя в Константинополь явилось посольство руссов с просьбой о крещении Руси, что и было осуществле­но 10. Во втором отрывке более обстоятельно описан сюжет крещения ".

    Другим оригинальным источником, содержащим сведения о нападении Руси на Константинополь при Михаиле III, является так называемая хроника Симеона Логофета, автора первой половины X в., творившего во времена византийского императора Романа I Лакапина. Симеон Логофет, так же как и  продолжатель  Феофана,   рассказывает об  ужасах  русского

     

    нашествия, приводит количество русских судов, подошедших к городу (200), описывает возвращение Михаила III из по­хода в Малую Азию и его моления вместе с Фотием в храме Богородицы во Влахернах, а далее сообщает, что благодаря заступничеству божественных сил на море разыгралась буря, которая опрокинула русский флот. Причем в древнерусском переводе этой хроники отмечено, что Русь “малем избего-шимъ от беды” 12. Этих последних сведений нет ни у Фотия, ни у продолжателя Феофана.

    13

    Факт русского нашествия нашел отражение во многих известных византийских хрониках XI—XII вв.— Иоанна Скилицы,   Иоанна   Зонары,   Михаила   Глики,   Льва   Грамма-

    тика

    В XI в. капеллан венецианского дожа Иоанн Дьякон со­общил, что при Михаиле III на Константинополь напали норманны на 360 судах, которые повоевали окрестности го­рода, беспощадно поубивали “множество людей” и с триум­фом возвратились домой 14. Сторонники норманской теории 15, естественно, рассматривали это сообщение как свидетельство, подтверждавшее норманский характер древнерусского госу­дарства и варяжский характер самого нашествия. Но суще­ствует и иная точка зрения: историки отмечали, что под норманнами Иоанн Дьякон мог иметь в виду просто север­ных жителей, каковыми и являлись руссы 16.

    В XII в. версию о чудесном спасении Константинополя от врагов при Михаиле III повторил в письме к византий­скому патриарху Иоанну император Алексей II Комнин 17. В XIII в. о фактах нападения руссов на столицу империи в 860 г. упоминал император Феодор Ласкарис 18.

    В 1894 г. профессор Гентского университета Франц Кю-мон издал хранившуюся в Брюссельской библиотеке визан­тийскую рукопись, которая включала ряд сочинений XI— XIII вв., в том числе и так называемую Хронику Манасии. Хроника состояла из перечня римских и византийских импе­раторов и краткого комментария событий, при них происхо­дивших. После имени византийского императора Михаила III следовало сообщение о том, что в период его правления, 18  июня 860  г.,  произошло  нашествие  Руси на  Византию 19.

    Таким образом, нападение Руси на Константинополь в 860 г. на протяжении почти пяти веков неизменно станови­лось сюжетом греческих хроник, переписки, религиозных песнопений, благодарственных слов, проповедей, официальных циркуляров, речей. Думается, что не все сведения о нашест­вии дошли до современников, но и те, что стали достоянием истории, несомненно, свидетельствуют о том, что поход 860 г. не был для Византии ординарным пограничным конф­ликтом с одним из “варварских” племен, а вылился в проти­воборство с опасным и сильным противником, стал из ряда вон выходящим событием, может быть столь же прогремев­шим на весь тогдашний европейский и ближневосточный мир, как   и   предыдущие   нападения   на   Византию   персов,   аваров, арабов. Во всяком случае, значительность информации визан­тийских источников не оставляет на этот счет сомнений.

    Чем же поразило это нападение воображение греков? По­чему оставило оно столь яркий и долгий след в византий­ской литературе? Почему вызвало такой горделивый восторг русского летописца? Ответы на эти вопросы следует искать в самой истории похода, в его масштабах, международном значении, последствиях, одним из которых явилось заклю­чение между Византией и Русью первого известного нам межгосударственного соглашения. Характер этого соглаше­ния, ход его заключения, на наш взгляд, также невозможно понять без анализа военной обстановки, его породившей.

    Прежде всего следует отметить, что нападение руссов на Константинополь пришлось на время весьма трудное для Византийской империи, когда арабы теснили ее и с Запада, и с Востока.

    Незадолго перед русским нашествием, весной 860 г., им­ператор Михаил III увел из Константинополя в Малую Азию 40-тысячное войско навстречу врагу. В это же время греческий флот ушел к Криту на борьбу с пиратами20. Сто­лица фактически оказалась беззащитной: в городе не было ни достаточных для обороны войск, ни флота, который мог бы воспрепятствовать высадке неприятельского десанта с моря. Оставшиеся во главе города адмирал флота патрикий Никита Орифа, видный военачальник и государственный деятель, принимавший активное участие в войнах с араба­ми21, и патриарх Фотий в случае вражеского нашествия могли   надеяться   лишь   на   мощь   константинопольских   стен.

    Именно этот момент и выбрали руссы для нападения. Византийские источники единодушно отмечают неожидан­ность атаки и потому ее особенно впечатляющую силу. “Где теперь царь христолюбивый? Где воинство? Где оружие, машины, военные советы и припасы? Не других ли варваров нашествие удалило и привлекло к себе все это?” — вопрошал Фотий в своей первой проповеди “На нашествие россов”, в то время как неприятель подступал к городу. Он откровен­но говорил о полной неготовности греков к отражению на­шествия: “Мы услышали весть о них или, точнее, увидели грозный вид их”, т. е. первой вестью о руссах явилось само их появление. “Неожиданное нашествие варваров,— продол­жал Фотий,— не дало времени молве возвестить о нем, дабы можно было придумать что-нибудь для безопасности”. А во второй проповеди, произнесенной перед паствой в храме св. Софии уже после прекращения осады, он говорил о “не­чаянности нашествия” и  “необычайной  быстроте его”

    “Ни на какое приготовление не надеялись”,— отмечается и в “Слове” Георгия Хартофилакса. Согласно хронике про­должателя Георгия Амартола, греки узнали о нашествии лишь тогда, когда руссы были уже у Мавропотама, близ Константинополя. Ни у царя, ушедшего с войском в Каппа-докию,  ни   у  его  сановников,   записал  хронист,   и   в   уме  не было, что предстоит нападение руссов (“иже не у цареви, ни от их же поучаваашеся и уме имеаше твориму безбож-нихъ Русь възвести нашьствие...”) 23.

    Удачный выбор момента для нападения вслед за визан­тийскими источниками подчеркивали и русские летописи. В “Повести временных лет”, в разделе о нападении Руси на Константинополь (летопись датирует его 866 г.), есть упоминание о том, что поход начался тогда, когда Михаил III увел войско из города против арабов (“отшедшю на огаря-ны”). Никоновская летопись, связавшая этот поход с име­нами Аскольда и Дира, утверждает, что князья знали об обстановке, сложившейся в ту пору на границах империи. В тексте, озаглавленном “О пришествии агарян на Царь-град”, летописец сообщает, что “множество съвокупившеся агарян прихожаху на Царьград, и сиа множицею творяще. Слышавше же киевстии князи Аскольдъ и Диръ, идоща на Царьград и много зла сьтвориша” 24. В этом позднем тексте для нас важна интерпретация событий летописцем, его убеж­денность, что в Киеве располагали определенными сведения­ми  о трудном  внешнеполитическом положении  Византии.

    Неспокойно было в 860 г. и внутри империи. В конце 50-х годов вновь обострилась борьба с павликианами. Обо­сновавшись в Западной Армении, они поддержали в 860 г. наступление арабов в Малой Азии. Сторонники павликиан в столице с нетерпением ждали исхода военных событий на Востоке.

    860 год был отмечен острыми распрями в среде господ­ствующего класса Византии в связи с делом патриарха Игнатия.

    Таким образом, момент нападения был выбран руссами настолько удачно, что естественно возникает мысль о сборе ими определенной военной и политической  информации.

    Еще Г. Эверс высказал предположение, что русский по­ход был тщательно подготовлен, что руссы собрали необхо­димые сведения о городе, на который они шли, и хорошо были знакомы с путями, по которым им предстояло идти на Византию. Д. И. Иловайский предполагал, что руссы знали об уходе греческой армии во главе с Михаилом III в Малую Азию. В. И. Ламанский отмечал, что неожиданность напа­дения и совпадение русской атаки с наступлением арабов в Малой Азии, по всей вероятности, указывают на обуслов­ленность этих событий. М. Д. Приселков писал о возможном союзе Руси и арабов и закономерной синхронности их воен­ных действий. Из зарубежных историков на эту сторону вопроса обратили внимание А. А. Васильев и Э. Арвейлер. “Вторжение было запланировано русскими заранее, — под­черкивал А. А. Васильев, — что позволяет предположить их знание положения в городе”. Э. Арвейлер считала, что рус­сы готовили свой поход и особенно оснащение кораблей в районе   Азовского   моря,   недоступном   византийским   погра-

     

    развитием отношений между Русью и Византией. Одолеть “варваров” силой не было никакой возможности, поэтому греки молили о мире. “Ясно покажи, что град укрепляется твоею силою; сколько душ и градов взято уже варварами,— воззови их и выкупи, яко ее всемогущая; даруй же и мир крепкий жителям града твоего”32,— взывали греки к бого­родице. Итак, не об отмщении и победе над врагом молили растерянные жители Константинополя свою заступницу, а о “мире крепком”, который, как они думали, могла дать им только “божественная сила”. И мир был получен. Ровно не­делю продолжалась осада Константинополя, а 25 июня33 руссы внезапно стали отходить.

    Симеон Логофет излагает события несколько иначе. При огромном стечении народа край ризы богородицы был опу­щен в море, после чего разыгралась буря, разметавшая рус­ские суда. Эта версия нашла отражение в хронике продол­жателя Георгия Амартола и “Повести временных лет”34. Но очевидцы событий Фотий и Георгий, автор “Слова”, а также продолжатель Феофана молчат о буре, якобы послу­жившей причиной гибели русского флота. Напротив, в при­надлежащих их перу источниках говорится о внезапном, неожиданном для греков отступлении руссов. “Нечаянно было нашествие врагов, неожиданно совершилось и удаление их”,— говорил Фотий во второй проповеди, где дал религи­озную оценку этому факту: руссы сняли осаду, как только ризу богородицы обнесли вдоль стен города35. В точном соответствии с данными Фотия трактует этот вопрос продол­жатель Феофана: “Руссы возвратились к себе, как только патриарх Фотий умилостивил бога”36. Разумеется, истинная причина отступления руссов могла заключаться либо в каких-то событиях военного характера, либо в перемирии, одним из условий которого со стороны руссов было снятие осады и прекращение блокады Константинополя. Что касается военной стороны дела, то ни в одном источнике нет сведе­ний о поражении руссов. Напротив, римский папа Николай I даже упрекал Михаила III за то, что враги ушли неотомщен­ными. Да и сам Фотий во второй проповеди говорил о том, что возмездие “варварам” не было воздано. Венецианский хронист Иоанн Дьякон отметил, что нападавшие вернулись на родину с триумфом

    На это обстоятельство обращалось внимание в дорево­люционной,  советской  и  зарубежной  историографии.

    Еще А. Л. Шлецер, приписывая поход 860 г. варягам, отметил, что под стенами Константинополя были проведены переговоры, которые он ошибочно связал с позднейшим рус­ским посольством для заключения договора о “мире и люб­ви”. М. П. Погодин писал, что “греки... вступили без сомне­ния в переговоры с напавшею Русью. Предложена была им богатая дань, лишь сняли бы осаду и удалились”, но никаких аргументов в пользу этого положения не привел. Подробно

     

    аргументировал мысль о проведении русско-византийских переговоров под стенами Константинополя X. М. Лопарев. Опираясь на сведения “Слова” о желании вождя нападавших увидеть императора “для утверждения мирных договоров” и на основании отсутствия сведений о поражении руссов в византийских источниках, он пришел к выводу, что “между греками и русскими заключен был мир и, как тогда выража­лись, любовь”. О заключении под стенами византийской столицы договора “мира и любви” писали А. А. Шахматов, М. Д. Приселков, В. В. Мавродин 38.

    Между тем К. Н. Бестужев-Рюмин считал, что поход киевских князей на Константинополь в 860 г. закончился неудачей39. М. В. Левченко, возражая В. В. Мавродину, писал о том, что “ни один источник не сообщает о заключе­нии договора “мира и любви””40. Позднее точку зрения М. В. Левченко поддержал Г. Г. Литаврин41.

    М. Таубе, автор специальной работы о ранних русско-византийских отношениях, оспаривал мнение Лопарева и Шахматова и полагал, что ни о каком договоре в тот мо­мент не могло быть и речи 42.

    В этой связи проанализируем еще раз сведения, содер­жащиеся в “Слове на положение ризы богородицы во Вла-хернах” и проповедях Фотия. “Слово” сообщает, что “на­чальник стольких тех народов для утверждения мирных до­говоров лично желал его (императора.— А. С.) увидеть”43. Обращает на себя внимание категоричность утверждения о том, что заключение мирного договора уже состоялось. Автор “Слова” подчеркивает, что вождь напавших желал утвердить его с императором. Заслуживает внимания и сообщение Фо­тия о том, что “город не взят по их (руссов.— А. С.) мило­сти” 44. События приобретают реальные черты: семидневная осада руссами Константинополя, разгром пригородов столи­цы, невозможность взять ее мощные стены, стремление гре­ков к миру и как результат всего этого начало мирных пере­говоров под самыми стенами города. Мы можем лишь пред­положить, что их проводили сановные представители обеих сторон, но для утверждения выработанных мирных условий вождь руссов стремился лично встретиться с византийским императором. Затем последовало внезапное (для массы насе­ления византийской столицы) прекращение осады и отход руссов от Константинополя.

    Другим заслуживающим внимания аргументом в пользу заключения перемирия у стен Константинополя, ускользнув­шим от исследователей, является факт упоминания Фотием об уходе руссов с огромными богатствами. Во второй пропо­веди, произнесенной, как известно, после снятия осады, Фо-тий говорил о руссах как о народе, получившем со времени осады “значение”, “достигшем блистательной высоты и не­сметного богатства”45. Если слова о “значении” и “высоте” характеризуют в основном   возросший  международный  авторитет Руси, то упоминание о несметных богатствах, приобре­тенных руссами в Византии, говорит о материальных резуль­татах похода. Два возможных способа могли использовать руссы для приобретения этого богатства: первый — сохранить за собой все награбленное в Византии имущество: товары, церковные ценности, предметы личного обихода греков; вто­рой — получить за уход от города огромный выкуп, контри­буцию. Мы не знаем точно, что имел в виду Фотий, но и в том и в другом случае Русь могла добиться сохранения бо­гатств путем перемирия. Если допустить, что руссы сохрани­ли за собой богатства, захваченные в ходе нашествия, то, значит, ни о каком поражении их, ни о каком потоплении русских судов разыгравшейся бурей (версия Симеона Лого­фета) не может быть и речи, а сообщение Брюссельской хроники и Симеона Логофета о неудаче руссов (повторенное русскими летописями) следует расценить как общую оценку похода, который не достиг своей цели — Константинополь устоял. Греки были вынуждены согласиться на сохранение руссами награбленного имущества не в пример событиям в Амастриде, когда руссы обязались вернуть захваченные цер­ковные ценности. Переговоры в данном случае вполне воз­можны, и не только потому, что они должны были зафикси­ровать этот почетный отход руссов от города, но и потому, что именно в ходе переговоров мог решиться вопрос о последующем русском посольстве в Константинополь для заключения договора о “мире и любви”, сведения о котором содержатся у Фотия, в группе источников продолжателя Феофана. После серьезных межгосударственных конфликтов сами собой такие посольства не являлись.

    Факт переговоров становится тем более реальным, если допустить, что руссы увезли с собой огромный выкуп. Воз­можно, что имело место и то и другое: сохранение руссами за собой награбленного имущества и получение выкупа, ведь Фотий  говорит о приобретенных  ими  несметных  богатствах.

    Переговоры, прекращавшие военные действия и завершав­шие военные кампании, давно уже стали не только прочной дипломатической традицией у других стран и народов, но и достоянием взаимоотношений Византии с “варварскими” государствами. Такого рода переговоры неоднократно про­водились Византией с аварами, персами, арабами, вестгота­ми, уграми, болгарами46. В связи с этим необходимо отме­тить, что, разделяя точку зрения тех историков, которые считают, что в ходе осады 860 г. между руссами и греками состоялись переговоры, мы не можем согласиться с тем, что их результатом стал договор “мира и любви”, как полагали X. М. Лопарев, А. А.Шахматов, М. Д. Приселков, В. В. Мав-родин, авторы “Очерков истории СССР. Период феодализ­ма. IX—XV вв.” (ч. 1. М., 1953). Договор “мира и любви” или “мира и дружбы” представляет собой устное или пись­менное межгосударственное соглашение, регулирующее об­щие отношения между странами. Такие договоры связывали в ту пору Византийскую империю с некоторыми соседними государствами, но в данном случае речь может идти лишь о перемирии, прекратившем состояние войны. Нам не извест­ны его условия, но в их числе, несомненно, был отход от города русского войска, прекращение блокады. Этот факт, по нашему мнению, сыграл большую роль в развитии дипло­матических отношений Византии и Руси. Впервые в истории Византия и Русь вступили в государственные договорные отношения. Теперь дальнейшее урегулирование отношений двух стран Русь могла строить, опираясь на победоносный поход, на мирный договор, заключенный под стенами Кон­стантинополя и, возможно, утвержденный императором Ми­хаилом III и вождем руссов.

    В свете этих событий и следует, на наш взгляд, рассмат­ривать наметившиеся перемены в отношениях между Визан­тией и Русью. Впервые русское войско осадило Константи­нополь, этот вожделенный для “варваров” богатейший город, где находились огромные ценности. Византии противостояла возникшая из политического “небытия” держава, утверж­давшая свою силу и свой престиж нападением на одно из сильнейших   и   богатейших   государств   тогдашнего мира.

    Русь, ранее довольствовавшаяся локальными нападения­ми на византийские владения и заключением частных согла­шений с имперскими чиновниками, добилась переговоров с греками у стен Константинополя. Вот эту метаморфозу от­ношений империи к восточным славянам и отразил во второй проповеди патриарх Фотий. “Народ неименитый,— говорил он,— народ не считаемый ни за что, народ, поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со време­ни похода против нас, незначительный, униженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатст­ва,— о, какое бедствие, ниспосланное нам от бога”47. Гор­дые и надменные греки выуждены были признать “неимени­тый” и “неизвестный” в международном плане народ, который получил имя, авторитет и известность благодаря успехам в походе 860 г.

    Так закончилась эпопея 860 г., которая послужила нача­лом мирных межгосударственных отношений Руси и Визан­тии, и последующая история  это замечательно подтвердила.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.