2. РУССКОЕ ПОСОЛЬСТВО В ВИЗАНТИЮ И ФРАНКСКОЕ ГОСУДАРСТВО. 838—839 гг. - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    2. РУССКОЕ ПОСОЛЬСТВО В ВИЗАНТИЮ И ФРАНКСКОЕ ГОСУДАРСТВО. 838—839 гг.

    Следующей заметной вехой в развитии древнерусской дипломатии явилось русское посольство в 838—839 гг. в Кон­стантинополь к византийскому императору Феофилу (829— 842 гг.) ив Ингельгейм — столицу Франкского государства — к Людовику Благочестивому (814—841 гг.). Сведения об этом содержатся в Вертинской хронике, принадлежащей перу епископа Пруденция. Общая канва событий такова. В 839 г. при дворе франкского императора Людовика Благочестивого появились послы византийского императора Феофила — епи­скоп Феодосии Халкидонский и спафарий Феофан. Вместе с византийцами в Ичгельгейм прибыли русские послы, воз­вращавшиеся на родину кружным путем из Константинополя. Византийские послы привезли Людовику подарки и личное послание императора Феофила, в котором тот предлагал подтвердить отношения “мира и любви” между двумя стра­нами. 18 мая 839 г. византийское посольство было торжест­венно принято в Ингельгейме. Далее Пруденций сообщает: “Послал он (Феофил. — А. С.) с ними (послами.—А. С.) также некиих людей, которые говорили, что их (народ. — А. С.) зовут рос (Rhos), и которых, как они говорили, царь их, по имени Хакан (Chacanus), отправил к нему (Феофи­лу.— А. С.) ради дружбы”. В упомянутом послании Феофил просил Людовика милостиво предоставить русским послам возможность вернуться на родину и дать им охрану, так как пути, какими они прибыли к нему в Константинополь, “шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен”, и он не желал бы вновь подвергать их опасности. Согласно сооб­щению Пруденция, Людовик Благочестивый расспросил пос­лов о причинах их появления в земле франков и узнал,  что

     

    они являются “свеонами”. Послов заподозрили в шпионаже и задержали до выяснения истинных целей их прибытия в Ингельгейм, причем было отмечено, что “пришли они скорее шпионить, чем искать дружбы”. В ответном письме Феофилу Людовик сообщил, что, если послы окажутся невиновными, он либо отпустит их на родину, либо вернет обратно в Ви­зантию, чтобы Феофил поступил с ними по своему усмотре­нию '. На этом информация Пруденция кончается. О даль­нейшей судьбе русского посольства сведений нет.

    В течение долгой историографической жизни этого сооб­щения его оценивали с разных точек зрения, и только один аспект — дипломатический, непосредственно связанный с са­мой сущностью события, не нашел до сих пор детального освещения ни в отечественной, ни в зарубежной литературе.

    А. Л. Шлецер первым высказал мысль, которая опреде­лила позицию норманистов в трактовке данного конкретного исторического факта. “Люди, называемые в Германии шве­дами...— писал он, — в Константинополе называют себя рус­скими, — вот главное положение, выводимое нами из сего места”.

    Титул “каган” Шлецер перевел как скандинавское имя собственное Хакан (Hakan). Наконец, он упорно отстаивал тезис о невысоком престиже русского посольства в Константи­нополе, так как оно представляло народ, для Византии неиз­вестный 2.

    Вслед за Шлецером эту же точку зрения высказали Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев  .

    Норманистскую оценку русского посольства 839 г. разде­лял М. П. Погодин: “Норманцы, из племени Русь, пришли к Феофилу для заключения союза”. Ясно, писал он, что ““Rhos” — северное племя, и такому племени естественно искать дороги западной...”. Этой точки зрения придерживал­ся В. Томсен. Ф. И. Успенский, решая проблему также в Духе норманизма, предложил несколько иной вариант. “Нель­зя ли допустить, — писал он, — что в 838 г. часть варягов, вытесненная из Новгорода, при содействии царя Феофила пробилась к своим сородичам в Скандинавию, чтобы собрать новых охотников и сделать новую попытку утвердиться в России?” Версию о скандинавском происхождении посольст­ва поддерживал М. Д. Приселков. Он полагал даже, что руссы — скандинавы — не смогли вернуться на родину имен­но из-за враждебного отношения к ним восточных славян. С. Ф. Платонов считал проблему противоречивой и практи­чески неразрешимой. Историка смутило то обстоятельство, что послы, назвав себя шведами, представляли государство Русь, во главе которого стоял каган, что соответствовало тюркской владетельной терминологии 4.

    Точка зрения отечественных норманистов нашла отзвук в работах зарубежных авторов. Еще в 1930 г. немецкий бур­жуазный  историк Г.  Лэр отрицал  русский характер  посольства, считая его хазарским лишь на основании титула “ха-кан”, упомянутого Пруденцием. А. А. Васильев в соответ­ствии со своей концепцией “норманской Руси” считал членов посольства представителями “русско-варяжско-шведского го­сударства на Днепре”. А. Стендер-Петерсен был убежден, что посольство 839 г. было “торгово-дипломатической деле­гацией шведского племени Руси”, которое, осев в славянских землях, направило свою миссию через Хазарию в Византию и Ингельгейм.

    Английский историк П. Сойер в обобщающей работе “Эпоха викингов” писал, что появление на западе в 839 г. “шведов”, называемых “русью”, указывает на более раннюю стадию активности скандинавов в русских землях, чем за­писано в летописи, где под 852 г. отмечено, что “скандина­вы” установили “свою власть” в Киеве 5.

    В последние годы историю посольства изучали Д. Обо­ленский и Э. Арвейлер. Д. Оболенский пришел к выводу, что, хотя греки знали Русь по нападению на Амастриду, в Византии и Ингельгейме побывала норманская то ли дипло­матическая, то ли торговая миссия. Э. Арвейлер считает, что в 838 г. в Византии появилось хазарское посольство, в со­став которого входили руссы из района Новгорода. Они не смогли вернуться на родину и “неожиданно открыли” для себя Константинополь. Для греков “их русское происхожде­ние осталось незамеченным”, так как 20 лет спустя патриарх Фотий в своих проповедях по поводу нападения руссов на' Константинополь в 860 г. утверждал, что их имя “было не­известно в Византии”. “Только в 860 г.,— пишет Э. Арвей­лер, — византийцы начали  знакомиться с руссами” б.

    Особую позицию в вопросе о посольстве 839 г. занимали Е. Е. Голубинский и В. Г. Васильевский. Первый полагал, что посольство было отправлено в Византию не Киевской, а Тмутараканской, или Азово-Черноморской Русью, которая издревле поддерживала отношения с империей. Васильевский же считал послов представителями Поднепровской Руси, расположенной ближе к Черному морю и находившейся под властью хазар. Он допускал, что под каганом можно подра­зумевать как хазарского верховного правителя, так и русско­го князя, носившего этот хазарский титул7.

    Однако наряду с формированием норманистских взглядов на посольство 838—839 гг. складывалась и иная точка зре­ния, согласно которой Пруденций упомянул представителей Киевской Руси, Руси славянской, нарождающегося древне­русского государства. Еще Г. Эверс, полемизируя с А. Л. Шлецером, заметил, что ни один шведский правитель не называл себя каганом и франки прекрасно знали шведов под их собственным именем задолго до появления в Ингель­гейме русского посольства (в 829 г. шведское посольство просило того же Людовика Благочестивого способствовать в распространении среди шведов христианства). И в шпио­наже   руссов   заподозрили   лишь   потому,   что   они   назвались

     

    “свеонами”, так как за два года до этого скандинавы совер­шили устрашающий набег на владения франков8.

    Ряд русских историков XIX—XX вв. как в специальных исследованиях, так и в общих трудах выступили против отождествления “хакана”, упомянутого Пруденцием, с неким скандинавским Гаконом. К. Н. Бестужев-Рюмин, Д. И. Ило­вайский, В. С. Иконников, Д. И. Багалей, В. И. Ламанский утверждали, что славяне позаимствовали титул “каган” от хазар, которые властвовали над Поднепровьем в VII— VIII вв. Они усматривали следы хазарского влияния в употреблении титула “каган” первым русским митрополитом Иларионом\в “Слове о законе и благодати” и “Похвале” кня­зю Владимиру. Идею о киевском, славянском представитель­стве посольства 839 г. защищал С. А. Гедеонов. Он отрицал так называемую шведскую Русь и говорил о трех-четырех норманнах, “случайно попавших в Киев в 839 г.”. Гедеонов считал совершенно невероятным, чтобы в Византии не уга­дали шведского имени Гакон под тюркским титулом “каган” и чтобы шведы называли себя не по имени народа, их по­славшего (Русь), а в соответствии со своим дружинным име­нем (Rods). Гедеонов обратил внимание и на то, что ни шведы, ни датчане в политических взаимоотношениях не употребляли свои дружинные имена, а сохраняли этнические. Пруденций же узнал о названии народа, чьи интересы пред­ставляли послы, от византийских дипломатов, для которых слово “Русь” издавна было собирательным и означало под-непровские и северо-восточные славянские племена. Гедеонов, отмечая употребление титула “каган” в Киевской Руси XI в., указал, что император Феофил назвал каганом правителя Руси со слов русских послов 9.

    Дискуссия среди отечественных историков оказала влия­ние и на зарубежную буржуазную историографию. Некото­рые из ее представителей активно выступили в защиту тези­са о славянском происхождении государства, пославшего в 838 г. “шведов” в Константинополь. И. Свеньцицкий утверж­дал, что Вертинская хроника сообщает о “русской миссии” при византийском дворе, и считал ее началом отсчета дипло­матических отношений Киевской Руси и Византии . Наибо­лее аргументированно отстаивал этот тезис А. В. Рязанов-ский п. Он подчеркивал, что русские норманисты подменяли суть вопроса поверхностным его рассмотрением, так как ста­рались установить национальную принадлежность послов (кто они — шведы, готы, славяне, хазары), а не пославшего их государства, правителя. По его мнению, титул “каган” был распространен среди хазар, дунайских болгар, аваров и других восточноевропейских народов. Рязановский приводит отрывок из письма от 871 г. византийского императора Васи­лия I Македонянина императору Людовику II, из которого следует, что титул “каган” не был известен норманнам, но использовался аварами и болгарами. На основе анализа “Слова” Илариона он пришел к выводу, что “каган россов,

     

    который направил посольство... в Константинополь, был в действительности князем киевским”. Причерноморско-русской или русско-хазарской миссии было незачем возвращаться кружным путем, так как Причерноморье находилось под контролем дружественных Византии хазар. Если же принять версию о киевском происхождении миссии, то обратный путь посольства из Ингельгейма оправдан, поскольку он пролегал по старинной торговой дороге через Ингельгейм — Краков — Киев 12. Г. Вернадский, который кое в чем, как заметил И. П. Шаскольский, отступал от “традиционных норманист-ских концепций”, писал, что посольство 839 г. было не нор-манским, а русским и ходило оно в Константинополь для заключения  соглашения  между  Русью  и  Византией 13.

    С принципиально иных позиций повели разработку проб­лемы советские и зарубежные историки-марксисты. Вопрос о возникновении государства на Руси стал решаться в плане изучения надстроечных явлений, в тесной связи с уровнем социально-экономического и культурного развития русских земель. В работах Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова, П. Н. Третьякова, В. Т. Пашуто и других убедительно показано, что в IX в. древняя Русь осуществля­ла переход от первобытнообщинного строя к феодальному, что в русских землях шел процесс классообразования, станов­ления государственности, формирования феодальной внеш­ней политики, закладывались основы древнерусской культу­ры 14. Высокий уровень политического развития русских земель в IX—X вв. выявил В. Т. Пашуто. Он убедительно доказал, что применительно к этому времени следует гово­рить не о русских племенах, а о конфедерации или федерации племен, об отдельных русских княжествах — полян, древлян, дреговичей, полочан, словен. “Вся структура тогдашней Руси оказывается не этнографической, племенной, а политиче­ской...— пишет В. Т. Пашуто. — Славянская конфедерация пришла в соприкосновение с северными странами, столкнув­шись с норманскими “находниками” и наемниками” 15. По его мнению, уже в самых ранних источниках русские княжества “выступают внутри страны и во внешних сношениях как политические организации, по преимуществу имеющие терри­ториальные и социальные (князь, знать, народ) членения” 16.

    Значительный вклад в разработку проблемы внес поль­ский историк Г. Ловмяньский, который, опираясь на широ­кий круг археологических, этимологических, этнографических и письменных источников, показал сходство процессов клас­сообразования и развития государственности в славянских странах в 1-м тысячелетии н. э., в том числе в древней Руси 17.

    В тесной связи с изучением социально-экономического, политического и культурного развития русских земель в IX—X вв. решают историки-марксисты и норманский воп­рос. Не отрицая роли чужеземного элемента в формировании государства на Руси, они подчеркивают, что варяги были по

     

    существу не внешним импульсом становления древнерусской государственности, а одним из ее внутренних факторов. Г. Ловмяньский — автор специальной работы о роли варягов в становлении славянской государственности — писал: “Не Киев обязан норманнам началом своей государственной орга­низации, а норманны благодаря развитию государственного устройства на Руси, и особенно на Среднем Днепре, нашли условия для участия в этом процессе главным образом в качестве купцов и наемных воинов” 18.

    Эту же точку зрения высказал И. П. Шаскольский, кри­тикуя взгляды буржуазных норманистов А. Стендер-Петер-сена, Г. Пашкевича и других о решающем значении варягов в образовании древнерусского государства. “Норманны, — писал И. П. Шаскольский, — лишь включались в грандиоз­ный процесс формирования классовых обществ и государст­ва на огромной территории от Приладожья до низовьев Днепра”. На Копенгагенском симпозиуме по истории викин­гов в 1968 г. Д. С. Лихачев, рассматривая вопрос о “призва­нии” варягов, также отметил, что помимо “династии Рюрика имелись другие княжеские династии на Руси, как скандинав­ского, так и местного происхождения” 19. На сессии по исто­рии норманнов в Сполето (1968 г.) М. Хеллманн говорил, что “образование средневековой России рисуется как продол­жительный и сложный процесс. Туземные и внешние фак­торы играли при этом свою роль, не во все времена одина­ково интенсивную, но они все содействовали тому, чтобы Киевское государство в течение полутора веков выросло в значительную политическую силу”20. Единственное, что вы­зывает здесь возражение, так это мотив равнозначности “туземных и иноземных” элементов в формировании древне­русской государственности, который противоречит фактам и основанной на них концепции советской исторической школы о преимущественном значении славянских элементов и о вто­ростепенной роли чужеземных в генезисе государства на Руси.

    С этих методологических позиций и следует оценивать факт появления “свеонов” в составе русского посольства в Византии и Ингельгейме.

    Вместе с тем и в советской историографии правильные в принципе определения этого посольства как миссии сла­вянского древнерусского государства не нашли до сих пор исследовательского подтверждения. Так, М. В. Левченко по существу не внес в аргументацию ничего нового. М. И. Ар­тамонов отмечал, что о принадлежности посольства к Киев­ской Руси “свидетельствует и титул главы этой Руси — ка­ган, который невероятен для северных славян, но вполне понятен для славян среднеднепровских, находившихся под властью хазар. Принятием этого титула киевский князь заявил о своей независимости от хазар”. В коллективной монографии “Древнерусское государство и его международное значение” также подчеркивалось, что древнерусское государство “стало освобождать тяготевшие к нему славянские зем­ли от чужеземной власти каганата, а затем подчинило и его, узурпировав (как это делали позднее московские цари) ти­тул кагана”. Анализируя упоминания титула “хакан русов” в сочинениях Ибн-Русте и ал-Мукаддаси, А. П. Новосельцев отметил, что время, к которому относят руссов и их хакана восточные авторы и епископ Пруденций, “приблизительно совпадает”, что говорит о принятии главой руссов титула “хакан”, “дабы подчеркнуть свое могущество”. Г. Г. Литав-рин рассматривает посольство как начало непосредственных контактов Руси с Константинополем и попытку установить регулярные отношения между древней Русью и Византией. В. Т. Пашуто характеризует посольство как русскую славян­скую дипломатическую миссию, которая подтверждает суще­ствование  мирных  связей  между  Русью  и  Византией21.

    Данный взгляд на историю посольства нашел отражение и в общих трудах 22.

    Рассмотрим историю посольства с точки зрения диплома­тической практики первой трети IX в.

    Несколько слов о хронологии посольства. В Ингельгейме византийское посольство, с которым появились во франкской столице русские послы, было принято в мае 839 г. Прибыло оно туда, конечно, раньше, так как, согласно дипломатиче­ской практике раннего средневековья, прием послов осущест­влялся не сразу по их прибытии в страну, а после их уст­ройства, предварительного обмена мнениями относительно церемониала приема и т. п. Вероятно, оба посольства, проде­лав долгий путь от Константинополя до Ингельгейма, появи­лись здесь ранней весной. А это значит, что русское посоль­ство зимовало в византийской столице. Следовательно, рус­ские послы появились в Константинополе не позднее осени 838 г. — конца навигации, ибо только водным путем посоль­ство и могло туда попасть. Уже само длительное пребывание русских послов в Византии указывает на их определенный статус: руссы были не случайно забредшими странниками, а политической миссией, причем сроки ее пребывания в сто­лице империи типичны для тогдашней дипломатической практики.

    Каковы исторические условия появления русского посоль­ства в Византии? Это было-время, когда император Феофил вел отчаянную борьбу с Арабским халифатом и обратился за помощью к странам Европы, впервые выдвинув идею кре­стового похода против мусульманского мира. В 837—838 гг. византийское войско потерпело ряд поражений в Малой Азии, и возникла угроза арабского удара непосредственно по Константинополю. Неспокойно было и на севере. Хазары обратились к Византии с просьбой построить на Дону воен­ную крепость (будущий Саркел), чтобы воспрепятствовать продвижению новых кочевых орд — угров или оттеснивших их печенегов24,  а возможно,  опасаясь  давления  со  стороны

     

    Поднепровской Руси , которая своими морскими и сухопут­ными набегами в конце VIII—первой трети IX в. беспо­коила границы и Византии, и Хазарии. М. И. Артамонов считал, что одного нападения новгородской рати на Сурож было достаточно, чтобы вызвать страх в Хазарии и ускорить договоренность империи и Хазарского каганата о постройке крепости. Вскоре на Дон прибыли греческие строители во главе со спафарокандидатом Петроной. Об этом подробно рассказал в X в. в своем труде “Об управлении государст­вом” Константин VII Багрянородный. Саркел был выстроен не на речной, а на сухопутной дороге, при переправе через Дон, и должен был прикрыть Хазарию (и крымские вла­дения Византийке запада и северо-запада. Но попытка ви­зантийцев использовать постройку Саркела для усиления своего влияния в этом районе путем насаждения христиан­ства встретила сопротивление хазар. Византийцы пошли на создание в Крыму самостоятельной фемы (византийской тер­риториально-административной единицы) во главе с тем же Петроной, получившим ранг протоспафария26.

    Таким образом, русское посольство появляется в Визан­тии именно в тот момент, когда в Причерноморье завязы­вается сложный международный узел. Византия стремится в этих условиях сохранить и упрочить свое влияние на се­верных берегах Черного моря и одновременно заручиться поддержкой западных соседей в борьбе с арабами. Именно к этому времени относятся ее посольства в Венецию, Испа­нию 2Г, к франкам. Поэтому все версии о случайном харак­тере русского посольства представляются нам неоправданны­ми. Славянское посольство в Византию в первой трети IX в. не представляло собой события из ряда вон выходящего: вся практика политических взаимоотношений антов, древних сла­вян со своими соседями показывает, что они хорошо знали посольскую дорогу в Константинополь.

    Знаменательно, что русские послы появились в Ингель-гейме вместе с официальным посольством императора Фео-фила, которое преследовало весьма ответственную цель — подтвердить с франками “мир и любовь” перед лицом расту­щей арабской опасности. Практика подобных сопровождений типична как для древнего мира, так и для средневековья. В дальнейшем эта традиция получила развитие и на Руси. Обычно в обязанности сопровождающего посольства входили охрана в пути иноземных послов, наблюдение за ними, по­мощь в обеспечении их средствами передвижения, питанием, а также в проведении нового тура переговоров в столице иноземного государства. В тех случаях, когда речь шла о выработке общих решений (например, в трех столицах — Вене, Кракове и Москве), вместе путешествовали не два, а даже три посольства или легкие гонецкие миссии. В этом смысле путешествие русского посольства не только подтверж­дает традиционную для взаимоотношений с дружественным государством  практику,  но  и  указывает  на  общность  вопросов, которые могли обсуждаться с руссами в Византии и с франками (в присутствии руссов) в Ингельгейме.

    Важно отметить и тот факт, что Феофил лично информи­ровал Людовика Благочестивого о русском посольстве, про­сил оказать ему содействие в возвращении на родину и пре­доставить охрану, что также свидетельствует об определен-ном политическом статусе славянских послов. В Византии, согласно сообщению Константина Багрянородного, вообще очень ревностно соблюдалась бюрократическая регламента­ция приемов и проводов послов в соответствии с междуна­родным престижем их страны или ее ролью в текущей поли­тике 28. Все это, на наш взгляд, позволяет сделать вывод, что ни небольшие готско-норманские очаги в Крыму, ни случай­ные скандинавские отряды не имеют к этому посольству никакого отношения. Обстановка диктовала серьезные пере­говоры с возможным сильным союзником. Отсюда и соот­ветствующий статус посольства при византийском дворе.

    Представляются убедительными и доводы тех историков, которые обращали внимание на нелогичность характеристики посольства как хазарского или азово-черноморского, так как в этом случае возвращение по землям дружественных хазар не представляло бы для него большой трудности. Другое дело — традиционный путь в низовьях Днепра, который был перехвачен уграми и печенегами. Это обстоятельство могло нарушить первоначальные планы послов.

    Главный аргумент против характеристики посольства 839 г. как миссии Киевской Руси заключается в самом факте упоминания о послах как о “свеонах”. Действительно, рас­следование, произведенное в Ингельгейме, заставило послов, отрекомендовавшихся от имени Руси, признать себя “свеона-ми”. Поэтому, по мнению целой группы историков, “шведов” следует отождествить с Русью. Но согласиться с этим — зна­чит принять чисто формальный момент за существо дела. То, что послы были “свеонами”, не имеет никакого отношения к характеристике пославшего их государства. Как княжения IX—X вв. уже носили в основном не этнический, а полити­ческий характер, так и представительство этих княжений или их федерации имело не этническое, а политическое, госу­дарственное значение. Более того, вновь организующееся государство, мало знакомое с дипломатической практикой решения международных вопросов, не располагавшее людь­ми, подготовленными для этой цели (знание дипломатиче­ских обычаев, иноземных языков), могло воспользоваться услугами опытных и бывалых варягов. В те далекие времена не национальная принадлежность дипломатов, а знание ими своего дела, служебная преданность тому или иному престо­лу определяли состав миссии.

    Членами посольства являлись варяги — постоянные участ­ники и смелых набегов, и пограничных переговоров, и дру­жинной службы при восточнославянских князьях, а также при константинопольском дворе.

     

    Служебную функцию “свеонов” в составе русского по­сольства отметил еще К. Н. Бестужев-Рюмин. М. В. Левчен­ко полагал, что “шведов русский князь послал- потому, что они состояли при нем дружинниками и были известны как люди опытные в дипломатических переговорах”. И. П. Шас-кольский и В. Т. Пашуто также писали о них как о “норман­нах”, служивших Руси. А. В. Рязановский отметил, что в русской истории варяги неоднократно выступали в составе посольств “от рода русского”, и в частности в период пере­говоров послов Олега и Византии в 907 г., а также русского посольства в Константинополь в 911 г. Послы 839 г. были русскими, так как представляли древнерусское государство, киевского кагана-князя, хотя по национальной принадлежно­сти являлись “шведами”. Г. Ловмяньский высказал мысль о том, что на различных этапах истории древней Руси варяги выполняли разные функции. До третьей четверти IX в. они выступали прежде всего как купцы “ввиду присущей им лов­кости в торговых делах, знания чужих стран, которое облег­чало им также функции дипломатические”. Русь использова­ла в своих целях их навыки в военном деле, мореплавании. А с последней четверти X в. торгово-дипломатическая роль варягов падает, зато возрастают их функции “военно-наем­ные”. Б. Дельмэр также полагал, что “свеоны” были сканди-

    on

    навами на службе у русского князя    .

    По-видимому, сам факт представительства варягов в рус­ском посольстве указывает на устойчивую дипломатическую традицию, существовавшую, возможно, до конца X в., когда Русь в Византии — а может быть, и в других странах—поль­зовалась их услугами при ведении дипломатических перего­воров. Привлечение варягов на службу в Киеве было вызвано потребностями внутреннего развития страны, складыванием древнерусского государства, совершенствованием его внеш­неполитических функций. Этим же потребностям служило так называемое призвание князя 30.

    Закономерен вопрос о целях русского посольства, прибыв­шего в Константинополь. Ряд историков считают, что оно добивалось заключения союзного договора31. Высказывались и более осторожные оценки: о “сношениях” Руси и Византии писал Д. И. Багалей, о начале установления “регулярных отношений” с империей говорит Г. Г. Литаврин, в установ­лении “мирных связей между Русью и Византией” видит цель посольства В. Т. Пашуто 32.

    В связи с этими разными оценками следует обратить внимание еще на один аспект истории посольства, не отме­ченный исследователями. Из сообщения Пруденция следует, что франки заподозрили послов в шпионаже. История древ­него мира и средних веков знает немало примеров выполне­ния посольскими и торговыми миссиями разведывательных функций33.   Очевидна   ординарность   самого   обвинения.   По-

     

    сольство, появившееся в Ингельгейме под сомнительным предлогом невозможности возвратиться на родину из-за “бесчеловечных и диких племен”, перекрывших все пути, не­ясная национальная принадлежность русских посланцев не могли не вызвать подозрения у франков.

    На наш взгляд, историки слишком серьезно воспринима­ют версию Феофила о том, что послы были лишены возмож­ности вернуться восвояси традиционным путем. К. Эриксон даже высказал предположение, что послами были русские христиане, которые опасались нападения со стороны своих соплеменников — язычников 34. Думается, что франки реаль­но оценили затруднения послов и верно определили функции попавшего к ним русского посольства.

    У Пруденция сказано, что русский хакан отправил пос­лов к Феофилу “ради дружбы” (amicitiae causa). Согласно международным понятиям того времени, эта формулировка не подразумевала конкретного политического союза, военного соглашения или установления устойчивых отношений “мира и любви”. Кстати, именно о такого рода отношениях можно говорить в связи с посольством в Ингельгейм епископа Фео­досия Халкидонского и спафария Феофана. Посольство рус­сов, по нашему мнению, выполняло более ограниченную задачу — войти в дружеские, мирные отношения с Византий­ской империей, что, возможно, было связано с недавним нападением руссов на малоазиатские владения Византии и город Амастриду.

    Такое посольство могло выполнять и наблюдательные функции. По-видимому, пребывание русского посольства в землях франков (вынужденное или целенаправленное) так­же проходило под знаком установления Русью отношений “дружбы” с франкским двором. Не исключено, что целью посольства являлся сбор определенной информации для пра­вильной политической ориентации Руси, искавшей внешнепо­литических контактов.

    В  Византии  посольство  встретили  доброжелательно,  так как  установление  дружественных  отношений   с   Русью   соот­ветствовало целям империи. Отсюда и помощь в осуществле­нии  дальнейших  задач  русской  миссии — установлении  кон­тактов с франками. Появление русского посольст­ва в Константинополе можно рассматривать и как на­чало конца той полосы изоляции, в которой оказались восточнославянские племена после на­падения аваров, а позднее в связи с зависимостью от хазар. Посылка в Византию первого русского посольства и его появление

    в землях франков зна­менует собой новый этап

    в становлении древнерусской госу­дарственности.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.