1. ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА АНТОВ. “ПОЛЕВЫЕ МИРЫ” ДРЕВНИХ РУССОВ. КОНЕЦ VIII — ПЕРВАЯ ТРЕТЬ IX в. - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    1. ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА АНТОВ. “ПОЛЕВЫЕ МИРЫ” ДРЕВНИХ РУССОВ. КОНЕЦ VIII — ПЕРВАЯ ТРЕТЬ IX в.

    К тому времени, когда на берегах Волхова и Днепра появились первые относительно стабильные восточнославян­ские государственные объединения, мировая дипломатическая практика проделала долгий и сложный путь. Рабовладельче­ские государства древнего Востока, Рим, греческие государ­ства-полисы и их многочисленные колонии, Скифская держа­ва, позднее Византийская империя, раннефеодальные госу­дарства Европы, Арабский халифат, государства Средней Азии и Закавказья, Хазарский каганат, государственные образования, возникавшие в Причерноморье и на Северном Кавказе, — весь этот разноязычный, этнически пестрый и разнообразный в социально-экономическом, политическом и культурном отношениях мир за долгие столетия уже вырабо­тал определенные дипломатические приемы, средства, формы, заимствуя и примеряя опыт веков к нуждам собственной рабовладельческой или феодальной государственности. Из­менчивый, постоянно бурлящий, воюющий и мирящийся мир плотным кольцом обступал Среднерусскую равнину, где вдоль больших рек, на необозримых черноземах юга, на перекрестках древнейших торговых путей и в северных лесах происходило формирование федераций славянских племен, а позднее образование древнерусского государства. И точно так же, как долины рек, привольные степи, многочисленные городки были открыты товарам, хозяйственной сноровке, военному опыту других стран и народов, восточнославянское общество должно было неизбежно знакомиться с политиче­скими традициями внешнего мира, примерять собственный опыт к уже сложившейся международной дипломатической практике, впитывать все то, что могло усилить основы ран­нефеодальной славянской государственности, укрепить пози­ции княжеской власти внутри страны, содействовать ее меж­дународному престижу.

    Первые известия о дипломатической практике восточных славян относятся к V—VI вв. н. э. и содержатся в визан­тийских источниках. Эта практика зарождалась в ходе дли­тельного противоборства племенных союзов склавинов и антов с Византийской империей. Византийские авторы сооб­щают о постоянных набегах склавинов и антов на владения империи в V—VI вв., о начавшемся мощном давлении сла­вянского мира на Балканы с начала VI в. У Прокопия Кеса-рийского имеются сведения о рейдах антов во Фракию, о регулярных вторжениях склавинов и антов за Дунай и о бедственном положении балканских владений Византии. На­чиная с 527 г., по данным Прокопия, склавины и анты регу­лярно совершали набеги на владения империи, переходили Дунай,  опустошали Иллирику,  захватывали жителей в  плен

     

    и т. п. Во время славяно-византийской войны 550—551 гг. славяне подступили к Константинополю. В конце VI в. они предприняли несколько попыток овладеть византийской сто­лицей '. Уже тогда Византия стремилась путем различного рода даров, уступок, откупов ослабить давление славянского мира.

    К VI в. относятся и первые попытки империи поставить себе на службу военную мощь славянских племенных сою­зов, отгородиться при помощи славянских наемных отрядов и славянских пограничных поселений от натиска аваров, а позднее и болгар. Наем в императорскую армию славянских отрядов стал с VI в. обычным делом. В конце VII в. визан­тийское правительство развернуло целую систему погранич­ных опорных поселений, куда расселило славян-колонистов. Эта мера не оправдала себя: натиск окружавших Византию “варварских” народов на границы империи продолжался. В ходе этой борьбы Византия заключает со славянами пер­вые соглашения. Так, во времена Юстиниана I империя попыталась договориться со славянскими вождями о системе поселений. Для славян это были первые шаги на поприще дипломатических переговоров с неизменным политическим соперником 2.

    К VI—VII вв. относятся и сведения о дипломатических контактах славянских племенных союзов между собой и с другими народами. Прокопий Кесарийский сообщает о сов­местных действиях против империи антов и склавинов. В 548—549 гг., во время военных действий готского воена­чальника Тотилы против империи, славяне вновь перешли Дунай. “Многие подозревали, — отмечает Прокопий, — что Тотила, подкупив этих варваров крупными денежными сум­мами, направил их на римлян, с тем чтобы императору было невозможно хорошо организовать войну против готов, буду­чи связанным борьбой с этими варварами”. В свою очередь Византия искала возможности заключить “какой-либо дого­вор” с гепидами, чтобы направить их против склавинов. Посольство гепидов прибыло в Константинополь, и военный союз был заключен и подтвержден клятвенными заверения­ми императора и послов3. Менандр Протиктор рассказывает о попытке антов в период противоборства с аварами в VI в. на время приостановить военные действия при помощи по­сольских переговоров для выкупа пленных. В 560 г. перего­воры с аварами по этому вопросу вел ант Мезамир. Они окончились неудачей, а первый известный нам древнеславян-ский посол был убит4. Знаменательно, что Менандр сооб­щает о нарушении аварами посольского статуса Мезамира: “Авары уклонились от должного к лицу посланника ува­жения, пренебрегли правами и убили Мезамира”. Видимо, права посла были хорошо известны и антам.

    Маврикий Стратег упоминает о договорах антов и скла­винов со своими соседями как о событиях ординарных. “В общем, — пишет он о дипломатической практике древних

     

    славян, — они коварны и не держат своего слова относитель­но договоров; их легче подчинить страхом, чем подарками”. Показательно упоминание о подарках, которыми византийцы стремились откупиться от своих грозных и беспокойных со­седей. Очевидно, в отношениях с антами использовались обычные для того времени приемы византийской диплома­тии: подкуп, задаривание вгождей “варварских” племенных союзов или государств и т. п. Автор первой половины VII в. Феофилакт Симокатта сообщает о том, что анты в VI в. стали “союзниками римлян”  в  борьбе против аваров  .

    В VI в. во взаимоотношениях славян с империей просле­живается еще одна характерная черта: выплата антам круп­ных денежных сумм и предоставление им права расселяться в пределах империи в обмен на обязательство соблюдать мир и противодействовать набегам кочевников. В середине VI в. Юстиниан I, воспользовавшись распрями антов и склавинов, отправил к антам посольство, подтвердившее согласие Ви­зантии отдать им одну из крепостей на левом берегу Ниж­него Дуная и выплатить деньги за обязательство соблюдать мир. М. Ю. Брайчевский считает, что обещанные антам деньги были не единовременным откупом за сохранение мира, а постоянной данью: “...империя обязалась выплачивать им (антам. — А. С.) дань”. По мнению М. Ю. Брайчевского, в этом случае мог иметь место антско-византийский договор. В союзе с Византией славяне не раз выступали против пер­сов, остготов, а в союзе со своими бывшими противниками наносили удары по византийским владениям 6.

    Во всех этих случаях речь может идти об устных согла­шениях по какому-то одному конкретному вопросу. В пользу устного характера соглашений говорит и отсутствие в источ­никах каких-либо упоминаний о письменных соглашениях; и сам характер заключаемых соглашений (подкуп “варваров”, разрешение им расселяться в пределах империи, их обещание помочь империи в борьбе против того или иного противника, выкуп пленных); и упоминание Маврикия Стратега о том, что славяне “не держат своего слова”, т. е. не выполняют своих устных обещаний.

    Таким образом, даже эти весьма ограниченные сведения о первых дипломатических контактах древних славян с Ви­зантией, аварами и готами, между древнеславянскими племе­нами и племенными союзами свидетельствуют о том, что и склавины, и анты находились в русле тогдашних восточно­европейских политических взаимоотношений. Вооруженные силы их межплеменных союзов прекрасно знали дорогу на Константинополь. Захват территории и богатой добычи, увод в плен мирных жителей, стремление вырвать у Византии подарки, золото в обмен на мир, участие в системе военных союзов, в охране имперских границ, служба в византийской армии антских отрядов, ведение мирных посольских перего­воров с соседями, и в частности относительно одного из древнейших   сюжетов   дипломатических   отношений — выкупа

     

    пленных, зарождение периодических платежей со стороны империи славянам за мир на ее окраинах, переговоры по поводу территориальных вопросов — со всеми этими внешне­политическими акциями уже было знакомо тогдашнее древ-неславянское общество. Политические взаимоотношения сла­вянских племен со своими соседями не представляли собой явления из ряда вон выходящего. Это были обычные для того времени взаимоотношения “варварского” мира с Визан­тией и внутри этого “варварского” мира. Приемы и методы, с помощью которых устанавливались внешние отношения, возникли, конечно, не в VI в. Они восходят к глубокой древ­ности — к традициям греко-римского, ближневосточного, ви­зантийского мира и племенным традициям Восточной Ев­ропы.

    Сквозь призму антских политических традиций представ­ляется возможным рассмотреть вопрос о первом контакте между Русью и Византией, сведения о котором записаны в русской летописи в виде легенды о Кие7. Заметим, что ряд ученых давно обратили внимание на внешнеполитический аспект этой записи8. Большое значение для изучения этой части древнейшей русской летописи имеют работы Б. А. Ры­бакова. Еще в 1939 г. он высказал мнение, что многие явле­ния Киевской Руси уходят корнями в антскую эпоху и “от­звуком древних антских походов к границам Византии явля­ется комментарий автора “Повести временных лет” к рассказу о Кие, Щеке и Хориве” 9.

    Первые сведения о дипломатической практике древних руссов относятся к концу VIII — первой трети IX в. и до­шли до нас в двух житиях — Стефана Сурожского и Георгия Амастридского, памятниках византийской агиографической литературыш. В них нашли отражение факты нападения руссов на византийские владения, расположенные вдоль Чер­номорского побережья, и последующие переговоры руссов с греками. Эти сведения получили широкий отклик в отечест­венной и зарубежнби исторической литературе. Правда, исто­риков в основном интересовал вопрос: были ли походы рус­сов реальными событиями дорюриковой поры, описанными по их следам в конце VIII—IX в., или они происходили зна­чительно позднее и поэтому не могли свидетельствовать о военных и политических успехах Руси в первой трети IX в. Среди аргументов, которыми оперировали историки, были наблюдения и социально-экономического и политического ха­рактера. При исследовании хронологии и содержания этих походов до сих пор не был внимательно рассмотрен лишь один аспект — дипломатический, а именно: как проходили описанные в житиях переговоры руссов с греками, каковы были их условия, о каком уровне развития русской государ­ственности они свидетельствовали.

    “Житие св. Стефана Сурожского” повествует о том, как на Крымское побережье обрушилась новгородская рать, кото­рую   привел  князь   Бравлин.   Рать   была   “велика”,   а   князь

     

    “силенъ зело”. Руссы повоевали византийские владения от Херсонеса до Керчи и “с многою силою” подступили к Су-рожу. Десять дней продолжалась осада города. Наконец, про­ломив железные ворота крепостной стены, руссы “вниде” в город и начали грабить его. Бравлин попытался захватить богатства местного храма св. Софии, где находилась гробни­ца Стефана Сурожского, а в ней “царьское одеяло”, и “жем­чуг”, и “злато”, и “камень драгий”, и “кандила злата”. Но Бравлииа постигла неудача. У гробницы святого он был по­ражен внезапным недугом: “обратися лице его назад”. Тогда Бравлин отдал приказ прекратить разграбление города, вер­нуть сурожанам все отнятое у них добро и отпустить плен­ных, захваченных во время похода. И лицо князя вновь приняло нормальное положение. Потом состоялось крещение Бравлина. Согласно житию, акт крещения совершил над ним архиепископ Филарет,  преемник  св.  Стефана  в  Суроже ".

    По наблюдениям В. Г. Васильевского, “Житие св. Стефана Сурожского” написано ранее конца X в., а события, описан­ные в нем, относятся к первой трети IX в. Об этом говорит и упоминание в житии исторического лица — Филарета (пер­вая треть IX в.), и утверждение автора, что руссы появи­лись, когда после смерти св. Стефана “мало лет миноу”

    Норманисты и в XIX, и в XX вв. полагали, что описа­ние нападения русской рати на Сурож попросту отражает факт крещения Владимира Святославича в Херсонесе и создано в XI в., а может быть и позднее. Антинорманисты, опираясь во многом на исследование В. Г. Васильевского в этой области, отстаивали реальность сведений жития о напа­дении руссов на Сурож 13 и усматривали в них “доваряж-ское” проявление русской государственности. Позднее точку зрения В. Г. Васильевского разделяли В. А. Пархоменко и Н. Полонская. В. А. Пархоменко отмечал, что попытка при­вязать поход на Сурож к личности Владимира I не имеет под собой никаких оснований, так как Владимир не доходил в крымском походе до этого города14. М. Д. Приселков в своей ранней работе также признал основательными выводы В. Г. Васильевского, хотя и допускал возможность отнесения сурожских событий к X в. Обратив внимание на факт кре­щения руссов в то время, он подчеркнул, “как рано вообще подымался у варваров вопрос о принятии христианства, не­пременный порог для вступления в круг европейской куль­туры” 15.

    Скептики были и в XX в. Ф. И. Успенский не считал “Житие св. Стефана Сурожского” полноценным историче­ским источником. По его мнению, оно несет на себе печать местного происхождения и не дает сведений относительно исторической обстановки событий: сам факт появления Брав­лина в Суроже упомянут не в связи с изложением истории жизни святого, а в “чудесах”, которые тот совершал после своей кончины 16.

    Концепция В. Г. Васильевского подвергалась неоднократ-атакам со стороны зарубежных буржуазных авторов. В довоенные годы бельгийский историк А. Грегуар и его ученица Ж. да Коста Луйе выступили с отрицанием досто-ерности сведений “Жития св. Стефана Сурожского” и воз­родили старую версию об идентичности походов Бравлина и Владимира Святославича, чтобы доказать невозможность существования в IX в. славянского государства, способного угрожать византийским границам . После войны концепции А Грегуара — Ж. да Косты Луйе, правда с оговорками, при­держивался А. А. Васильев 18. В 60-х годах версию о тожде­стве походов Бравлина и Владимира  I поддержала И.  Сор-

    лен

    Но и в западной литературе раздавались голоса в защи­ту оригинальности и принадлежности к IX в. текста жития. Г. Вернадский признал точку зрения В. Г. Васильевского вполне правомерной, поскольку в житии упоминаются исто­рически реальные лица, и подверг критике А. Грегуара за его “кампанию против достоверности житий” и Ж. да Косту Луйе за вольное обращение с текстом жития и ошибочные выводы. Так, Г. Вернадский обратил внимание на неверный перевод Ж. да Костой Луйе той части жития, где говорится о хронологии событий. В житии сказано, что русская рать пришла к Сурожу, когда после смерти святого “мало лет миноу”. В переводе Ж. да Косты Луйе это — “несколько лет”, что существенно меняет смысл. Святой умер в 787 г., а нападение на Сурож руссов, по мнению Г. Вернадского, могло состояться уже в 790 г. 20 В 1970 г. А. Власто в работе по истории христианизации восточных славян отметил, что поход новгородцев во главе с Бравлиным вдоль Крымского побережья был вполне в духе времени, хотя и не удается определить место, откуда они выступили. Вместе с тем он критически отозвался о попытках проецировать на X в. похо­ды на Сурож и Амастриду. Сделать это легко, замечает А. Власто, но “причины фальсификации не кажутся нам убедительными”. Напротив, создание фемы Пафлагонии, строительство хазарской крепости Саркел, появление в Кон­стантинополе в 838 г. русского посольства — логические последствия русских походов в конце VIII — первой трети IX в. “Такие рейды имели место, — писал А. Власто, — и византийское правительство в 839 г. пыталось устранить угрозу дипломатическими средствами:

    В советской историографии развернутую критику концепции позднейшей редакции жития дал М. В. Левченко. Он разделял в этом вопросе точку зрения В. Г. Васильевского и тех, кто был близок к нему по своим выводам. М. В. Лев­ченко также обратил внимание на то, что исторически досто­верными персонажами жития являются и архиепископ Фи­ларет, крестивший Бравлина, и христианский князь Юрий I архан. М. В. Левченко вскрыл идейно-теоретическую по-Доплеку скепсиса А. Грегуара — Ж. да Косты Луйе, стремившихся подкрепить научно несостоятельные позиции норма-нистов и доказать невозможность дорюрикова восточносла­вянского государства. “Сообщение о том, что русские яви­лись из Новгорода, а не из Киева,— писал М. В. Лев­ченко,— является доказательством того, что рассказ о по­смертном чуде сложился раньше, чем Киев сделался центром государства и исходным пунктом для военных экспе­диций” 22.

    В советских обобщающих трудах 50—60-х годов набег руссов на Сурож датируется концом VIII или первой чет­вертью IX в. 23

    Обратимся еще раз к данному источнику и оценим его с точки зрения дипломатической истории.

    Житие сообщает, что, когда лицо Бравлина “обратися назад”, князь согласился выполнить все необходимые для выздоровления условия. Что же это были за условия? Во-первых, сказали ему, “сии възвратите все елико пограбихом священныя съсоуды и церковныя в Корсоуни и в Керчи и везде”; во-вторых, “выжнете рать изъ града сего, да не възметь ничтоже рать и излезе из града”; в-третьих, “еси взялъ пленникы моужи и жены и дети, повели възвратити вся” 24. Очевидно, автор жития отразил в этом отрывке сле­ды каких-то конкретных устных переговоров, какого-то до­вольно узкого соглашения о мире, заключенного между захватившими город руссами и местными властями.

    Можно ли назвать это соглашение мирным договором?

    Думается, что употребление в данном случае этого поня­тия было бы преждевременным. Здесь можно говорить лишь о местном соглашении. К понятию “договор”, по нашему мне­нию, допустимо относить межгосударственные соглашения, как устные, так и письменные, обнимающие широкий круг проблем и посвященные мирному урегулированию отношений между двумя государствами на сравнительно долгий срок. Причем в исследуемом случае прослеживаются черты именно неразвитого соглашения, типичного “полевого мира”, после­довавшего после кровопролитного сражения или опустоши­тельного похода. Нет ни одной детали, которая указывала бы на дипломатическую практику X в. с ее письменными до­говорами и длительными посольскими переговорами по круп­ным межгосударственным проблемам, которые старались решить великие князья киевские. Зато многое из практики сурожских переговоров роднит их с “военной демократией”, с практикой аналогичных походов антов, аваров, хазар, про-тоболгар в период формирования их государств.

    Мы не знаем, да, наверное, никогда и не узнаем, что произошло в Суроже в действительности, почему руссы вы­нуждены были пойти на переговоры. Житие объясняет это вмешательством святого, влиянием чудодейственных сил, но были, видимо, какие-то реальные причины, определившие начало  переговоров  и  вызвавшие  уступки  руссов.  Они  вернули все, что награбили, вывели рать из города, ничего не взяв с собой, и отпустили пленных. Перед нами характерные черты мирного соглашения времен не только “дорюриковой”, но и “додоговорной” Руси. Это было типичное соглашение с местными византийскими властями, которое было заклю­чено, возможно, в трудных для руссов обстоятельствах. Важно отметить и факт участия в событиях архиепископа Филарета. В делах государственных, в том числе внешнеполитических, византийские церковные иерархии имели большое влия­ние. Филарет, как уже говорилось, крестил Бравлина. Не исключено, что он же участвовал в переговорах с руссами, настояв на вышеупомянутых условиях соглашения, где на первом месте стояло возвращение церковных ценностей.

    Обращает на себя внимание условие о возвращении плен­ных — одно из древнейших в дипломатической практике всех народов, в том числе и актов.

    В VII—X вв. обмен и выкуп пленных как одно из усло­вий или единственное условие мирных соглашений неодно­кратно встречались в практике дипломатических отношений Византии с Персией, Арабским халифатом и арабскими эми­ратами, Болгарией, уграми, с Русью. Так, в июне 628 г. им­ператор Ираклий заключил мир с только что взошедшим на престол персидским шахом Шероем. Освобождение персами пленных греков явилось одним из условий соглашения. На протяжении столетий серию соглашений, включавших усло­вие об обмене пленными или их выкупе, заключила Визан­тийская империя с Арабским халифатом. В 678 г. Констан­тин IV установил мир с халифом Моавией, условием кото­рого был выкуп византийцами пленных греков. В 781 г. обмен пленными входил в условия трехлетнего мира, заклю­ченного Константином IV с халифом Гаруном аль-Рашидом. В 831 г. Михаил II предложил на пять лет перемирие хали­фу ал-Мансуру на следующих условиях: арабы отдадут грекам их пограничные города, возвратят пленных византий­цев, прекратят военные действия, а в обмен получат 100 тыс. золотых монет. Спустя девять лет Феофил направил в Баг­дад   посольство   с   предложением   произвести   обмен   плен-

    ными

    Эта практика продолжалась и в X в. В 924 г. император Роман I Лакапин послал в Багдад халифу Мухтадиру доро­гие подарки в благодарность за прекращение арабами воен­ных действий и согласие произвести обмен пленными. А в 938 г. он направил к багдадскому халифу посольство с пред­ложениями мира и обмена пленными. В 987 г. Византия заключила на семь лет мир с фатимидскими арабами. Его условием   была  выдача  греками  всех  пленных  арабов

    В IX в. условие об обмене пленными дважды входило в мирные межгосударственные договоры Византии с Болга­рией. В 814 г. оно стало составной частью соглашения о 30-летнем мире, заключенного Львом V с болгарским ханом Омортагом, а в 893 г.  явилось одним из условий мира, за-

     

    ключенного между Львом VI и Симеоном. Первое же круп­ное столкновение империи с уграми в 934 г. закончилось тем, что византийское посольство обратилось к ним с прось­бой приостановить военные действия и произвести обмен пленными 27. В X в. этот пункт включался в договоры Руси с греками.

    В связи с нападением руссов на Сурож в истории древ­нерусской дипломатической практики появляется новый эпи­зод, которому впоследствии было суждено стать неотъемле­мой частью нескольких дипломатических переговоров древ­ней Руси с Византией. Речь идет о крещении Бравлина — факте, по-видимому, достоверном, поскольку он связан с историческим лицом — архиепископом Сурожским Филаретом, причем эпизод о крещении знатного русса можно трактовать либо как определенную политическую уступку с его стороны, либо, напротив, как определенную привилегию, предоставлен­ную ему побежденной стороной — греками. Так, руссы-побе­дители приняли христианскую миссию, а возможно, частич­но и крестились после успешного похода на Константинополь в 860 г.; крещение Ольги в Византии рассматривалось рус­ским летописцем как честь, оказанная княгине императором и патриархом. Владимир Святославич крестился после побе­доносного похода на Херсонес. В случае с Бравлиным можно предположить, что крещение русского князя было частью дипломатического соглашения между победителями — руссами и побежденными — греками. Возможно, что крещение Бравли­на самим архиепископом рассматривалось как значительная политическая привилегия, вырванная у могущественной пра­вославной державы, ради которой можно было приостановить военные действия, возвратить церковную утварь, отпустить пленных. Думается, что нападение Руси на Сурож в конце VIII или в начале IX в., как и переговоры, проведенные там руссами, отражают тот этап в истории русской государствен­ности, когда древние руссы, не создав еще сильного и еди­ного государства, не осмеливались атаковать столицу Визан­тии, а нападали лишь на ее окраины.

    Другим свидетельством дипломатической практики руссов в первой половине IX в. является упоминание в “Житии св. Георгия Амастридского” о переговорах с греками во вре­мя нападения русской рати на главный город Пафлагонии — Амастриду.

    По мнению В. Г. Васильевского, “Житие св. Георгия Амастридского” было создано до 842 г. Одним из основных аргументов в пользу этой датировки источника он считал отсутствие в нем упоминаний об иконах, что ясно указывает на “иконоборческий” период его появления, который, как известно, закончился со смертью императора “иконоборца” Феофила в 842 г. В. Г. Васильевский пришел к выводу, что житие принадлежит перу дьякона Игнатия, автора заметных церковных   сочинений   той  поры.   “Если  мы   будем   относить

    амастридский рассказ к первой половине IX в.,— писал В. Г. Васильевский, — то отсюда будет следовать, что имя Руси уже в это время было не только известным, но и обще­распространенным, по крайней мере на южном побережье Черного моря”. Точку зрения В. Г. Васильевского поддержал И. Шевченко, который привел дополнительные аргументы об авторстве Игнатия и указал на дату смерти Георгия — 825 г., что уточняет дату русского похода — между 825 и 842 г.28 Исследование В. Г. Васильевского “Введение в житие св. Геор­гия Амастридского” нанесло серьезный удар по концепциям норманистов — А. А. Куника и его школы, которые приурочи­вали поход на Амастриду к 860 г., ко времени нападения “нор-манно-русского вождя” Аскольда на Константинополь, а также тех историков, которые относили поход к 941 г., ко вре­мени нападения на Византию Игоря (Макарий, Д. И. Ило­вайский). Вслед за В. Г. Васильевским поход на Амастриду датировал до 843 г. Ф. И. Успенский. Этой же точки зре­ния придерживались Е. Е. Голубинский, В. С. Иконников, В. А. Пархоменко, В. И. Ламанский, Н.Полонская, М. Д. При-селков    .

    В зарубежной историографии при изучении нападения на Амастриду, как и в случае с оценкой сурожского похода, прослеживаются те же точки зрения — норманистов и анти-норманистов. А. Грегуар, Ж. да Коста Луйе, А. А. Васильев, И. Сорлен для доказательства недостоверности “Жития св. Георгия Амастридского” использовали аргументацию, выдвинутую в русской историографии XIX в. Исходя из чисто внешних совпадений общих характеристик похода Игоря 941 г. и нападения на Амастриду (территориальные рамки — от Пропонтиды до Амастриды, разграбление визан­тийских владений, осквернение православных святынь, за­хват людей в плен и т. д.), они считали житие позднейшей переделкой, учитывающей военное предприятие Игоря. Прав­да, к уже знакомым аргументам норманистов А. А. Васильев добавил новый: определение в житии руссов как народа широко известного не соответствует реалиям IX в., что так­же указывает на более позднее происхождение памятника. И. Сорлен полагала, что нет никаких оснований говорить о русских походах на Византию в первой половине IX в., за исключением “двух неясных эпизодов, скорее всего относя­щихся к более поздним датам”. Промежуточную позицию в этом вопросе занимает Э. Арвейлер. Не отрицая историч­ности факта нападения руссов на Амастриду, она тем не менее считает, что описание в житии этого события, как и обращения руссов в христианство в Амастриде, навеяно рус­ской атакой на Константинополь в 860 г. и христианизацией части Руси в 60-х годах IX в. 30

    Иной точки зрения придерживался Г. Вернадский. Он полагал, что житие появилось вскоре после смерти святого, т. е. в начале IX в., а нападение руссов на Амастриду могло произойти в 820—842 гг., а точнее — в 840 г. Г. Вернадский подробно разобрал один из аргументов А. Грегуара — Ж. да Косты Луйе о том, что территориальные рамки похода Игоря в 941 г. и русского нападения на Амастриду были идентичны­ми. Они считали, что под Пропонтидой в житии имелось в виду Мраморное море, а это значило, что поход вдоль побе­режья начался там, где русских не было до 860 г., когда они во время атаки Константинополя дошли до Принцевых ост­ровов. Г. Вернадский вслед за В. Г. Васильевским считал, что под Пропонтидой в житии подразумевался район от устья Босфора в Черном море до выхода из Дарданелл в Эгейское море. Поход на Амастриду вовсе не угрожал Кон­стантинополю, как это могло бы быть, если бы руссы вошли в Пропонтиду. Кстати, согласно В. Г. Васильевскому, Игорь также не входил в Пропонтиду в 941 г.31, и в этом смысле аргумент А. Грегуара — Ж. да Косты Луйе повисает в воз­духе. В 941 г., писал Г. Вернадский, русские приблизились к входу в Босфор, но не осмелились идти в глубь пролива, а двинулись вдоль побережья в сторону Пафлагонии. При этом он ссылался на понимание слова “Пропонтида” визан­тийским историком XI в. Михаилом Аталиатом, включив­шим в свой труд описание нападения рати Владимира Яро-славича на Византию в 1043 г. Византийский автор отметил, что русские достигли Пропонтиды; а согласно и русским, и византийским источникам, войско Ярославова сына едва вошло в Босфор и так и не дошло до Мраморного моря. Что касается утверждений А. Грегуара, Ж. да Косты Луйе, А. А. Васильева о том, что Византия не знала Руси ранее 860 г., то Г. Вернадский советует им обратиться к истории русского посольства в Византию и Ингельгейм в 838— 839 гг., поскольку в это время Русь упоминается в Бертин-ской хронике под своим собственным именем 32.

    Построения А. Грегуара, Ж. да Косты Луйе, А. А. Ва­сильева относительно хронологии и существа русского похода на Амастриду подверглись критике в советской историогра­фии. Так, М. В. Левченко, подробно разбирая их вышеизло­женные доводы, показал, что они не внесли в смысле аргу­ментации ничего нового. По сравнению со своими западными предшественниками, пожалуй, лишь А. А. Васильев выдви­нул новое положение. Он отметил, что в “Похвале” св. Иакинфу, составленной Никитой Пафлагонским после нападения руссов на Константинополь в 860 г., ничего не говорится об опустошениях, произведенных руссами в Ама-стриде, а город предстает перед читателями “Похвалы” как процветающий и богатый. М. В. Левченко считает, что спу­стя 20 лет после нападения его следы могли уже забыться, а город мог быть полностью восстановлен33. К этому сле­дует добавить, что в житии вообще не упоминается о разру­шениях и опустошениях, совершаемых руссами в самой Амастриде, а лишь отмечается, что в этом городе закончился опустошительный поход и было достигнуто “некоторое мирение” с руссами.было

    нашла  отражение   и   в  позднейшей  советской   литературе

    Особо следует сказать о небольшой, но чрезвычайно инте-есной  статье  Е.   Э.   Липшиц,   которая,   анализируя   и   сопо­ставляя   церковную   византийскую   литературу   первой   поло­вины    IX   в.,    биографические    данные    и    творчество    ряда  того времени, пришла к твердому выводу, что житие  создано   Игнатием   ранее   04/   г.       с>та   точка   зрения

    В “Житии св. Георгия Амастридского” за флером церков­ных сентенций прослеживается живая историческая ткань. Руссы, не осмелившись напасть на Константинополь, начали разорение византийских владений от Пропонтиды, т. е. от входа в Босфор на восток, и нанесли удар по Малоазиатско­му побережью Черного моря. Здесь лежала богатая Пафла-гония с главным городом края — Амастридой, куда прихо­дили торговцы со всех концов тогдашнего света. Пышные постройки, богатые базары, прекрасная естественная гавань делали город притягательным для предприятий не только торговых, но и военных. Сюда-то и направилась русская рать. Уже в самом выборе пути сказывается и знание обстановки в крае, и знакомство с местными богатыми городками. В IX в. Русь определила два направления для своих военных походов на юг — Крым (Херсонес, Керчь, Сурож) и Мало­азиатское побережье Черного моря. И едва ли не первым воен­ным предприятием руссов был амастридский поход.

    Одним из аргументов в пользу древности факта, изложен­ного в житии, является, на наш взгляд, характер достигну­того в Амастриде соглашения. Здесь, как и в Суроже, имел место неразвитый локальный мир.

    Е. Е. Голубинский полагал, что в Амастриде был заклю­чен “союз мира и дружбы” 36. Однако такой договор обычно заключался не в ходе локальных военных кампаний или по­граничных инцидентов, а в результате крупных межгосудар­ственных столкновений. Завершая, как правило, полосу военного противоборства, он устанавливал мирные или даже союзные отношения между государствами. Имеем ли мы дело именно с таким договором? По-видимому, нет, так как в жи­тии четко прослеживаются следующие условия дипломати­ческого соглашения: во-первых, освобождение пленных; во-вторых, “сохранение почтения к храмам”, т. е. прекраще­ние разграбления православных церквей и монастырей; в-третьих, “вольность и свобода христианам” (вероятно, речь шла о прекращении режима насилий и оскорблений, который руссы установили на захваченной территории). В итоге пере­говоров “устраивается некоторое примирение и сделка их (.руссов.— А. С.) с христианами”: руссы прекращают оскорб­ление святынь и не трогают более “божественных сокро­вищ” . Таким образом, перед нами типичное, как и в слу­чае с нападением на Сурож, “полевое” перемирие между вторгшейся во владения империи “варварской” ратью и Местными византийскими властями.

    В житии заметны следы и самого хода переговоров: вождь руссов пригласил к себе одного из христиан, который и сформулировал условия мира. О том, что получили руссы взамен, ничего не известно, как не известно и то, куда они затем направили свой путь. Возможно, взаимные условия существовали, но житие объясняет покладистость “варваров” лишь вмешательством чудодейственных сил.

    С точки зрения дипломатической практики, в определен­ной мере отражавшей уровень развития государственности древней Руси тех лет, амастридское примирение было типич­ным примером локального мира “военно-демократического” характера. Но амастридский поход в отличие от сурожского затронул области, расположенные неподалеку от Константи­нополя. Мир был заключен не в отдаленных крымских вла­дениях, а на территории самой метрополии, в нескольких переходах от столицы. Поэтому прав был В. Г. Васильевский, когда утверждал, что нападение на Амастриду было своего рода “рекогносцировкой перед большим общерусским похо­дом на Константинополь” 38. Поход на Амастриду отразил бо­лее высокий уровень объединительных тенденций древнерус­ского общества и возросшие материальные возможности Руси, так как только значительному войску было под силу совершить такой рискованный и далекий поход.

    Амастридский мир (“сделка”, “примирение”) — фактиче­ски первый официально отмеченный в источнике договор Руси с греками.

    О нападении Руси на Амастриду молчат и византийские хроники, и русские летописи, сведения которых пополнялись зачастую за счет греческих хронографов. Нам представляет­ся, что причину этого умолчания правильно объяснил В. Г. Васильевский: “Нашествие на Амастриду и берега Паф-логонии могло быть местным и частным фактом, разбойничь­им набегом, о котором жителям Константинополя не было необходимости много заботиться”39. Действительно, русская гроза прошла стороной для столицы империи и вылилась в опустошительный, но “частный” набег на побережье. Ама­стридский поход не поколебал устоев Византийской империи, не повлиял решительным образом на ее внешнюю или внут­реннюю политику. Он был обыденным событием для Визан­тии и отразился, как и сурожский, в локальном памятнике агиографического характера.

    Попытки некоторых ученых объединить оба похода в один, а также свести историю, описанную в “Житии св. Сте­фана Сурожского”, к простому повторению амастридской версии не увенчались успехом 40. Попутно заметим, что авто­ры не утруждали себя аргументами, отстаивая версию о еди­ной реальной основе сведений обоих житий.

    Нам представляется, что при анализе сведений обоих житий о нападениях руссов на владения империи следует фиксировать не только расхождения, но и общие черты. При­меты   сходства,   как   это   ни   парадоксально,   на   наш   взгляд,

     

    ярче всего подчеркивают самостоятельный характер обоих походов. Они были направлены вдоль Черноморского побе­режья: один — вдоль Малоазиатского, другой — вдоль Крым­ского. Территориальные рамки походов четко очерчены: один — от Пропонтиды до Амастриды, другой — от Херсо-неса до Керчи. В обоих военных предприятиях руссы берут с бою провинциальные византийские города, не осмеливаясь нанести удар по столице империи. И в том и в другом случае объектом грабежа становятся городские храмы, куда стека­лись золотая и серебряная утварь, драгоценные камни и до­рогие ткани и где стояли богато отделанные раки святых. Наконец, оба похода закончились мирными соглашениями, условия которых весьма схожи: прекращение военных дейст­вий, освобождение пленных, возвращение награбленного, “почтение к храмам”, вывод рати из города. Несмотря на некоторые различия в статьях, в этих соглашениях отразился весь комплекс тогдашних представлений о мирных договорах с противниками как руссов, так и греков.

    Стремление объединить два похода в один предполагает отрицание повторяемости событий, отраженных в обоих житиях, многократности нападений руссов на византийские границы в VI—IX вв. и их явной целенаправленности на районы, близлежащие к Константинополю, Херсонес и Крымское побережье. Сколько раз еще русские дружины пройдут по этим знакомым дорогам в IX—XI вв.! Объеди­нять оба похода — значит признать нападение руссов на хра­мы чуть ли не уникальным явлением, что совершенно невер­но, так как захват каждого христианского города язычниками неминуемо заканчивался разграблением церковных ценностей. Наконец, такие кампании нередко завершались мирными соглашениями с жителями прибрежных городов, что также нашло отражение в обоих житиях.

    Таким образом, перед нами не исключительные явления в истории VIII—IX вв., а характерный тогдашний стереотип, и в этом стереотипе свое прочное место находят начала дип­ломатических традиций руссов. Локальные мирные соглаше­ния, обмен пленными как одно из первых известных Руси условий мира, крещение знатного русса видным византий­ским церковным иерархом как определенная политическая привилегия — вот тот путь, по которому шла дипломатиче­ская практика руссов в те подернутые дымкой легенды вре­мена. Что касается хронологии сурожского и амастридского походов, то ее, как мы видели, историки определяли по-раз­ному: поход на Сурож — конец VIII — начало IX в.; поход на Амастриду — между 820 и 843 г., вторая четверть IX в., 840 г., между 825 и 842 г.

    Представляется целесообразным в этой связи обратить внимание на факт постройки хазарами в устье Дона крепости Саркел в середине 30-х годов IX в. при участии византий­ских инженеров, а также на посольство Руси в Византию в "38—839 гг. На наш взгляд, правы те ученые, которые считают, что Саркел был построен не столько против угров и печенегов, сколько ввиду растущей опасности со стороны Руси41. Поэтому мысль, высказанная М. А. Алпатовым, буд­то русское посольство 838—839 гг. явилось следствием воз­никновения общего фронта Византии, Хазарии и Руси про­тив печенегов42, не кажется нам правомерной. Император Феофил дружески встречал в 838 г. в Константинополе своих недавних противников с целью заполучить их в союз­ники. С этой позиции, по нашему мнению, можно точнее определить хронологические рамки амастридского похода и переговоров: они произошли в промежутке между началом 30-х годов (незадолго до постройки Саркела) и 838—839 гг. (появление русского посольства в Византии и Ингельгейме). Постройку Саркела в таком случае можно расценить как реакцию союзников — Византии и Хазарского каганата на растущую русскую опасность.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.