3. СОДЕРЖАНИЕ ПЕРЕГОВОРОВ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   26.  27.  28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.

    3. СОДЕРЖАНИЕ ПЕРЕГОВОРОВ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

    Какие же проблемы интересовали Ольгу в Византии по­мимо крещения и связанного с ним возвышения политическо­го престижа Руси, стремления вывести Русь из того невысо­кого ряда, который, согласно византийским канонам, она за­нимала рядом с печенегами и уграми?

    Исследователи высказывали мысль о том, что рассказ рус­ской летописи о “сватовстве” императора к Ольге отразил какие-то переговоры княгини в Константинополе по поводу скрепления русско-византийских отношений династическим браком. Не располагая аргументами в пользу того, что текст о “сватовстве” и комплиментах императора (“подобна еси царствовати въ граде с нами”) отражает какие-то переговоры о династическом браке, обратим внимание на другое. Креще­ние Ольги, получение ею титула “дочери” императора — это лишь один из признаков того, что намерения княгини во время этой поездки были тесно связаны с надеждами на по­лучение Русью более высокой политической титулатуры и от­ражали общую внешнеполитическую линию Руси на совер­шенствование договорных отношений с империей. Другим таким признаком является та обида, которую княгиня выра­зила византийскому посольству в Киеве: “...тако же постоиши у мене в Почайне, яко же азъ в Суду...”

    Итак, до автора “Повести временных лет” дошли сведе­ния о том, что Ольга, по ее мнению, слишком долго простояла “в Суду”. Следует согласиться с этой летописной версией, потому что, по сведениям Константина VII Багрянородного, она была впервые принята во дворце лишь 9 сентября, между тем как русские караваны отправлялись в империю, как пра­вило, летом. В. Т. Пашуто не без основания предположил, что руссы дожидались приема у императора более двух месяцев. Об этом, по его мнению, могут говорить сведения Констан­тина VII  о двух выплатах посольству  “слебного”, первая из которых   состоялась   9   сентября   и   значительно   превышала вторую, выданную 18 октября, т. е. через месяц с небольшим '.

    Какова же была причина столь длительной задержки рус­ского посольства “в Суду”? Историки в основном усматрива­ли ее в подозрительности греков, в их формализме, в желании дать русской княгине почувствовать дистанцию между импе­ратором и ею. Такой подход к решению вопроса представля­ется несостоятельным. Как известно, статус русских посольств и купеческих караванов определялся в предшествующие деся­тилетия соответствующими статьями договора 907 г., а позд­нее 944 г. Там четко было сказано, что по прибытии к Кон­стантинополю руссов переписывают, выясняя состав их по­сольства, приставляют к ним особого чиновника, который определяет их на местожительство в русское подворье около монастыря св. Маманта, затем они в соответствующем поряд­ке входят в город и т. д. Но в случае с прибытием в Констан­тинополь великой княгини определенно возник дипломатиче­ский  казус, сведения о котором отложились  в летописи.

    Ответ на интересующий нас вопрос можно получить, про­анализировав параллельно состав русского посольства и све­дения Константина VII Багрянородного.

    Если в состав посольства Игоря в Византию, которое по количеству и пышности представительства не имело себе равных на Руси, входил 51 человек, то число сопровождавших Ольгу лиц перевалило за сотню, не считая охраны, корабель­щиков, многочисленных слуг. В свиту входили родственник Ольги (анепсий), 8 ее приближенных (возможно, знатных киевских бояр или родственников), 22 апокрисиария, 44 тор­говых человека, люди Святослава, священник Григорий, 6 человек из свиты апокрисиариев, 2 переводчика, а также приближенные женщины княгини2. Состав посольства, как видим, напоминает русскую миссию 944 г. Апокрисиарии, как отмечалось в историографии3, являлись представителями от видных русских князей и бояр. Однако, как и в случае с по­сольством 944 г., за ними, по нашему мнению, не было ника­кого реального политического представительства. Их связь с видными политическими фигурами древнерусского государ­ства была лишь номинальной, титульной, что было правиль­но понято византийским двором: апокрисиарии получили по­сольского жалованья по 12 милиарисиев каждый, т. е. столь­ко же, сколько и купцы, и даже меньше, чем переводчики (15 милиарисиев каждый). Другое дело, что в составе по­сольства Ольги по сравнению с посольством Игоря появилась новая категория лиц — либо родственники, либо приближен­ные, которые получили на первом приеме по 20 милиари­сиев, что указывает на их высокое место в русской посольской иерархии: больше них получила лишь сама Ольга и ее род­ственник. Во всяком случае, столь представительного, столь пышного посольства Русь в Византию еще не засылала. Оль­га явилась в Константинополь во всем великолепии, со зна­чительным флотом, на котором и прибыло сто с лишним человек одних членов посольства, не считая обслуги. Такая мис­сия    должна    была   преследовать   какие-то   исключительные

    цели.

    В этой связи закономерен вопрос: каков же был уровень приема посольства Ольги во дворце? Как известно, в исто­риографии по этому поводу противостоят друг другу две точки зрения: одна говорит о плохом приеме Ольги в Кон­стантинополе, мизерных ей дарах, что соответствовало уров­ню приема захудалых владетелей Востока; другая отмечает высокий уровень приема русского посольства. Рассмотрим фактическое положение дела.

    Первый прием Ольги императором 9 сентября проходил так, как обычно проводились приемы иностранных правителей или послов крупных государств. Император обменялся с ней через логофета церемониальными приветствиями в роскош­ном зале — Магнавре; на приеме присутствовал весь состав двора, обстановка была чрезвычайно торжественной и пом­пезной. По типу он напоминал прием, описанный Лиутпран-дом, епископом Кремонским, являвшимся в 949 г. послом итальянского короля Беренгара при константинопольском дворе. В тот же день состоялось еще одно традиционное для приемов высоких послов торжество, также описанное Лиут-прандом, — обед, во время которого присутствующих услаж­дали певческим искусством лучших церковных хоров Констан­тинополя  и  различными  сценическими  представлениями.

    Однако Константин VII Багрянородный описал и такие детали приема русской княгини, которые не имели аналогий во время встреч с другими иностранными представителями и никак не соответствовали византийской “политической рели­гии”. Хотя император и продемонстрировал Ольге все свое величие, он сделал для нее и ряд отступлений от предусмот­ренных церемониалом тронного зала традиций. После того как придворные встали на свои места, а император воссел на “троне Соломона”, завеса, отделявшая русскую княгиню от зала, была отодвинута, и Ольга впереди своей свиты двину­лась к императору. Обычно иностранного представителя под­водили к трону два евнуха, поддерживавшие его под руки, а затем тот совершал проскинезу — падал ниц к император­ским стопам. Именно об этом поведал в своей хронике Лиут-пранд: “Я оперся на плечи двух евнухов и так был приведен непосредственно перед его императорское величество... После того как я, согласно обычаю, в третий раз преклонился перед императором, приветствуя его, я поднял голову и увидел им­ператора в совершенно другой одежде”4. Ничего подобного не происходило с Ольгой. Она без сопровождения подошла к трону и не упала перед императором ниц, как это сделала ее свита, хотя в дальнейшем и беседовала с ним стоя. Кроме того, Ольгу отдельно приняла императрица, которую она так­же приветствовала лишь легким наклоном головы. В ее честь был устроен торжественный выход придворных дам; беседа русской княгини с императрицей проходила через препозита.

     

    После небольшого перерыва, который Ольга провела в од­ном из залов дворца, состоялась встреча княгини с император­ской семьей, что, как отметил Г. Острогорский, не имело ана­логий в ходе приемов обычных послов. “Когда император воссел с августою и своими багрянородными детьми, — гово­рится в “Книге о церемониях”, — княгиня была приглашена из триклина Кентурия и, сев по приглашению императора, высказала ему то, что желала”. Здесь, в узком кругу, и со­стоялся разговор, ради которого Ольга и явилась в Констан­тинополь. Такую практику также не предусматривал дворцо­вый церемониал — обычно послы беседовали с императором стоя. Право сидеть в его присутствии считалось чрезвычай­ной привилегией и предоставлялось лишь коронованным осо­бам, но и тем ставились низкие сиденья 5.

    В тот же день состоялся парадный обед, перед которым Ольга опять вошла в зал, где на троне восседала императри­ца, и вновь приветствовала ее легким поклоном. За обедом Ольга сидела за “усеченным столом” вместе с зостами — при­дворными дамами высшего ранга, которые пользовались пра­вом сидеть за одним столом с членами императорской семьи, т. е. такое право было предоставлено и русской княгине. По мнению Г. Острогорского, “усеченный стол” — это стол, за которым восседала императорская семья. Мужчины из рус­ской свиты обедали вместе с императором. За десертом Ольга вновь оказалась за одним столом с императором Константи­ном, его сыном Романом и другими членами императорской семьи. И во время парадного обеда 18 октября Ольга сидела за одним столом с императрицей и ее детьми 6. Ни одно обыч­ное посольство, ни один обыкновенный посол такими приви­легиями в Константинополе не пользовались.

    И еще одна характерная деталь отличает прием русского посольства и 9 сентября, и 18 октября — на этих встречах не было ни одного другого иностранного посольства. Между тем в практике византийского двора существовал обычай давать торжественный прием одновременно нескольким иностран­ным миссиям. Так, Лиутпранд сообщает, что во время первого посещения императорского дворца вместе с ним были послы испанского халифа, а также Лиутфред, майнцский купец, по­сланный к императору германским королем. Спустя 19 лет, будучи снова послом в Византии и представляя там Оттона I, Лиутпранд сидел на парадном обеде вместе с болгарскими послами, которых, кстати, посадили на более почетные места, что и задело престиж посла германского императора 7. “Пер­сональное” приглашение русскому посольству в обоих случаях следует расценивать как особую привилегию.

    Все это указывает на то, что русские приложили немало усилий к тому, чтобы превратить свое посольство в экстра­ординарный случай в византийской дипломатической прак­тике. Поэтому не случайно Ольга обошлась без евнухов при приближении к императору, не совершала проскинезу, удо­стоилась приема у императрицы, ела за  “усеченным столом”

     

    и т. п., т. е., проходя поначалу в ранге обычного посла, она сумела занять в посольском церемониале совершенно особое место. Средневековая практика приемов и “отпусков” ино­земных послов, в частности в Русском государстве XV— XVII вв. и русских послов за рубежом, говорит о том, что переговоры по вопросам церемониала затягивались порой на долгие недели. Немаловажное значение придавалось тому, встанет иностранный государь при вопросе о здоровье рус­ского монарха или задаст его сидя, снимет при этом шляпу или нет; особо оговаривалась последовательность тостов за здоровье монархов, их жен и наследников во время обеда. Русские средневековые дипломаты при иностранных дворах настаивали на том, чтобы им не устраивали официальных встреч и приемов до представления главе государства и что­бы во время их приемов, “отпусков”, а также обедов не было в зале иных посольств. Случалось, дело доходило до курье­зов: русские послы грозили отъездом, если иностранные пра­вители нарушали принятый между государствами диплома­тический этикет. Так же вели себя и иностранные диплома­ты при русском дворе. Дипломатический опыт более позднего времени, упорная борьба за престиж своего государства рус­ской дипломатии XV—XVII вв. подсказывают ключ к реше­нию загадки долгого пребывания русского посольства близ Константинополя: вероятно, шли напряженные переговоры по поводу церемониала приема русской княгини, в ходе кото­рых и рождались все отмеченные выше отступления от тра­диционных правил встреч послов в столице империи.

    Судя по многочисленности и пышности русского посоль­ства, по тому, что сама великая княгиня — возможно, по при­глашению Константина VII—отправилась в столь далекий и нелегкий путь, руссы должны были настаивать на исключи­тельности приема, на воздании Ольге особых почестей, на сведении до минимума той дистанции, которая отделяла рус­ских князей от византийских императоров. И Ольге удалось добиться известных результатов. Стороны пришли к компро­миссному решению по вопросам церемониала: в приеме Ольги нашли отражение как стереотипные правила встреч высоких иностранных послов, так и отступления от них, сделанные специально для высокой русской гостьи. Византийский импе­ратор сумел сохранить расстояние, отделявшее его от прави­тельницы “варваров”, хотя и вынужден был пойти на серьез­ные уступки. Разумеется, долгие переговоры “в Суду” должны были произвести на княгиню, которая приехала в Кон­стантинополь добиваться для русского великокняжеского дома высших почестей, самое неблагоприятное впечатление. Имен­но в этом следует искать причину ее недовольства и раздра­жения, высказанных позднее  византийским  послам  в  Киеве.

    Вопрос о преподнесенных Ольге дарах не противоречит этой концепции. Историки спорили по поводу того, мизерны были эти дары или, напротив, вполне приличны. Нам пред­ставляется, что спор этот беспредметен, поскольку Д. В. Ай-

    налов убедительно доказал, что во время как первого, так и второго приема Ольге были преподнесены не дары, а по­сольское содержание.

    Д. В. Айналов отметил, что точно такую же сумму — 500 милиарисиев — получил до нее сарацинский посол, при­чем ему, как и Ольге, преподнесли их на золотом блюде. Он усмотрел аналогию и в случае с выплатой посольского содер­жания членам итальянского посольства, когда был составлен специальный список, согласно которому на аудиенции каж­дому члену была вручена причитавшаяся сумма. Д. В. Айна­лов высказал мысль, что 500 милиарисиев, врученных Ольге, не что иное, как “слебное” договоров 907 и 944 гг. Блюдо же в данном случае использовалось просто для подношения денег. Обратил Д. В. Айналов внимание и на то, что вторая плата (18 октября) была меньше первой, что также указы­вает на подневную оплату. Что касается даров, то они Ольге были вручены особо; о них-то и говорит летопись: “И дасть ей дары многи, злато и сребро, паволоки и еьсуды различ-ныя, и отпусти ю”. Так же понимает этот вопрос и В. Т. Пашуто8.

    Добавим к этому, что Лиутпранд, рассказывая о своем посольстве в 949 г., заметил, что после приема и торжествен­ного обеда ему были преподнесены императором дары. Что касается денежной выплаты на содержание посольства, то о ней он упомянул отдельно: деньги ему были вручены импе­раторским чиновником на особой раздаче9. Следует, видимо, напомнить и о том, что дары иностранному посольству обыч­но преподносились только во время прощального приема, и в этом смысле русский летописец совершенно точно отметил, что император вручил Ольге дары, когда “отпусти Ю”, т. е. на прощальной аудиенции. Да и в последней летописной записи, касающейся поездки, сказано, что император “много дарихъ” Ольгу, а та обещала в ответ прислать ему традици­онные русские подарки: челядь, воск, меха.

    Все эти факты говорят о том, что Ольга была принята в Византии не как обычный посол, а как высокая владетельная особа. Не исключено, что разговор в Константинополе мог касаться и вопроса об установлении с императорским двором династических связей. Такая практика была хорошо извест­на тогдашнему миру. Династические связи Византии с “вар­варскими” государствами либо подкрепляли союзные отно­шения, либо способствовали возвышению престижа той или иной страны. Так, в 20-х годах VII в., испытывая сильное давление со стороны персов и аваров, император Ираклий направил посольство к хазарскому кагану с просьбой о по­мощи и предложил ему в жены свою дочь Евдокию, а также направил богатые подарки. В VIII в., стремясь сохранить союз с Хазарией, император Лев IV женил на хазарской принцессе   своего   сына   Константина,   будущего   Константина V, за что впоследствии его резко осудил Константин VII Багрянородный, который считал, что Лев IV нанес тем самым ущерб престижу императорской власти. В 20-х годах X в. болгарский царь Петр скрепил мирные отношения с Византи­ей браком с внучкой Романа I Марией. Империя признала за Петром титул цесаря. Кстати, этот шаг также порицал Кон­стантин VII Багрянородный. В свою очередь, стремясь зару­читься поддержкой мощной державы франков, а позднее Гер­манского королевства в борьбе с арабами, византийские им­ператоры настойчиво добивались укрепления династических связей с домом Карла Великого. В 802 г. ему было направ­лено письмо с предложением заключить договор о мире и любви и укрепить его династическим браком. В 842 г. им­ператор Феофил направил посольство в Трир к Лотарю I для переговоров о взаимных действиях против арабов и пред­ложил руку своей дочери сыну Лотаря Людовику. С той же целью в 869 г. император Василий I Македонянин стремился оформить брак своего сына Константина и дочери немецкого короля Людовика II. Однако были случаи, когда константи­нопольский двор по политическим мотивам отказывал в ди­настических браках даже весьма могущественным правителям. В 591 г. персидский шах Хосров II просил руки дочери импе­ратора Маврикия, но получил отказ, мотивированный тем, что он не христианин 10. Византийские императоры старатель­но уклонялись от династических связей с персидским двором, опасаясь претензий персов на императорский престол.

    В свете этих усилий сопредельных с Русью стран (Хазар­ского каганата, Болгарии), а также борьбы за государствен­ный престиж в ходе выработки дипломатических документов, статуса посольства Ольги, последующего ее крещения и полу­чения титула “дочери” императора вполне вероятно, что княгиня могла вести переговоры по поводу династического брака молодого Святослава с одной из принцесс император­ского дома. В этой связи многозначительно звучит предосте­режение Константина VII Багрянородного своему сыну Ро­ману ни в коем случае не допускать браков с “варварами” и не предоставлять им, несмотря на их требования (“как ча­сто случается”), императорских одеяний, венцов или другого убранства. Среди “варваров” Константин VII назвал хазар, угров и Русь. За этим предостережением в его сочинении сле­дует раздраженный пассаж относительно того, что в прош­лом императоры нанесли большой урон престижу византий­ской власти, допустив династические браки с хазарами и бол­гарами. Следует прислушаться к тонкому замечанию В. Т. Па-шуто о том, что под именем анепсия мог скрываться сам мо­лодой русский князь11, которого мать привезла в Констан­тинополь не без политических расчетов.

    Наконец, объектом переговоров в Константинополе, как это видно из записи о просьбе византийских послов в Киеве и об ответе им Ольги, были вопросы, связанные с реализа­цией союзного договора 944 г. Послы, судя по летописи, передали Ольге слова императора: “Много дарихъ тя. Ты бо гла-голаше ко мне, яко аще возъвращюся в Русь, многи дары прислю ти: челядь, воскъ и скъру, и вой в помощь”. “Вой в помощь” — вот что обещала русская княгиня Константи­ну VII во время переговоров в сентябре — октябре. Импера­тор, видимо в преддверии новых военных кампаний против арабов, хотел заручиться помощью руссов, в обмен на кото­рую Ольга и выставила свои требования в области титула-туры, а возможно, и добивалась династического брака, что было свойственно “варварам” и о чем с раздражением писал император в своем сочинении. Именно в этом вопросе сторо­ны разошлись, недовольные друг другом. Истоки этого недо­вольства Ольга возводит к долгим словопрениям “в Суду”, а Константин VII — к требованиям руссов родственных свя­зей с императорским домом и символов царской власти.

    Реализация союзного договора 944 г. была тем сюжетом, на который нанизывались политические требования русской стороны. Поэтому нет серьезных оснований полагать, что цель переговоров Ольги с императором состояла в заключении нового договора или в достижении каких-то договоренностей' в области торговых отношений (В. А. Пархоменко, М. Д. При­селков, М. В. Левченко). Трудно согласиться и с мнением В. Т. Пашуто, что, “если не считать христианизации, круг проблем, волнующих обе страны, прежний” 12, т. е. тот же, что и в 944 г. Он был прежним лишь в плане постоянного стремления Руси IX—X вв. повысить свой международный авторитет, добиться от Византии новых политических уступок, но на каждом этапе Русь ставила конкретные задачи, и в этом смысле посольство Ольги ни в чем не повторило переговоров времен выработки русско-византийских соглашений. Что ка­сается мнения о том, что на переговорах в 957 г. шла речь о реализации договора 944 г., то оно справедливо, но лишь с одной оговоркой: на этой реализации настаивала империя, а русская сторона умело использовала интересы Византии, чтобы добиться политических выгод в сферах, о которых уже говорилось. И отказ Ольги предоставить империи военную помощь, вероятнее всего, был связан с ее неудачными пере­говорами по поводу династического брака, получения более высокого достоинства, чем то, которого она добилась, и дол­гими переговорами “в Суду” по вопросам церемониала. Од­нако договор 944 г. продолжал действовать, и посылка рус­ского отряда на помощь Византии в ее борьбе за Крит это наглядно подтверждает.

    Что касается нарастания конфликта между Русью и Ви­зантией с середины 60-х годов X в., то посольство Ольги не имело к этому никакого отношения. Договор о мире и союзе 944 г. продолжал действовать и в 60-х годах, взаимоотноше­ния между двумя странами в середине 60-х годов строились на его основе. Истоки же конфликта уходили корнями в исто­рическую обстановку, сложившуюся к тому времени в Восточ­ной Европе.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   26.  27.  28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.