2. ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ КРЕЩЕНИЯ КНЯГИНИ ОЛЬГИ - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.

    2. ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ КРЕЩЕНИЯ КНЯГИНИ ОЛЬГИ

    Анализ проблемы начнем с характеристики одного из ос­новных источников по теме — “Повести временных лет” и подойдем к нему прежде всего со стороны политической и ис-торико-дипломатической, поскольку в сведениях летописи в первую очередь отражены именно дипломатические сюжеты.

    Заметим, что между 944 и 955 гг. летопись ни слова не сообщает о международных событиях. После гибели Игоря в 945 г. для Киева наступили трудные времена: отложилась Древлянская земля; наследник, как отмечает летопись, был “детеск”, т. е. дитя, и во главе государства встала великая княгиня. И первые годы ее правления, естественно, ушли на решение внутриполитических проблем. В 946 г. Ольга вое­вала с древлянами и наконец вновь подчинила их Киеву. Начиная с 947 г. она взялась за наведение порядка в своих землях: упорядочила сбор дани, провела другие администра­тивно-хозяйственные реформы. А затем летопись пропускает без описания несколько лет — с 948 по 954 г. — и лишь под 955 г. сообщает о поездке русской княгини в Константино­поль и ее крещении там. В этой последовательности летопис­ного рассказа обратим внимание на удивительную аналогию событий во времена первых лет правления Ольги и Олега. Взяв власть в свои руки, Олег также начал с “устройства” дел внутренних, а попросту говоря, с покорения окрестных племен и самого упорного и воинственного среди них — древлян. И лишь подчинив ряд племен власти Киева, укре­пив внутриполитические позиции княжеского дома, он при­ступает к решению внешнеполитических вопросов: организует поход на Византию, с тем чтобы подтвердить прежние при­вилегии  Руси, полученные ею от империи еще в  IX в.

    Даже не зная ничего о поездке Ольги в Константинополь, можно было бы предположить, что после ликвидации внут­ренних смут в стране, стабилизации положения и упрочения великокняжеской власти в Киеве Ольга должна была присту­пить к решению внешнеполитических задач: Игорь был мертв, но договор, им заключенный, действовал. Однако со времени его заключения прошло более десяти лет. Сменились прави­тели на византийском троне, новые люди встали во главе древнерусского государства. Опыт прошлых лет и взаимоот­ношений империи с другими “варварскими” государствами подсказывал необходимость либо подтверждейия, либо пере­смотра соглашения 944 г. Таким образом, появление в лето­писи сообщения о внешнеполитической активности княгини Ольги может быть воспринято с доверием уже в силу исторической логики развития событий, обусловленных предшест­вующими отношениями Руси и Византии. Но, конечно, это аргумент весьма слабый.

    Итак, “иде Ольга въ Греки”, — записал древний автор. Как все легко и просто! Но реальные политические взаимо­отношения двух стран такой простоты, естественно, не допу­скали. Правительница Руси не могла без соблюдения опре­деленных формальностей снарядить посольство, сесть на корабль и явиться к византийскому двору, чья система внеш­неполитического церемониала была чрезвычайно изощренной. Кто был инициатором визита русской княгини, как он гото­вился — эти вопросы не были поставлены в историографии, хотя ответы на них имеют прямое отношение к исследуемой теме.

    Русские летописи и византийские хроники хранят молча­ние по этому поводу. Правда, “Новгородская первая лето­пись” сообщает, что, придя к Константинополю, руссы дали знать о своем появлении императору, что можно трактовать как намек на какую-то предварительную на этот счет дого­воренность '. Состояние отношений Византии и Руси после смерти Игоря и долгая пауза в дипломатических контактах, вызванная внутриполитической обстановкой в Киеве, требу­ют, на наш взгляд, прояснения, особенно в свете нарастав­шего конфликта между Византией и Хазарией, постоянного военного давления арабов на империю.

    В ту пору византийское правительство предпринимает определенные шаги в поисках союзников против одних араб­ских правителей, старается умиротворить других и нейтра­лизовать своих возможных противников на западных и северо-западных границах. Во второй половине 40-х годов Кон­стантин VII шлет посольство к Оттону I, добивается друж­бы у владыки Кордовы, пытается замирить сицилийских ара­бов и египетского правителя ал-Мансура2. Судя по оцен­кам, данным Константином VII в трактате “Об управлении государством” Руси, Хазарии, печенегам, византийское пра­вительство в середине 50-х годов X в. было весьма обеспо­коено состоянием своих отношений с Русью, опасалось новых нападений с ее стороны, не доверяло ей, стремилось иметь против нее постоянного противника в лице печенегов. В то же время Русь была нужна Византии как противовес в борь­бе с Хазарией и мусульманскими правителями Закавказья, а также как поставщик союзных войск в противоборстве с арабами. Думается, что в этих условиях приглашение, на­правленное Ольге Константином VII Багрянородным, было бы вполне оправданным дипломатическим шагом империи в отношении своего северного соседа.

    При этом необходимо иметь в виду и характерное для Византии стремление использовать христианизацию окрест­ных народов и государств в качестве средства усиления свое­го политического влияния среди соседей, о чем подробно пи­сал   в  своих  работах  Д.  Оболенский3.  Историк,  однако,   рас-

     

    сматривал вопрос лишь в одной плоскости: как Византия уже с IX в. подкрепляла “дипломатическое окружение” Руси по­пытками христианизировать ее, в пользу чего, по его мне­нию, говорит обращение руссов в христианство в 60-х годах IX в. Политика же самой древней Руси в этом направлении его интересовала мало. Между тем и в начале IX в., и в 60-х годах IX в. попытки Византии христианизировать Русь со­прикасались с княжеской политикой использования акта кре­щения греческими духовными иерархами в целях усиления государственного престижа Руси. В 60-х годах IX в. становится очевидным, что процесс этот для древнерусского языческого общества был чрезвычайно сложен, так как он сталкивался с вековой мощью языческой религии и превра­щался из фактора внешнеполитического в фактор внутрипо­литический. Деятельность греческих миссионеров в IX в. так и не привела к христианизации Руси Византией. Перенимая у Византии- то, что ей было нужно в плане политическом, в том числе и частичную христианизацию, Русь тщательно оберегала свой государственный суверенитет. Хотя христиа­низация русского общества шла быстрыми темпами и в до­говоре 944 г. это нашло уже официальное отражение, тем не менее и к середине 50-х годов X в. Византия не преуспела в использовании христианства на Руси в своих политических целях. Вопрос оставался открытым. С этих позиций нам представляется неправомерным говорить лишь о стремлении Византии христианизировать Русь. Обе стороны стремились к этому, но каждая в акте христианизации, вероятно, пресле­довала свои четко определенные политические цели.

    Подобная же ситуация сложилась в 60-х годах IX в. в от­ношении Болгарии. Противоречия были разрешены военным путем, и под угрозой силы болгары были вынуждены при­нять христианство в форме, выгодной Византии, с тем чтобы уже при Симеоне порвать свою церковную зависимость от империи.

    Необходимо обратить внимание и на стремление древней Руси начиная с IX в. установить с империей равноправные государственные отношения. Уровень оформления русско-ви­зантийских договоров не стоял на месте. В 944 г. впервые византийское посольство появляется в Киеве, и новый договор в сравнении с соглашениями 60-х годов IX в., 907, 911 гг. уже заключается по всем канонам равноправных и суверен­ных отношений между государствами. Таким образом, во­просы государственного престижа, которые играли огромную роль в отношениях Византии с Персией, Болгарией, Авар­ским каганатом, имели первостепенное значение и для древ­ней Руси, являясь той лакмусовой бумажкой, на которой проверялись ее истинная сила и влияние.'

    В то же время Византия свято оберегала свое исключитель­ное политическое и религиозное положение в тогдашнем мире. Согласно византийской концепции власти, император являлся наместником бога на земле и главой всей христианской церкви4 В соответствии с этим представлением и оценивались ранги иностранных правителей. Никто из них не мог встать вровень с византийским императором, однако степень этого неравенства для правителей различных государств была, есте­ственно, различной и зависела от многих факторов — мощи данного государства, степени его влияния на политику Визан­тии, характера сложившихся отношений между этим госу­дарством и империей и т. д. 5 Все это находило закономерное выражение в титулах, почетных эпитетах, инсигниях и про­чих знаках достоинства. Политической символикой был про­низан не только весь византийский придворный церемониал, но и порядок общения с иностранными государствами, приема иностранных правителей и послов. Г. Острогорский очень метко назвал эту концепцию власти и связанный с нею цере­мониал “своеобразной византийской политической религией”. И главная цель любой встречи византийского императора с иностранными представителями, считает Г. Острогорский, за­ключалась в том, чтобы четко установить расстояние, кото­рое отделяло бы гостя от императора 6.

    На примере выработки русско-византийских соглашений 60-х годов IX в., 907, 911, 944 гг. видно, как противоборство­вали две политические концепции власти — русская и визан­тийская — в области выработки дипломатических документов и как постепенно, от десятилетия к десятилетию руссы доби­вались все большей степени равноправия и в содержании, и в форме заключаемых с империей соглашений. Немаловажное значение византийская дипломатия отводила титулатуре ино­странных правителей, проявлявшейся, в частности, в межго­сударственных соглашениях. Борьба за более высокую титу-латуру русского великого князя, за возвышение государствен­ного престижа Руси по-прежнему могла занимать киевских политиков.

    Таким образом, весь строй отношений Руси и Византии во второй половине IX — первой половине X в. оставлял от­крытыми для обоих государств и в середине 50-х годов X в. три основные проблемы: первая — дальнейшее урегулирование отношений, реализация договора о мире и союзе 944 г.; вто­рая — христианизация Руси, от которой каждая из сторон ожидала для себя несомненных политических выгод; третья — государственный престиж древней Руси, ее место в ряду дру­гих государств Европы, что выражалось в борьбе Руси за ра­венство с Византией в титулатуре, содержании и оформлении межгосударственных соглашений.

    Как же отразились эти постоянные политические сюжеты в рассказе русской летописи о путешествии Ольги в Констан­тинополь?

    Сюжет крещения вынесен здесь на первый план. Русская летопись рассказывает, что инициатива крещения исходила от Ольги, что император эту идею принял и одобрил: “Царь же безмерно рад бысть, и рече ей: “Патриарху възвещу ли слово се?”” (“Летописец Переяславля-Суздальского”). Именно с именем императора связывают крещение русской княги­ни и “Повесть временных лет”, и “Новгородская первая лето­пись”. Собственно, об этом же сообщают и продолжатель Ре-гинона, и Скилица, и Зонара.

    Такое единодушие в трактовке вопроса русскими летопи­сями, западными хрониками, византийскими авторами, ви­димо, не случайно. В историографии недаром замечено, что все источники говорят о крещении Ольги в Константинополе и ни один не сообщает о ее крещении в Киеве. Единственным прочным аргументом против факта крещения Ольги в Визан­тии является расхождение в датах по Константину VII Ба­грянородному и русской летописи. Причем Константин сооб­щает лишь дни визитов Ольги во дворец — среда 9 сентября и воскресенье 10 октября; 957 год уже вычислен специали­стами на основании этих данных. Русский же летописец дает дату 955 г. В связи с этим историки рассмотрели три вари­анта.

    Ольга крестилась в Киеве, в пользу чего говорят сообще­ние Иакова Мниха о том, что она умерла, прожив 15 лет в христианстве (это дает дату 969— 15 = 954/55 г.), и при­сутствие в ее свите священника Григория.

    Ольга предприняла две поездки в Константинополь — в 955 г., согласно сведениям летописи, и в 957 г., согласно Константину VII Багрянородному. Приехала она, будучи уже христианкой, иначе бы Константин VII непременно отразил факт ее крещения в Византии.

    Ольга крестилась в Константинополе, но император не упомянул об этом, поскольку задача у него была иная — опи­сать церемониал приема русской княгини.

    По поводу первой точки зрения следует подчеркнуть, что, даже если Ольга крестилась в Киеве, этот факт отнюдь не снимает вопроса о ее крещении в Византии, как на это ука­зал еще Макарий. На первый взгляд такое положение может показаться парадоксальным, особенно если подходить к во­просу с богословской точки зрения. В этом случае факт кре­щения Ольги в Киеве действительно снимает проблему о ее крещении в Константинополе, поскольку повторный обряд противоречит церковным канонам. Но византийские политики не раз демонстрировали (например, в отношении Болгарии, алан, Руси), что христианские догматы и религиозная систе­ма становились в руках империи мощным средством полити­ческого воздействия на соседние народы и государства, как это убедительно показали Ф. Дэльгер, Д. Оболенский и дру­гие специалисты. И древние руссы недвусмысленно продемон­стрировали свое умение использовать высокий авторитет ви­зантийских церковных иерархов, крещение из их рук в целях возвышения собственной власти, укрепления ее международ­ного престижа и т. п. Фотий даже писал 6 том, что руссы в 60-х годах IX в. приняли христианство. Полухристианская Русь подписала договор 944 г. Ольга могла креститься в Киеве, но крещение пожилой княгини в языческой стране при

     

    наличии языческой дружины и наследника-язычника не мог-\о иметь политического эффекта. Крещение ее на родине, будь оно историческим фактом, скорее всего, осталось бы частным делом Ольги. Оно могло быть явным или тайным (как предполагал, например, В. И. Ламанский), — это, на наш взгляд, не имеет значения. Важно, что оно не должно было стать политическим, а тем более внешнеполитическим фактором. Другое дело — крещение русской княгини в Ви­зантии. Этот акт сразу же превращался из частного вопроса благочестивой женщины в далеко рассчитанный политический шаг. И в этом случае, думается, никого не интересовало, хри­стианкой или язычницей приехала Ольга в Константинополь. Согласно русской летописи, она стремилась получить креще­ние из рук императора и патриарха. Поэтому, с нашей точки зрения, стремление установить факт крещения Ольги в Киеве не имеет существенного исторического значения.

    В политике христианизации окрестных государств и наро­дов в Византии, как известно, ведущую роль играли не патри­арх, не церковные иерархи, а император, аппарат политической власти. Разумеется, церковники, в том числе константинополь­ские патриархи, в соответствии со своим саном принимали участие в реализации этой политики, поскольку греческая церковь сама являлась частью феодальной государствен­ной системы. Поэтому русские летописи, рассказывая о кре­щении Ольги, вполне правомерно связывают решение этого вопроса в первую очередь с действиями императора, а не патриарха. Так, в “Повести временных лет” говорится, что в то время в Византии правил император Константин, сын Льва, и Ольга “приде к нему”. Именно императору она за­явила: “Азъ погана есмь”, именно к нему обратилась: “...аще мя хощеши крестити, то крести мя самъ”. Утверждая, что Ольга крестилась в Константинополе, летопись отмечает: “...и крести Ю царь с патреархомъ”. И вновь на первом пла­не фигурирует император. А далее речь идет лишь о том, как патриарх поучал ее христианскому чину. Подобную трактовку роли императора в крещении Ольги дает и “Новгородская первая летопись”, а “Летописец Переяславля-Суздальского” приводит любопытную подробность: о своем намерении кре­ститься Ольга сообщила в беседе с императором и тот, обра­дованный, воскликнул: “Патриарху възвещу ли слово се?” Этот диалог указывает еще раз, что вопрос о крещении рус­ской княгини рассматривался в Константинополе не в рели­гиозном плане, а в политическом: патриарху отводилась вто­ростепенная роль исполнителя и проповедника, тогда как акт крещения, являвшийся политическим событием, был прове­ден под эгидой императора.

    В связи с этой постановкой вопроса вельзя не обратить внимания еще на один совершенно определенный политиче­ский мотив, связанный с крещением Ольги, — на появление в применении к ней понятия “дщерь”. Оно встречается в ле­тописном   рассказе   дважды,   но   совершенно   в   разных   значе-

     

    ниях. В первый раз — в фразе русской княгини, обращенной к императору в ответ на его предложение взять Ольгу в же­ны: “Како хочеши мя пояти, крестивъ мя самъ и нарекъ мя дщерею?” Здесь слово “дщерь” употребляется в чисто цер­ковном, ритуальном значении: император выступил крестным отцом Ольги, а она тем самым стала его крестной дочерью. А далее, по мнению некоторых авторов, следует повтор этой мысли: летописец сообщает, что Константин преподнес Ольге “дары многи” и “отпусти ю, нарекъ ю дъщерью собе”. На наш взгляд, это не повтор. Здесь присутствует совершенно иная, светская, если можно так сказать, идея. Давая русской княгине прощальный прием, или, как его называли на Руси, “отпуск”, император официально назвал ее своей дочерью, но, повторяем, не в церковном, а в политическом понимании этого слова. Подобное политическое толкование таких поня­тий, как “дочь”, “сын”, в применении к иностранным прави­телям было вполне в духе византийской концепции импера­торской власти.

    Известны случаи, когда иностранные правители для воз­вышения своего престижа настойчиво старались получить для своих детей титул “сына” византийского императора. Так, в VI в. персидский шах Кавад через своего посла просил у Юстиниана I, чтобы тот “усыновил” его третьего сына Хосро-ва. Шах рассчитывал, что этот титул повысит шансы Хос-рова в борьбе со своими братьями за персидский престол. Политическая сделка не состоялась, так как греки опасались, что такое “усыновление” вызовет претензии шахской дина­стии на византийский трон. В дальнейшем император Маври­кий стал названым “отцом” персидского шаха Хосрова II, что в известной степени ослабило длительный натиск персов на владения империи с востока7. В 864—865 гг., во время крещения Болгарии, князь Борис принял имя императора Ми­хаила III. И в этом случае, хотя крещение было проведено патриархом Фотием, руководила политикой христианизации Болгарии верховная светская власть и Фотий преуспел лишь постольку, поскольку оказывал влияние на византийского им­ператора 8.

    Обобщенное выражение эта практика получила в труде “О церемониях” Константина VII Багрянородного. Товоря о порядке обращения византийских императоров к владетелям окрестных государств,чКонстантин VII указал, что к болгар­ским царям следует обращаться так: “К любезному и вдохно­венному нашему сыну — архонту христианского народа бол­гар” 9. При этом болгар наряду с арабами, франками, владе­телями итальянских государств император поставил впереди других народов. Таким образом, слова “дочь”, “сын” в офи­циальных обращениях византийского императора к владе­тельным особам других стран и народов не являлись пустым звуком, а были исполнены глубокого политического смысла, указывали на определенную степень престижа того или иного государя, выделяли его среди прочих.

     

    Здесь же следует отметить, что в то время, когда Кон­стантин VII сочинял свой труд, применительно к Руси ис­пользовался титул “архонт”: “К архонту Руси”. Что касается иных званий, то в обращении, например, к Олегу в русском тексте грамоты 911 г. употреблялся титул “светлый князь”, или, говоря языком позднего средневековья, “его светлость”. Он исчез из договора 944 г., так как, вероятно, не устраивал руссов. А это значит, что результатом пребывания Ольги в Константинополе явилось значительное возвышение титула русской княгини: ее величали и “архонтиссой”, и “дочерью” императора, что в тот момент резко выделило Русь из числа стран, с которыми она в течение долгих десятилетий стояла рядом в византийской дипломатической иерархии. И думает­ся, не случайно византийский хронист XI в. Скилица, рас­сказывая о визите Ольги в Константинополь, записал, что она “с честью возвратилась на родину” 10.

    И еще одна характерная деталь: Ольга приняла в христи­анстве имя Елена. Считается почему-то, что сделано это было в честь жены Константина VII Багрянородного". Но рус­ская летопись говорит совсем о другом: “Бе же речено имя ей во крещеньи Олена, якоже и древняя царица, мати Вели­кого Костянтина”. Летописец тем самым проводит мысль, весьма созвучную со всей историей крещения Ольги,— она взяла имя матери Константина I Великого, который первым из императоров принял крещение и сделал христианство офи­циальной религией Римской империи. Деталь эта немаловаж­ная, поскольку она свидетельствует о глубоком политическом содержании крещения русской княгини, о ее высоких госу­дарственно-престижных запросах и характеризует источник не как смешение религиозных и светских мотивов, а как в ос­нове своей цельный рассказ о значительном в истории древ­ней Руси событии 12. Как “светская” нить текста при всей ее цельности выглядит исторически бессмысленной без “клери­кальной”, так и “клерикальная” абсолютно искусственно обо­собляется от “светской”, за которой стояла реальная поли­тика, которую невозможно было замолчать ни при каких обстоятельствах: посольство, переговоры, крещение в первую очередь были связаны с фигурой императора, иначе созда­ется впечатление, что такого рода дела, как обращение в хри­стианство иностранной “архонтиссы”, представлявшей госу­дарство, связанное с империей политическим договором о ми­ре и союзе, могли быть личной инициативой патриарха.

    Таким образом, летописец в этом сюжете не поведал ни­какого “анекдота”, не рассказал никакой “побасенки”, а лишь передал дошедшую до него историю крещения русской кня­гини как политического акта, нужного в первую очередь Руси, поскольку титул “дочери” византийского императора, да еще принявшей из его рук крещение, чрезвычайно возвышал светскую власть на Руси в международном плане — недаром этот факт нашел отражение в современных событиям запад­ных хрониках.

     

    Но самое поразительное в истории, изложенной летопис­цем, заключается, на наш взгляд, в том, что отмеченная политическая концепция событий таковой в летописи не вы­глядит.

    Ничто не указывает на понимание летописцем значения приведенных им фактов. Его больше, кажется, занимают ком­плименты императора в адрес Ольги, история о его “сватов­стве” и о том, как княгиня “переклюкала” императора. Обо всем остальном он говорит как бы походя и никак не ком­ментирует, что лишний раз указывает на естественность из­ложения известных ему фактов, на отражение в них реальных политических событий. В летописи нашла выражение единая концепция крещения как крупного политического события в истории древней Руси. Позднее расцвечивание событий рас­суждениями императора о разуме Ольги и ее красоте дей­ствительно не имеет отношения к историческим реалиям.

    Некоторые дополнительные сведения о крещении Ольги в Константинополе можно почерпнуть благодаря изучению распорядка ее пребывания в Византии.

    После почти двухмесячных переговоров под городом на­ступило время первого ее приема во дворце, говоря о кото­ром Константин VII назвал Ольгу ее языческим именем Елга 13. На этом приеме на золотом блюде, украшенном дра­гоценными камнями, ей было преподнесено посольское содер­жание— 500 милиарисиев. Этому блюду суждено было еще раз появиться на страницах источников. Посетивший в 1252 г. Константинополь русский паломник Добрыня Ядрейкович, будущий архиепископ Новгородский Антоний, сообщил в своих путевых записях, что он видел в храме св. Софии дра­гоценное блюдо, подаренное княгиней Ольгой: “И блюдо велико злато служебное Олгы Руской, когда взяла дань, хо-дивше ко Царю-городу. Во блюде же Олжине камень драгий, на том же камени написан Христос; и от того Христа емлют печати людие на все добро; у того же блюда все по верхови жемчугом учинено”. Д. В. Айналов считал, что под служеб­ным блюдом следует понимать богослужебный сосуд, а не то блюдо, на котором преподнесли Ольге посольское содержа­ние |4. Но как оно попало к язычнице, почему его описание Антонием так близко к сведениям Константина VII Багряно­родного? Можно с известной долей вероятия предположить, что именно преподнесенное Ольге императором драгоценное блюдо она и подарила в ризницу храма св. Софии, где при­нимала крещение между первым и вторым приемом у импе­ратора. Кстати, эта канва событий точно совпадает в опи­сании Константина VII Багрянородного и “Повести времен­ных лет”.

    Мы не разделяем уверенности тех источниковедов, кото­рые восприняли рассказ летописи о повторной беседе Ольги с императором как искусственную вставку, признаком чего для них является повтор слов “и отпусти ю”. Внимательное рассмотрение последовательности изложения событий в лето-

     

    писи   убеждает, что она во многом совпадает с описанием Кон­стантина VII Багрянородного.

    В самом деле, летопись начинает рассказ о пребывании Ольги в Константинополе с беседы у императора, во время которой княгиня поставила вопрос о крещении. В “Книге о церемониях” также говорится о первом приеме Ольги у им­ператора 9 сентября, где она была названа языческим име­нем Елга. “Новгородская первая летопись” тоже указывает, что после прибытия Ольги в Константинополь император “возва ю”. Затем русские летописцы сообщают о крещении княгини императором и патриархом, о чем молчит Констан­тин VII Багрянородный. После крещения, рассказывает ле­тописец, состоялась первая беседа Ольги с патриархом, во время которой он “поучи ю”, благословил “и отпусти Ю”. Да­лее летопись совершенно определенно говорит, что “по кре-щеньи” вторично “возва ю царь” 15, т. е. пригласил ее царь, и повел речь о “сватовстве”. Эта повторная встреча с импе­ратором в известной мере совпадает со вторым приемом Оль­ги 18 октября, описанным Константином VII Багрянородным. Ольге были преподнесены “дары многи”, император назвал ее дочерью, а затем он “отпусти Ю”. По нашему мнению, ле­тописец не воссоздавал искусственно этот текст: он просто описал прощальный “отпуск” русской княгини у императора. Именно на таких приемах иностранным послам вручались им­ператорские дары, как это было и в случае с Ольгой. Но летопись на этом не обрывает историю ее посольства в Кон­стантинополь, а сообщает, что перед отъездом на родину Ольга побывала еще раз у патриарха, который имел с ней беседу и еще раз благословил ее.

    Таким образом, канва событий, согласно летописным дан­ным, выглядит следующим образом: простояв долгое время “в Суду”, т. е. в Константинопольской гавани, Ольга была принята императором, с которым провела первые переговоры, в том числе о своем крещении, затем крестилась и имела офи­циальный прием у патриарха. Потом последовали “отпуск” у императора, во время которого Ольга имела с Константи­ном VII еще одну беседу, и прощальный визит к патриарху. Константин VII Багрянородный описал лишь церемониал двух приемов Ольги в своем дворце; русский летописец опи­сал и крещение, и визиты к патриарху, отразил даже сюжеты переговоров Ольги с императором и характер бесед с патри­архом. Следует обратить внимание и на факт присутствия в свите русской княгини священника Григория, который мо­жет навести на мысль о том, что именно ему, грамотному человеку, принадлежало первоначальное описание истории по­сольства 957 г. в Константинополь, включенное позднее в модифицированном виде в древнейшие летописные своды. Из путевых записей Антония известно, что Ольга внесла дар в ризницу храма св. Софии. На основе этого факта можно предположить, что она приняла крещение в главном храме империи. Все это говорит о том, что сначала  в основу летописного рассказа, вероятно, был положен цельный текст, от­разивший как “светскую” политическую, так и “церковную” линию визита Ольги в Константинополь. Последующие встав­ки исключать, конечно, не приходится, но в основном это ничего не значащие сравнения Ольги с “царицей Эфиопской”, религиозные сентенции и т. п.

    В отечественной историографии укрепилось мнение о том, что русская княгиня и византийские власти не договорились относительно учреждения на Руси церковной организации; что Ольга обращалась по этому поводу к Византии и то ли в ответ получила не устраивавшее ее предложение греков, то ли взяла с них обещание об учреждении церковной орга­низации на Руси, которое позднее не было выполнено, что вызвало раздражение русского двора и заставило Киев обра­титься по этому же политическому вопросу на Запад. Подоб­ный подход к проблеме представляется неправомерным. Нет никаких доказательств в пользу того, что Ольга обращалась к Византии с просьбой об организации на Руси автокефаль­ной церкви. Напротив, летопись дает достаточный материал для того, чтобы составить прямо противоположное мнение. Здесь говорится не о крещении страны, а о крещении гре­ками одной правительницы, и не на Руси, что имело бы сим­волическое значение — как обращение народа в христианство (это имело место при Владимире Святославиче), а в Визан­тии, что могло быть расценено европейским миром как рост международного престижа Руси. Заметим, что и продолжа­тель Регинона, и Скилица также говорят только о крещении самой Ольги и ни в какой мере не связывают ее крещения ни с попыткой крестить Русь, ни с какими-либо переговорами о создании там церковной организации.

    В летописи отмечается, что распространение христианства на Руси представляло для Ольги серьезные трудности. В Кон­стантинополе она жаловалась патриарху: “Аюдье мои пагани и сынъ мой, дабы мя богъ съблюлъ от всякого зла”. В этих словах (независимо от того, оригинальный ли это древнейший текст или позднейшая вставка) отражено понимание всей сложности введения христианства на Руси, где чрезвычайно сильно было язычество и где истинным язычником перед ли­цом набиравшего силу христианства показал себя молодой великий князь Святослав Игоревич. Возвращаясь на Русь, Ольга боялась “всякого зла”. Но на этом данный мотив не кончается. Летописец повествует далее, что, прибыв на роди­ну, великая княгиня пыталась склонить к христианству Свя­тослава, но безуспешно: “...и учашеть И мати креститися, и не брежаше того ни во уши приимати”. Святослав не препят­ствовал людям креститься, но всячески насмехался над ними: “...но аще кто хотяше креститися, не браняху, но ругахуся тому”. Когда же Ольга стала настаивать, он заявил ей: “Како азъ хочу инъ законъ прияти единъ? А. дружина моа сему смеятися начнуть”. На что княгиня ответила: “Аще ты кре-стишися, вси имуть тоже створити”. “Он же не послуша ма-

     

    тере, творяше норовы поганьския...” Ольга, по слов'ам лето­писца, не отступилась, уговаривала сына: “Аще богъ хощеть помиловати рода моего и земле руские, да възложить имъ на сердце обратитися къ богу, яко же и мне богъ дарова” 16.

    За церковной фразеологией и религиозными сентенциями четко проступают серьезные противоречия в русском обще­стве той поры по вопросу принятия Русью христианства. Ольга представляла тех, кто ратовал за его введение на Руси; Святослав, отражая настроение великокняжеской дружины — серьезной социальной силы, выступал за преданность языче­ству.

    Заметим, что даже в приведенном диалоге просматривает­ся стремление Ольги не столько крестить самого Святослава, сколько продолжить ту политическую линию по введению Руси в лоно христианских государств, которую она активно поддержала, приняв христианство. Спор между матерью и сыном, судя по летописи, шел не по поводу обращения в новую веру Святослава, а относительно крещения Руси. Не­даром Ольга отмечала, что следом за своим князем “вси имуть тоже створити”, и ратовала за всю “землю русскую”. И даже если предположить, что подобный диалог в действи­тельности не состоялся, что летописец воссоздал его по соб­ственному разумению, тем не менее придется признать, что в этих записях отражено понимание им чрезвычайно острой ситуации в связи с желанием Ольги крестить Русь и проти­воборством этому со стороны языческой части русского об­щества во главе со Святославом.

    Трудно себе представить, как в подобных условиях, не имея никакой гарантии в успехе задуманного дела, никакой поддержки со стороны такой влиятельной силы, как велико­княжеская дружина, могла Ольга договариваться в Византии об учреждении у себя на родине церковной организации. Вспомним, что и в 60-х годах IX в., несмотря на заявление патриарха Фотия о принятии руссами христианства, на Русь была отправлена лишь христианская миссия, которая, как известно, не оставила заметного следа в русской истории. По­добная картина наблюдалась и в отношениях между Визан­тией и венграми. Незадолго перед появлением Ольги в Кон­стантинополе здесь был крещен (948 г.) один из венгерских вождей — Булчу, а в 952 г. крестился другой вождь — Дыола, который взял с собой в Венгрию монаха Иосифа, рукополо­женного константинопольским патриархом в епископы Вен­грии. Однако в тот период греческая церковь не смогла удер­жать здесь своих позиций, и крещена была Венгрия лишь в конце X в., при Стефане I 17.

    В свете указанных соображений можно с полным основа­нием утверждать, что русское феодализирующееся общество в то время было еще не готово принять из Византии креще­ние, церковную организацию и что Ольга с подобными прось­бами ни к императору, ни к патриарху не обращалась, да и следов этого обращения нет в источниках. Ее крещение явилось индивидуальным политическим актом, смысл которого заключался в том, чтобы утвердить международный престиж великокняжеской власти, поставить Русь на более высокий уровень в европейской иерархии.

    Нет оснований, на наш взгляд, для аналогий между при­нявшей христианство в 864 или 865 г. Болгарией и Русью 955 или 957 г. Борис не только крестился сам, но под нажимом Византии заставил, несмотря на сильнейшую языческую оппозицию, креститься болгарский народ. Его попытки обой­тись в этом вопросе без империи, а позднее добиться незави­симости болгарской церкви от константинопольского патри­арха окончились неудачей 18. Ничего похожего не наблюда­лось в отношениях между Русью и Византией в середине X в., а потому у Ольги и членов ее посольства не было никаких оснований выражать обиды, неудовольствие, раздражение по поводу мифической неудачи переговоров относительно уста­новления церковной организации на Руси. Но если это так, то теряет смысл устоявшийся тезис о том, что обиженная Русь обратилась на Запад с просьбой учредить на Руси цер­ковную организацию, результатом чего и явилось посольство Ольги к Оттону I в 959 г. Не выдерживает критики и тезис о колебаниях Руси в этом вопросе между Византией и Запа­дом, выборе между ними и т. п. Такую политику Русь в се­редине 50-х годов X в. не проводила, зато усиленно добива­лась возвышения своего престижа непосредственно в Кон­стантинополе.

    Что касается молчания Константина VII по поводу кре­щения Ольги, то оно, как уже отмечалось в историографии, объяснялось весьма просто: царственный автор действительно описывал не историю пребывания русской княгини в Визан­тии, а ее визиты во дворец. И в этом смысле нам представ­ляется убедительной аргументация Г. Острогорского. Он счи­тал, что задача Константина VII заключалась в том, чтобы преподать образцы церемониальной практики на примере конкретных исторических событий. Действительно, прием Ольги 9 сентября, о котором рассказал Константин VII, яв­лялся редчайшим явлением в истории дворцового церемониа­ла: визит императорской чете был нанесен не обычным пос­лом, а главой иностранного государства, да еще женщиной. Все это вызвало неповторимые церемониальные ситуации 19. И Константин VII не только описал стереотипные черты, но и отметил все особенности приема именно русской княгини. При всей обстоятельности рассказ не пошел дальше изложе­ния ее визитов во дворец. Константин VII ни единым словом не обмолвился о том, как протекала жизнь русской княгини помимо двух приемных дней — 9 сентября и 18 октября — за стенами императорского дворца. Он не приоткрыл нам, где жила княгиня, кому наносила визиты, какие достопримеча­тельности столицы она посетила, хотя известно, что для ви­зантийских политиков было в порядке вещей потрясать ино­странных  правителей  и  послов  пышностью  Константинополь-

     

    ских   дворцов,   храмов,   богатством   собранных   там   светских и церковных сокровищ.

    ~В пользу версии лишь об одном визите Ольги в Византию говорят следующие соображения.

    Во-первых, это не простая прогулка, а поездка владетель­ной особы; ее визит, судя по строгостям византийского цере­мониала, должен был тщательно готовиться и согласовывать­ся говоря современным языком, “по дипломатическим кана­лам”. Едва ли императорский двор готов был принять русскую архонтиссу дважды с промежутком в один год.

    Во-вторых, необходимо учесть, что вряд ли и пожилая кня­гиня была способна дважды проделать нелегкое путешествие в Константинополь, причем провести в Византии по меньшей мере около полугода.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32.  33.  34.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.