4. СОДЕРЖАНИЕ, ФОРМА И ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОГОВОРА 944 г. - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32. > 

    4. СОДЕРЖАНИЕ, ФОРМА И ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОГОВОРА 944 г.

    Как мы уже показывали, в русско-византийских соглаше­ниях прошлого, стоявших в ряду иных византино-иностран-ных мирных договоров второй половины 1-го тысячелетия, одним из основополагающих условий являлось либо восста­новление, либо утверждение заново мирных отношений между двумя государствами. Идея “мира и любви” проходит крас­ной нитью через договоры 907 и 911 гг., причем, как мы ста­рались показать, она выглядит там не декларативно, не аб­страктно, а непосредственно связана с заключением таких пунктов соглашений, которые были жизненно важны для обе­их сторон и при соблюдении которых эти отношения “мира и любви” действительно должны были реализовываться.

    Подобная же картина наблюдается в 944 г. Договор Иго­ря с греками — типичное межгосударственное соглашение “ми­ра и любви”, которое и восстанавливало прежние мирные отношения между странами, возвращало обе стороны к “ветхому миру” 907 г., и заново регламентировало эти отноше­ния в соответствии с интересами обеих сторон, новыми исто­рическими условиями.

    Идея “мира” присутствует в предваряющей договор ле­тописной записи. Автор “Повести временных лет” считал, что византийские императоры прислали в Киев послов “построи-ти мира первого” и Игорь вел переговоры с ними “о мире”. Во вступительной части договора также говорится, что цель его—“обновити ветъхий мир”, “утвердити любовь” между Византией и Русью, “створити любовь” с греками “на вся лета...”. В одной из важнейших статей договора — о военной помощи — речь идет о том, что посылка русским великим князем по письменной просьбе греков войска “на противя­щаяся” Византии должна на деле подтвердить отношения “мира и любви” между двумя странами: “...и оттоле уведять ины страны, каку любовь имеють грьци съ русью”. “Миром” назван договор и в заключительной фразе документа. А затем слово вновь берет летописец и вновь характеризует только что приведенную им грамоту как межгосударственное согла­шение “мира и любви”: византийские послы, появившиеся в Киеве для принятия великокняжеской присяги на договоре, заявили Игорю: “Се посла ны царь, радъ есть миру, хо-щеть миръ имети со княземъ рускимъ и любъве” '. Автор “Повести временных лет” рассказывает далее, что Игорь, “утвердивъ миръ” с греками, отпустил послов и те, возвра­тившись в Константинополь, поведали там “вся речи Игоревы и любовь юже къ грекомъ”.

    Договор 944 г. объединил в себе как основные статьи “мира” 907 г., устанавливающие общие принципы политиче­ских и экономических взаимоотношений между двумя страна­ми, так и многие конкретные статьи “мира-ряда” 911 г., ре­гулирующие и совершенствующие детали этих отношений.

    В грамоте 944 г. подтвержден порядок посольских и тор­говых контактов, установленный еще в договоре 907 г.: “А ве­ликий князь руский и боляре его да посылають въ Грекы къ великимъ царемъ гречьскимъ корабли, елико хотять, со слы и с гостьми, яко же имъ уставлено есть” 2. Почти без изме­нений вошел в договор 944 г. текст из соглашения 907 г. о порядке прихода русских послов и купцов в Византию, по­лучения ими слебного и месячины, размещения и появления их для торговли непосредственно в Константинополе. Здесь же говорится, что, собираясь в обратный путь, руссы имеют право на получение продовольствия и снаряжения, “яко же уставлено есть преже”, т. е. в 907 г. Договор 944 г. подтвер­дил обязанность византийского сановника — “царева мужа”, приставленного к посольству, переписывать состав посоль­ства и в соответствии с этим списком выявлять слебное по­слам и месячину купцам из Киева, Чернигова и других горо­дов; вводить руссов в город через одни ворота; охранять их; разбирать возникавшие недоразумения между руссами и гре­ками  (“да аще кто от Руси или от Грекъ створить криво, да

     

    оправляеть то”); контролировать характер и масштабы тор­говых операций и удостоверять своей печатью на товарах законность произведенной сделки. Но если в договоре 907 г. по поводу функций “царева мужа” говорилось лишь вскользь: он переписывает состав посольства и сопровождает его при входе в город, то теперь эти функции расширены, обозначены более четко. Думается, что договор 944 г. отразил усложнение торговых контактов Руси и Византии, стремление упорядо­чить их.

    Одновременно в статьи, регулирующие политические и торговые отношения двух стран, по сравнению с 907 г. вне­сены некоторые серьезные коррективы.

    Прежде всего это относится к порядку удостоверения лич­ности приходящих из Руси послов и купцов. Согласно догово­ру 944 г., они должны предъявлять византийским чиновникам своеобразные “удостоверения личности” — грамоты, выданные послам или гостям великим князем, адресованные на имя ви­зантийского императора (ранее такими “удостоверениями” считались печати: золотые — для послов, серебряные — для гостей): “Ношаху ели печати злати, а гостье сребрени; ныне же уведелъ есть князь вашь посылати грамоты ко царству нашему; иже посылаеми бывають от нихъ поели и гостье, да приносять грамоту” 3. Назначение данных документов, соглас­но договору, — убедить греческие власти в мирных намере­ниях той или иной русской миссии (“оже съ миромъ прихо-дять”), причем количество прибывавших русских кораблей не ограничивалось. В случае если руссы явятся без соответ­ствующих великокняжеских “удостоверений”, они будут взя­ты под стражу и о них будет сообщено в Киев великому кня­зю: “Аще ли безъ грамоты придуть, и преданы будуть намъ, да держимъ и хранимь, донде же възвестимъ князю вашему”. Если при этом руссы не отдадут себя в руки византийских властей и окажут сопротивление, то греки имеют право убить их и киевский князь не взыщет с греков за эту смерть: “Аще ли руку не дадять, и противятся, да убьени будуть, да не изи-щется смерть ихъ от князя вашего” 4.

    На первый взгляд может показаться, что содержащиеся в этой части договора новшества налагали на русских пред­ставителей определенные ограничения. Однако это не так. На­против, они в известной мере даже отвечали интересам рус­ской стороны. Недаром в договоре подчеркнуто, что об этих изменениях “ныне же уведель есть князь вашь”, т. е. именно русский князь повелел послам и купцам предьявлять такие грамоты в Византии. Его же греки должны были уведом­лять о приходе русских кораблей без княжеских документов и о бегстве руссов, задержанных греками, из-под стражи на Русь. “Мы,— говорят греки в договоре,— напишемъ ко кня­зю вашему, яко имъ любо, тако створять”, т. е. вопрос о на­казании руссов, нарушивших установленный самим киевским князем порядок, передавался целиком на рассмотрение рус­ских властей. Все это свидетельствует, на наш взгляд, лишь

    об одном: дипломатические и торговые контакты русских людей с Византией были взяты древнерусским государством под строгий контроль; киевские власти старались вниматель­но следить за тем, чтобы от имени Руси в Византии не появ­лялись и не действовали нежелательные элементы. Любые сношения с империей отныне становятся прерогативой исклю­чительно великокняжеской власти, а это в свою очередь еще раз говорит о том, что дальнейшее развитие древнерусской государственности нашло отражение и в сфере внешней по­литики 5.

    Существовал еще один аспект этой особой заботы: стро­гий великокняжеский контроль за деятельностью русских миссий и суровые наказания, грозившие тем руссам, которые появлялись в империи на свой страх и риск, сводили до ми­нимума возможность зарождения новых конфликтов между Русью и империей из-за антигосударственных действий в Византии русских караванов. Об этом, в частности, говорит и такое, на первый взгляд незаметное, нововведение в этой части договора, как появление фразы: “Входяще же Русь в градъ, да не творять пакости” б, дополняющей запрещение руссам творить “бещинья” “в селехъ” и “в стране нашей”. Как видим, ужесточение порядков шло именно в этом направ­лении. Одновременно сохраняло свою силу и положение до­говора 907 г. о том, что руссы, пришедшие в Византию “без купли”, т. е. не с торговыми целями, не имели права получать месячину.

    Данные новшества были на руку и Византии, которая тем самым оберегала себя от разного рода случайных и нежела­тельных пришельцев.

    В разделе об обязанностях русского купечества в Визан­тии появляется ограничение насчет масштаба торговых опе­раций с паволоками — дорогими шелковыми тканями: их можно было теперь купить только на 50 золотников. При этом “царев муж” был обязан проконтролировать сделку и опечатать купленные ткани в знак разрешения своей пе­чатью.

    Здесь же говорится, что “руссы” не имеют власти зимо­вать у “святаго Мамы”. Вспомним, что в договоре 907 г. речь шла лишь об ограничении на шесть месяцев получения русскими купцами месячины; послы же “слебное” получали “елико хотяче”. Теперь шестимесячный срок исчезает, зато появляется запрещение проводить зиму в Константинополе, т. е. руссы обязывались завершать и дипломатические пере­говоры, и торговые операции в течение одной навигации.

    Мы не усматриваем в этом факте какого-то ограничения, накладываемого на руссов. Напротив, и здесь, на наш взгляд, речь идет об упорядочении и дипломатических, и торговых контактов, в котором были заинтересованы обе стороны. Трудно утверждать, что по мере развития русской посоль­ской службы, дальнейшей профессионализации древнерусских дипломатов, переводчиков, писцов для Руси было необходимо

     

    и важно сохранить возможность бессрочного их пребывания в империи (“елико хотячи” в договоре 907 г.). Думается, что и в этом смысле договоренность была взаимовыгодной. Вспомним, что в греко-персидском договоре 562 г. относи­тельно посланников и гонцов обеих стран говорится, что “они обязаны оставаться недолго в земле, куда приез­жают” 7.

    Действительно серьезным шагом назад по сравнению с временами 907—911 гг. явилось для Руси исчезновение из общеполитического раздела договора 944 г. пункта договора 907 г. о предоставлении русским купцам права беспошлин­ной торговли в Византии. Историки как-то уж слишком не­посредственно связывают устранение этого пункта с пора­жением русского войска во время похода на Византию в 941 г. Такой прямой связи мы не усматриваем. В период средневековья право беспошлинной торговли купцов одного государства в пределах другого — явление столь же экстра­ординарное, сколь и непродолжительное. Обычно оно вводи­лось в результате особых обстоятельств: либо в целях уста­новления торговых отношений с ранее неизвестным на собственных рынках, но выгодным партнером; либо в виде особой льготы союзнику за обещание оказать важную воен­ную помощь; либо под диктатом военной силы победителя. Затем, однако, вступали в действие экономические интересы купечества страны, предоставившей такое право, и либо сле­довало устранение мирным путем сыгравших свою роль льгот, либо разгорался военный конфликт.

    В данном случае мы не знаем подлинных причин ни пре­доставления Руси подобной льготы в 907 г. (хотя, возможно, здесь сыграли роль и стремление Византии привязать к себе Русь союзными обязательствами — вспомним походы русских войск в Закавказье в начале X в., и военное давление Руси в ходе кампании 907 г.), ни ее устранения в 944 г. (хотя здесь могли сыграть роль и давление византийского купе­чества, и поражение Руси в кампании 941 г.). Не исключено, что одной из причин нового конфликта между Византией и Русью, возникшего где-то во второй половине 30-х го­дов X в., наряду с отказом Византии уплатить дань Руси стала и ликвидация беспошлинной торговли русского купе­чества по аналогии с тем, как на исходе IX в. нарушение империей торговых привилегий болгарских купцов вызвало военные действия со стороны Симеона.

    Статьи, имеющие принципиальный политический и эко­номический характер, дополняются “рядом” по другим аспек­там межгосударственных отношений.

    Статья “Аще ускочить челядинъ от Руси” отражает до­говоренность сторон относительно права руссов приходить в Византию в поисках бежавшей челяди и возвращать ее на Русь. В случае если челядин не будет обнаружен, греки пос­ле клятвы руссов должны заплатить за каждого бежавшего и укрывшегося в империи челядина по две паволоки 8.

    А. А. Зимин считал, что речь идет лишь о челяди, бе­жавшей от прибывших с посольскими или купеческими кара­ванами руссов; он полагал также, что для челядина бежать из Руси в Византию “крайне затруднительно”. В соответст­вии с этим А. А. Зимин дал и перевод статьи: “Если убе­жит челядин от русских, пришедших в страну нашего цар­ского  величества  и   (живущих)   около  святого  Маманта...”

    Между тем текст статьи говорит об ином: “Аще уско-чить челядинъ от Руси, по нъ же придуть въ страну царст­вия нашего, и у святаго Мамы аще будеть да поимуть и”. Здесь речь идет не о той челяди, что бежит от руссов, при­шедших в Византию, а о беглецах из Руси, которые могут появиться у монастыря св. Маманта — места обиталища всех руссов, прибывавших в Византию. Поэтому перевод этой статьи Б. А. Романовым представляется более правильным: “Если убежит челядин у русских, то пусть придут за ним в страну нашу, и если окажется у святого Мамы, то пусть возьмут его”9. Трактовка текста, данная А. А. Зиминым, ограничивает вопрос лишь частными случаями побегов челя­ди на территории самой Византии. Перевод же Б. А. Рома­нова предполагает наличие договоренности по кардинальной межгосударственной проблеме — о выдаче бежавших рабов или феодально зависимых людей из Руси вообще. В пользу более широкого толкования этой статьи говорит и ее непо­средственная связь со следующей статьей, согласно которой Русь должна возвращать в империю бежавших греческих ра­бов   вместе  с  тем  имуществом,   которое  они   унесли   с   собой.

    В этой связи мы не можем согласиться с мнением М. В. Левченко, утверждавшего, что в данной статье речь идет лишь о греках-рабах, бежавших из Руси назад в Визан­тию. М. В. Левченко также несколько ограничивает меж­государственные масштабы договоренности по данному воп­росу. Статья же говорит: “Аще ли кто от людий царства нашего, ли от города нашего, или от инехъ городъ ускочить челядинъ нашь къ вамъ...”, т. е. речь идет о рабах, бежавших от византийцев либо из Константинополя, либо из любого другого города империи на Русь 10.

    Обе эти статьи впервые в отношениях между Византией и Русью отражают в столь обнаженной форме договорен­ность двух феодальных государств по поводу защиты клас­совых интересов феодальной верхушки относительно права на личность и собственность зависимых людей.

    В договоре 911 г. в этом направлении сделан первый шаг: там говорится лишь о возвращении на Русь украденного или бежавшего русского челядина. Контекст этой статьи в грамо­те 911 г. действительно может подсказать вывод о том, что речь шла о краже или бегстве прибывшей со своими госпо­дами в империю русской челяди. На это, в частности, указы­вают слова: “...но и гостие аще погубиша челядинъ и жалу-ють, да ищуть обретаемое да поимуть ё” ", т. е. если купцы

    потеряют челядина, то они обжалуют это, потребуют его возвращения по суду и возвращают его себе в случае обна­ружения. В грамоте 944 г. проблеме придан обобщающий межгосударственный характер, и в этом смысле она отражает дальнейшее развитие отношений между двумя странами. Ин­тересно, что ни в одном известном нам византино-иностран-ном договоре второй половины 1-го тысячелетия не отраже­на подобная договоренность.

    Следующие две статьи договора 944 г. посвящены совме­стным санкциям за имущественные преступления. Если кто-либо из руссов покусится на кражу у греков какого-либо имущества, то будет за это сурово наказан, а если украдет, то заплатит за это имущество вдвойне. В свою очередь и греки за подобное преступление должны были нести такое же наказание. В случае кражи (следующая статья) и руссы, и греки должны не только вернуть украденное, но и опла­тить его цену; а если украденное уже продано, то вор должен заплатить его двойную цену и понести наказание “по закону гречьскому, и по уставоу и по закону рускому” 12. Убийство за кражу (или намерение украсть) на месте преступления, а также тройная плата за украденное, если вор добровольно отдался в руки властей, предусмотренные соглашением 911 г., в новом договоре заменяются более умеренным наказанием, причем вводится понятие “закона греческого” и “устава и за­кона русского”. Таким образом, и здесь грамота 944 г. не просто повторяет соответствующую статью 911 г., а дает ее современную трактовку с учетом эволюции правовых норм как в Византии, так и на Руси 13.

    По-иному выглядят в новом соглашении и статьи о плен­ных. В нем исчезает пункт о выкупе взятых в плен во время военных действий греков, снижается максимальная цена за выкуп пленных византийцев с 20 золотников до 10 и вводит­ся дифференциация цен на пленных греков в соответствии с возрастом от 5 до 10 золотников. Одновременно появля­ется пункт о выкупе русских пленных по 10 золотников, при­чем статья отличает руссов, оказавшихся в рабстве у греков благодаря покупке и в результате военных действий, что возвращает нас к событиям войны 941 г. Каких-либо особых льгот для греков в этих статьях мы не усматриваем, за ис­ключением снижения цены за одного пленного и ее диффе­ренциации 14.

    Новый аспект в договоре 944 г. приобретают статьи воен­ного характера.

    Если в 911 г. имелась лишь одна статья, в которой гово­рилось о военной помощи со стороны Руси Византии и раз­решении руссам оставаться на военной службе в импера­торском войске в качестве наемников, то в договоре 944 г. развернута целая программа военного союза и взаимной помощи 15. Д. Миллер совершенно справедливо отметил, что Русь в договоре 944 г. выступает в статусе полноправного союзника Византии. Эту точку зрения разделяет Г. Г. Литаврин 16. Ясным критерием здесь является определенная дого­воренность относительно помощи сторон друг другу против общих врагов и охраны одной из территорий региона, в ко­тором заинтересованы оба государства.

    Во второй половине 1-го тысячелетия Византийская им­перия неоднократно заключала договоры о союзе и взаимо­помощи с другими государствами. Условия таких союзов были самыми различными и соответствовали интересам сто­рон в тот или иной исторический период. Несколько таких договоров о союзе и взаимопомощи были заключены импе­рией в VI в.

    В 575 г., по сообщению Менандра, военный союз был за­ключен империей с тюрками против Персии; в 578 г.— с ава­рами против склавинов, которые вступили на территорию Византии; в 622/23 г. император Ираклий, по сообщению Феофана, обратился к аварскому кагану с просьбой поддер­жать империю военными силами; в 625/26 г., собирая силы против персидского нашествия, Ираклий запросил у хазар 40 тыс. всадников, обещая в свою очередь дочь в жены ка­гану. Феофан, Михаил Сирийский и другие хронисты сооб­щают, что в Хазарию были посланы богатые подарки 17.

    Неоднократные попытки привлечь к борьбе против бол­гар и арабов империю франков предпринимала Византия в начале IX в., стремясь перевести отношения “мира и друж­бы”, существовавшие между франкскими правителями и Ви­зантией и оформленные соответствующими договорами в VIII в., в русло отношений союза и взаимопомощи. Так, по сообщению западных хроник, в 814 г. император Лев V на­правил к Карлу Великому посольство (которое уже не за­стало его в живых) с просьбой о помощи в борьбе против болгар и “других варварских народов”. Михаил II продол­жает настойчивые попытки вовлечь в союзные отношения Людовика Благочестивого, что ему и'удается. В 824 г. меж­ду Франкской империей и Византией заключается договор о союзе, который через три года, в 827 г., подкрепляется вновь. В 842 г. уже Феофил предлагает Лотарю союз против арабов, а для его закрепления обещает устроить брак своей дочери и наследника франкского престола. В 869 г. Васи­лий I предпринимает безуспешную попытку заключить союз с Людовиком II против арабов и укрепить его браком своего сына и дочери франкского императора    .

    На исходе IX и в начале X в. Византия добивается опре­деленных результатов, привлекая к союзным военным дей­ствиям против Болгарии угров, позднее печенегов. Во второй половине X в. империя пытается привлечь к союзу против сарацин — западных   арабов — державу Оттона  I 19 и  т.  д.

    Эти свидетельства, сохранившиеся в византийских, за­падных и восточных хрониках и описаниях, не исчерпывают всех попыток Византии (как удавшихся, так и безуспешных) привлечь к союзу с империей другие государства и народы. Вместе с  тем,  как справедливо  заметил  Д.  Миллер,  “мы  не

     

    имеем документального подтверждения, которое определенно показало бы, что эти народы берут на себя обязательства по военному вмешательству на стороне империи, к которому определенно призывала Византия” 20. О такого рода союзных действиях (хазар против арабов, угров против болгар и т.д.) сохранились лишь косвенные данные. В этой связи прямое свидетельство договора 944 г. о союзных отношениях Руси с Византией с указанием конкретного региона союзных дей­ствий представляет особый интерес.

    В статье “А о Корсуньстей стране” говорится, что рус­ский князь обязуется не захватывать крымских владений Византии: “Елико же есть городовъ на той части, да не имать волости, князь руский, да воюеть на техъ странахъ, и та страна не покаряется вамъ...”2I Последняя часть этой статьи вызвала разноречивые оценки.

    Д. С. Лихачев считал, что ее смысл не ясен. Во всяком случае он отвел как необоснованное мнение А. А. Шахмато­ва, поддержанное позднее А. А. Зиминым, о том, что речь здесь идет о действиях русских войск, которым должны помочь византийцы, против проявлявших сепаратистские тенденции херсонесцев. М. В. Левченко полагал, что речь в данном случае идет о защите русскими Херсонеса 22.

    Нам думается, что вопрос об определении “страны”, ко­торая не покоряется руссам и для подчинения которой визан­тийцы готовы предоставить им свою военную помощь, сле­дует решать на основе анализа других статей договора 944 г., затрагивающих проблемы взаимоотношений сторон в Крыму и Северном Причерноморье.

    Такой опыт уже был предпринят в отечественной исто­риографии. Еще Н. П. Ламбин и Ф. И. Успенский, анализи­руя договор 944 г., отмечали, что он отражает попытки рус­ских утвердиться в Крыму; что интересы Руси и Византии сталкивались на северных берегах Черного моря, и в част­ности в районах, близлежащих к устью Днепра    .

    Однако исследования этого вопроса не охватывали в со­вокупности всех связанных с данной проблемой статей. Неко­торые из них только на первый взгляд кажутся не имею­щими отношения к делу. Например, статья об обязанностях руссов в отношении греческого судна, потерпевшего кораб­лекрушение. В договоре 911 г. она имела двусторонний ха­рактер. Руссы и греки обязывались оказывать всяческую помощь судам другой стороны, потерпевшим кораблекруше­ние: русским судам — у берегов Византии (“близъ земля Грецкаа”); греческим судам — там, где их могут подобрать руссы (район не указывается). В договоре 944 г. такой дву-сторонности нет. Там говорится лишь о том, что, если руссы найдут   греческое   судно,   выкинутое   где-либо  на   берег,   они не должны причинять ему вред. В случае если что-либо будет взято с такого судна или кто-либо из потерпевших корабле­крушение греков будет обращен в рабство, то провинив­шийся обязан отвечать по “закону руску и гречьску”24. Здесь нет ни слова о прежней обязанности руссов сопрово­дить потерпевшее кораблекрушение судно в безопасное мес­то и оказать ему всяческую помощь, точно так же исчезли и подобные обязанности греков в отношении русских судов. В этом можно усмотреть как след определенной неравноправ­ности Руси, так и отражение признания греками еще раз — вслед за договором 911 г.— Северного побережья Черного моря сферой действия Руси.

    Следующая статья это последнее предположение пол­ностью подтверждает. В ней говорится, что руссы, обнаружив ловцов рыбы из Херсонеса в устье Днепра, не должны при­чинять им никакого зла: “Аще обрящють въ вустье Днепрь-скомь Русь корсуняны рыбы ловяща, да не творять имъ зла никако же” 25. Днепровское устье тем самым молчаливо при­знается в этой статье частично сферой влияния Руси, а права жителей Херсонеса, оказавшихся здесь, защищает лишь дан­ная статья грамоты 944 г., причем никаких санкций за ее нарушение договором не предусмотрено и она остается лишь политической сентенцией 26. Об этом же праве Руси на устье Днепра и примыкающие к нему районы — Белобережье и остров св. Елферия — говорит и статья, запрещающая рус­сам зимовать в этих местах: “И да не имеють власти Русь зимовати въ вустьи Днепра, Белъбережи, ни у святаго Ель-ферья; но егда придеть осень, да идуть въ домы своя в Русь”. Следовательно, до осени руссы имели полное и безо­говорочное право пребывать в этих местах. В данном случае стороны достигли компромисса. Русь сохраняла за собой влияние в этом регионе, но лишалась стратегически важного права оставлять здесь на зиму свои базы, отряды и т. д.2Г

    И наконец, последняя статья, связанная со “страной Кор-сунской”: “А о сихъ, оже то, приходять чернии болгаре и воюють въ стране Корсуньстей, и велимъ князю рускому, да ихъ не пущаеть: пакостять стране его”28. Не вдаваясь в специальный вопрос о том, кто такие “чернии болгаре”29, заметим вслед за В. Т. Пашуто, что в данном случае речь шла о защите Русью не только владений Византии в Крыму, но и своих собственных владений в Северном Причерноморье и  на Крымском  полуострове  (“пакостять  стране его”)30.

    Итак, круг замыкается: статьи грамоты 944 г. совершенно недвусмысленно отражают факт контроля со стороны Руси над Северным берегом Черного моря, районами, примыкаю­щими к Днепровскому устью, а также граничащими с крым­скими владениями Византии31. Мы хотим сослаться на при­веденные выше рассуждения Константина VIII Багрянород­ного о том, как нужно защищать Херсонес, бороться с Хазарией, натравливать печенегов на Русь, на упоминание Львом   Дьяконом   Боспора   Киммерийского   как   территории,

     

    где руссы находили убежище еще при Игоре, и на твердую уверенность Ибн-Хаукаля относительно нападений руссов на пограничные с Византией районы (а таковые имелись лишь в Северном Причерноморье) и с этих позиций подойти к рас­шифровке неясной фразы статьи о “Корсуньстей стране”. По нашему мнению, в ней отражен компромиссный подход сторон к борьбе за данный район. Русь обязалась не напа­дать здесь на владения Византии, однако любые иные ее военные действия в этой “стране” против тех, кто “не пока-ряется” Руси, признаны вполне правомочными. Более того, поскольку эти действия направлены на поддержание безопас­ности и византийских владений, империя обязуется предо­ставить русскому князю в помощь столько воинов, “елико ему будетъ требе”.

    Думается, что вопрос о том, против кого направлена дан­ная статья, кто мог угрожать византийским владениям в Крыму и усилению русского влияния в Северном Причер­номорье, может быть решен только однозначно: речь шла о Хазарии. В. Т. Пашуто высказал на этот счет осторожное предположение, что “договор должен был отразиться на от­ношениях сторон и с Хазарией, и с Булгарией”32. На наш взгляд, вывод может быть более категоричным: данная статья непосредственно говорит о военном союзе Руси и Византии против Хазарского каганата и его союзников. Русь и Хазария были давнишними и исконными врагами. Шаг за шагом освобождались восточнославянские племена из-под ига хазар, каганат стоял заслоном на торговых путях в восточ­ные страны. И чем более крепла Русь, тем ближе подходила она к необходимости устранить своего постоянного и опасного южного соседа. Но до тех пор, пока Византия поддерживала каганат, сделать это было трудно. Выше мы попытались по­казать, как постепенно Русь в Северном Причерноморье и в районах Северного Кавказа и Закавказья берет на себя те функции, которые выполняла по отношению к империи Хаза­рия. Кроме того, необходимо учитывать и резкое обостре­ние отношений Византии и каганата в 30-х годах X в. Теперь договор 944 г. открыл для Руси возможность активных дей­ствий   против  Хазарии   при   поддержке   византийских   войск.

    Договоренность сторон относительно союза и взаимопо­мощи в конкретном районе и против конкретного против­ника (под которым подразумевались не только Хазарский каганат, но и, вероятно, Булгария, буртасы, черные болгары, некоторые народы Северного Кавказа) была подчеркнута и статьей, формулирующей общие принципы союза и взаимо­помощи в отношениях двух государств: “Аще ли хотети нач-неть наше царство от васъ вой на противящаяся намъ, да пишемъ къ великому князю вашему и послетъ к намъ, елико же хочемъ: и оттоле уведять ины страны, каку любовь имеють грьци съ русью”33. Обязательства Руси по предо­ставлению военной помощи Византии в борьбе с ее против­никами  нельзя  рассматривать  изолированно  от  обязательств

     

    империи по оказанию помощи Руси в районе Северного При­черноморья: это — звенья одной цепи. Таким образом, союз­ные отношения между Византией и Русью и обязательства союзников относительно военной помощи друг другу учиты­вали их конкретные внешнеполитические и военные интересы, отражали компромиссный и взаимовыгодный подход к спор­ным территориальным вопросам, попытки найти в спорных территориях основу для совместной их защиты от третьей стороны.

    А теперь вернемся к пессимистическому выводу Д. Мил­лера о том, что сведения в источниках о византино-иност-ранных договорах и другие документы не дают возможности проследить, как реализовывались союзные обязательства сторон. Мы не можем разделить этот пессимизм примени­тельно к русско-византийским отношениям. Через год после заключения соглашения 944 г. русское войско ударило в об­ход хазарской территории по мусульманскому Закавказью. В 949 г, 629 русских воинов на девяти судах участвовали в экспедиции византийской армии против критских арабов. В 954 г. руссы вместе с союзными империи болгарами и армянами сражались на стороне Византии в битве с войсками сирийского эмира. В 960—961 гг. руссы вновь участвовали на стороне Византии в борьбе за Крит. В 964 г. русский отряд принял участие в экспедиции греческого флота против сицилийских арабов. Думается, что во всех этих случаях русские отряды выступали в качестве союзных войск, а не как наемники, так как, по верному замечанию В. Т. Пашуто, окрепшая государственная власть на Руси “взяла полностью контроль за службой русских подданных в других странах, поэтому статья договора 911 г. о службе добровольцев боль­ше не фигурирует” 34.

    В. М. Бейлис также убедительно показал, что известное сообщение ал-Мас'уди от 954—955 гг. в “Книге предупреж­дения и пересмотра” о том, что “вошли многие из них (рус­сов.— А. С.) в настоящее время в общность Ар-Рум (Ви­зантийской державы), подобно тому как вошли ал-Арман (армяне) и ал-Бургар (болгары)”, и о размещении руссов (как и болгар, армян, печенегов) гарнизонами “во многих из своих крепостей, примыкающих к границе аш-Шамийа (сирийской)”, означает не что иное, “как простое подтверж­дение известного факта русской военной помощи Византии” 35. В пользу этого мнения говорит и появление руссов в одном ряду с союзниками Византии того времени — болгарами и войсками вассальной Армении.

    Договор 944 г., как видим, развязал Руси руки в борьбе с Хазарским каганатом. И едва внутренние условия Руси созрели для открытого противоборства со старым соперни­ком, удар был нанесен. Почему пришлось ждать для этого 20 лет? Промедление могло быть связано с рядом известных нам обстоятельств: гибелью Игоря в борьбе с древлянами, охлаждением  русско-византийских отношений  в  957—959 гг.

     

    Но едва трудности миновали и Святослав Игоревич сумел собрать достаточно военных сил для решительного наступле­ния на хазар, участь каганата была решена. Заодно был нанесен удар по Волжской Булгарии и землям буртасов — союзников Хазарии. Византийская империя при этом не ше­вельнула  пальцем   в   защиту  своих  прежних   союзников.

    Так в огромном регионе — от Северного Причерноморья и Поволжья до сирийской границы, от Каспийского побе­режья до Сицилии — в течение по меньшей мере двух десят­ков лет реализовывались условия русско-византийского воен­ного союза36. Ежегодная выплата Византией дани Руси на­ряду с союзными обязательствами империи, с одной стороны, и русские военные обязательства — с другой, являлись той опорой, на которой держался и успешно действовал в течение долгих лет этот военный союз.

    Большое внимание грамота 944 г. уделяет уголовно-право­вым и имущественным вопросам, развивая и дополняя в этом отношении соглашение 911 г.

    Специальная статья посвящена вопросу о наказании под­данных империи, совершивших проступки на территории, подведомственной юрисдикции Руси. В этом случае преступ­ник должен получить наказание “повеленьемь царства наше­го”. Что касается наказания русса или грека за убийство, то здесь перестает действовать это право экстерриториально­сти: “...держимъ будеть створивый убийство от ближних убьенаго, да убьють и”37, что указывает на близость трак­товки этого вопроса к Русской Правде38. Эти же нормы подтверждены и в следующей статье, где говорится об иму­щественной ответственности убийцы, в случае если ему удаст­ся бежать; но смерть все равно грозит ему в случае поимки.

    Практически в договоре 944 г. повторяется статья грамо­ты 911 г. о наказаниях за побои39.

    Как заметил еще Д. Я. Самоквасов, из договора 944 г. выпали имеющиеся в соглашении 911 г. условия о недейст­вительности оправдательной присяги при наличии явных до­казательств виновности обвиняемого; о сохранении права жены убийцы на имущество, принадлежащее ей по закону; о порядке охраны и передачи наследникам на Руси имуще­ства руссов, умерших на службе в Византии, а также о вы­даче на Русь беглых должников40. В нашу задачу не входит анализ вопроса, сохранили или нет свое действие эти статьи. Собственно говоря, ответить на него практически невозмож­но. Судя по серьезным коррективам, внесенным авторами грамоты 944 г. в другие статьи, и по появлению в этом доку­менте совершенно новых мотивов во взаимоотношениях двух стран, прежние статьи 911 г. ушли в вечность. Это можно объяснить тем, что статья о недействительности оправда­тельной присяги отражала уже архаическую судебную прак­тику и в ней не было необходимости; жена убийцы теряла право на свое имущество в связи с возможным ужесточением борьбы  против серьезных уголовных  преступлений.  Ответственность беглых должников могла регламентироваться торго­выми  установлениями  и  принятой  торговой  практикой.

    Анализ договора 944 г. и его сравнение с ранними рус­ско-византийскими соглашениями показывают, что его содер­жание вполне соответствовало новому уровню переговоров о его заключении, составу посольства, характеру дипломати­ческого представительства Руси: это было совершенно новое всеобъемлющее политическое соглашение. Конечно, оно под­тверждало и возобновляло отношения “мира и дружбы”, утвержденные между Византией и Русью в 907—911 гг., со­хранило все те нормы политических, торговых, международ­но-правовых отношений между странами, которые оказались жизненными и через 30 лет после переговоров в начале X в. Но вместе с тем перед нами не дополнение и развитие согла­шения 911 г., а совершенно самостоятельный политический межгосударственный договор о мире, дружбе и военном сою­зе, отразивший уровень политических и экономических отно­шений между Византией и Русью в середине X в. Он сочетал в себе многие аспекты соглашений империи с другими госу­дарствами и включал статьи и политического, и торгового, и военного, и юридического характера; объединил в себе “мир” 907 г. с “миром-рядом” 911 г. По существу русско-византийский договор 944 г. не только стал новым важным шагом вперед в отношениях между двумя странами, но и отразил крупный сдвиг в развитии древнерусской государст­венности и соответственно древнерусской дипломатии.

    История взаимоотношений Византии с другими соседни­ми государствами во второй половине 1-го тысячелетия н. э. не знает (за исключением греко-персидского договора 562 г.) столь масштабного и всеобъемлющего соглашения, как дого­вор 944 г., и не случайно он явился прочной основой взаимо­отношений между двумя государствами на долгие годы.

    Мы не рискнули бы сказать, кому был выгоден этот дого­вор, и считаем, что сама подобная постановка вопроса непра­вомерна. Он взаимовыгоден, точно так же как отдельные его статьи наполнены духом компромисса. Несомненно, что Русь подтвердила свой политический и торговый статус в Визан­тии и хотя потеряла важное право беспошлинной торговли, но приобрела положение союзника империи, добилась офици­ального признания империей своего влияния на Северных берегах Черного моря, и в частности в устье Днепра. В свою очередь Византия, пойдя на важные уступки относительно утверждения Руси в этом районе, заручилась ее поддержкой в деле охраны своих владений в Крыму и получила сильного союзника в борьбе с внешними врагами, и в первую очередь с арабами.

    Некоторые историки считали, что договор отразил лишь интересы Византии, что в документе слышен лишь ее голос, зафиксированы только обязательства Руси и отсутствуют обязательства империи. Но это не так. При анализе каждой статьи  договора  следует  обращать   внимание  не  на  внешние ее признаки — кому что запрещалось и кому что позволя­лось, а на внутреннее содержание, рассматривать ее с точки зрения того, какой стороне была действительно выгодна ее реализация. Так, мы попытались показать, что внешнее ужесточение порядка прихода в Византию русских послов и купцов (предъявление императорским чиновникам в качестве удостоверений великокняжеских грамот вместо прежних пе­чатей) отвечало прежде всего интересам крепнущей государ­ственной власти на Руси, поставившей под свой контроль систему отношений с империей. В этом же направлении ведет, как заметил В. Т. Пашуто, и исчезновение из договора 944 г. статьи 911 г. о разрешении служить в Византии русским наемникам.

    Обоюдные права и обязанности связывают Русь и Визан­тию относительно порядка пребывания русских посольских и торговых миссий в империи. Византия предоставляет слеб-ное и месячное, снаряжение на обратную дорогу, обеспечи­вает охрану русских людей. В свою очередь руссы обязуют­ся соблюдать благопристойное поведение на территории им­перии, порядок прохода в Константинополь и торговли там, покинуть Византию с наступлением зимы.

    Взаимный характер носят обязательства и по другим статьям. Так, Русь обязана выдавать бежавших греческих рабов, но и Византия несет такие же обязательства в отно­шении бежавшей в империю русской челяди. Следующие две статьи возлагают на Русь и Византию равные обязанности по наказанию виновных в умысле на кражу и в самой краже: “Аще ли кто покусится от Руси взяти что от людий царства нашего, иже то створить, покажненъ будеть вельми... аще створить то же грьчинъ русину, да прииметь ту же казнь... Аще ли ключится украсти русину от грекъ что, или грьчину от руси...” Одинаковые обязательства стороны несут и отно­сительно выкупа пленных: “Елико хрестеянъ от власти нашея пленена приведуть русь... Аще ли обрящутся русь работаю­ще у грекъ, аще суть пленьници...” Равная ответственность на обеих сторонах лежит, “аще убьеть хрестеянинъ русина, или русинъ хрестеянина...”, хотя греки выговорили себе, как уже отмечалось, право экстерриториальной юрисдикции при разборе иных проступков своих подданных41. В равной мере стороны отвечают за побои, нанесенные их подданными Дру­гим людям.

    Но особенно ярко равные и взаимовыгодные обязатель­ства как Руси, так и Византии отражены в статьях о военном союзе. Русь обязуется не нападать на византийские вла­дения в Крыму, отражать натиск на Херсонес “черных бол­гар”. Византия обязуется предоставить Руси военную по­мощь по первой просьбе русского князя для противоборства Руси с противниками в этом регионе. В свою очередь Русь дает обязательство оказать империи военную помощь против ее врагов по письменному обращению императора. Мы не усматриваем   здесь   проявлений   ни   одностороннего   интереса Византии, ни “нового соотношения сил” в ее пользу (Б. Д. Греков), ни “диктата” Руси со стороны империи (М. И. Артамонов), ни политического преимущества, достиг­нутого исключительно одной Русью. Думается, что в данном случае правы те историки (М. С. Грушевский, А. В. Лонги-нов, А. Боак, М. В. Левченко, В. Т. Пашуто, Д. Миллер), которые считают, что соглашение носило равноправный и обоюдовыгодный межгосударственный характер. Эта равно-правность договора и его двусторонние обязательства явля­ются весьма веским аргументом против взгляда на данное соглашение как на тип императорского хрисовула. Да и со­ставляющие соглашение разделы вряд ли свидетельствуют в пользу императорского пожалования.

    Действительно, документ как бы состоит из трех частей. В протоколе и политической преамбуле, а также в заклю­чительной части грамоты берут слово русские послы. Статьи соглашения идут от имени Византии. В первой части руссы дают характеристику состава посольства, торжественно за­являют, от кого и ради какой цели они присланы — “створити любовь... на вся лета, донде же съяеть солнце и весь миръ стоить”. Здесь же содержится обращение к богам: креще­ной Руси — к христианскому, некрещеной — к языческому богу Перуну, которые осудят “на погибель въ весь векъ в будущий”, если кто-либо “от страны руския” посмеет “разру-шити таку любовь”; к тому же нарушители договора будут “посечени... мечи своими” и окажутся “раби въ весь векъ в будущий”. В заключении приводится текст клятвы, утверж­дающий договор. Русские христиане клянутся церковью св. Ильи и “честнымъ крестомъ”; и “харатьею сею” клятва произносится в соборной церкви Константинополя. Смысл клятвы в том, что руссы обязуются “хранити все, еже есть написано на ней (грамоте.— А. С), не преступити от него ничто же...”. Отступникам грозит наказание от бога, обра­щение в рабство, гибель от собственного оружия. “Некреще­ная Русь” клянется по языческим обычаям на своем оружии соблюдать все, что написано “на харатьи сей, хранити от Игоря и от всехъ боляръ и от всех людий от страны Руския въ прочая лета и воину”42. И здесь преступившего клятву ждет наказание от Перуна и гибель от собственного ору­жия.

    Принципы составления грамот 911 и 944 г. во многом сходны. В 911 г. Русь также берет слово в начале грамоты, где представляется посольство, излагается его цель, дается клятва в верности договору, а затем следует изложение ста­тей. В заключении, как и в 944 г., дается информация о методе составления грамоты, способе ее утверждения как посольством, так и византийским императором, а затем идет клятва русского посольства соблюдать “уставленых главъ мира и любви” и сообщается об утверждении грамоты импе­ратором. Эта схема лишь в более развернутом виде повто­рена, как видим, и в договоре 944 г.

     

    Если мы обратимся к единственному известному нам раз­вернутому византино-иностранному соглашению — греко-пер­сидскому договору 562 г., то заметим, что и там, несмотря на наличие сакры, отдельной грамоты, утверждающей от имени монархов заключенный мир, в конце договора поме­щена особая статья, содержащая клятву сторон в верности договору, как сделано и в соглашениях 911 и 944 гг.43

    Но основной аргумент в пользу цельности документа 944 г. кроется, конечно, не в этих аналогиях, а в его содер­жании.

    “Клятвенно-верительная грамота”, о которой писал С. М. Каштанов, замечательным образом связана с текстом статей, образует с ним единое и неразрывное целое. “Мы же свещание се написахомъ на двою харатью”,— отмечается в заключительной части грамоты, т. е. результат переговоров, статьи договора, которые якобы искусственно присоединены к “клятвенно-верительной грамоте”, составляют, как указы­вается здесь, органическую часть всего документа. Далее дается характеристика этих двух “харатей”. “...Едина харатья есть у царства нашего,— говорят в конце греки,— на ней же есть крестъ и имена наша написана, а на другой послы ваша и гостье ваша”. Для чего же составлялись два аутентичных экземпляра грамоты: одна — идущая от греков и, видимо, на­писанная на греческом языке, другая — идущая от Руси и написанная на русском языке? По-видимому, для того, чтобы каждая из сторон приняла присягу на грамоте, идущей от имени своей страны. “А отходяче послом царства нашего да допроводять къ великому князю рускому Игореви и к лю-демъ его; и ти приимающе харатью, на роту идуть...”, причем и христиане, и язычники клянутся не только своими святы­нями, но и “харатьею сею”. А далее еще раз сказано, что если русские христиане или язычники преступят “еже есть писано на харатьи сей”, то их ждет наказание от христи­анского бога и от Перуна. Наконец, в последней фразе документа подчеркивается, что если Игорь утвердит своей клятвой договор-“миръ”, то пусть “хранить си любовь пра­вую” 44.

    Таким образом, в так называемой клятвенно-верительной грамоте русского посольства четырежды говорится о “ха­ратье”, “мире”, т. е. о документе в целом, включающем и статьи договора, и “клятвенно-верительный текст”. Об этом же говорится и в заключительной части текста, “идущего от греков”; упоминаемый там экземпляр грамоты, где напи­саны имена русских послов и гостей,— это текст, идущий от имени Руси. Тем самым по своей структуре договор 944 г. сходен с договором 911 г. Однако уровень оформления со­глашения 944 г. значительно выше, точно так же как на более высоком межгосударственном уровне были проведены предварительные переговоры (в Киеве и Константинополе), более многочисленным и пышным был состав русского по­сольства,  более  всеобъемлющим  и  масштабным  стало  содержание договора. Русские послы, как это следует из лето­писной записи, “водили суть царе... роте” на том экземпляре грамоты, что шла от греков. В летописном тексте договора нет указаний об утверждении соглашения византийским им­ператором, что дало повод А. В. Лонгинову предположить, что окончательная выработка договора совпала по времени с присягой на документе греческого императора, поэтому факт этот и был опущен в самом тексте45. Мы же полагаем, что он сохранился в тексте грамоты, идущем от греков. В данном же документе — тексте, идущем от русской сторо­ны,— он был лишним. В свою очередь византийское посоль­ство приняло клятву Игоря на тексте грамоты, идущей от Руси. Красочно описывает автор “Повести временных лет” эту процедуру. Утром Игорь призвал к себе послов и вме­сте с ними отправился на холм, где стояла статуя Перуна; к его ногам руссы сложили свое оружие, щиты, золото. Здесь Игорь совершил обряд присяги. Руссов-христиан ви­зантийские послы водили к присяге в соборную церковь св. Ильи 4б.

    В соответствии с принятой международной практикой Игорь устроил византийскому посольству точно такой же официальный “отпуск” с вручением подарков, какой был орга­низован, согласно летописному тексту, русскому посольству в Константинополе в 911 г. Послов одарили традиционными русскими товарами — мехами, воском, челядью. Но на этом история заключения договора еще не закончилась: по воз­вращении на родину византийское посольство было принято императором и доложило ему о визите в Киев, о “речах” Игоря и, видимо, о процедуре принесения присяги русским великим князем и его людьми.

    Но как быть с фактом различного исходного адреса от­дельных частей грамоты 944 г. (начало и конец—от имени Руси, основная часть — от имени Византии)? Во-первых, не­обходимо иметь в виду уже приводившееся нами наблюдение К. Неймана о том, что нередко иностранные посольства спе­циально требовали, чтобы текст отдельных наиболее важных договорных статей шел непременно от имени византийского императора. И в данном случае не исключена такая возмож­ность. Во-вторых, вероятен и факт сохранения при переводе грамоты на русский язык или при составлении ее русского оригинала той редактуры текста, которая была дана греками своему экземпляру грамоты, т. е. идущему от имени Визан­тии. В-третьих, следует обратить внимание на имеющуюся в данном случае непоследовательность изложения текста от имени Византии. В статье о возвращении из империи бежав­шей русской челяди неожиданно берет слово Русь. В историо­графии этот факт обычно расценивается как пример путаницы с притяжательными местоимениями: вместо “ваши” ошибоч­но поставлено “наши”. Но так ли случайна эта “путаница”? Обратимся еще раз к данной статье. В ней говорится, что если   бежавшего   челядина   на   территории   Византии,   в   том

     

    числе у св. Маманта, не найдут, то “на роту идуть наши хрестеяне Руси по вере ихъ, а не хрестеянии по закону свое­му, ти тогда взимають от насъ цену свою...”. Русская сторо­на, как видим, говорит о себе в первом лице — “наши хре­стеяне Руси...”. Причем здесь особо подчеркивается русская принадлежность идущих “на роту” христиан и язычников и как результат этого особого акцента появляется первое лицо применительно к Руси. Так что наблюдение К. Неймана по­лучает дополнительное подтверждение и в этом случае. Упот­ребление первого или третьего, лица в подобном договоре зависит от политических акцентов, от того, что каждая из сторон хочет подчеркнуть в том или ином контексте.

    Мимо исследовательского взгляда прошло и то обстоя­тельство, что помимо данной статьи, идущей от имени Руси, ряда статей, идущих от имени Византии, в договоре имеется немало статей, где и о Руси, и о Византии говорится в треть­ем лице, что еще раз подчеркивает неоднозначный характер представительства сторон, от имени которых идет та или иная статья.

    Думается, в данном случае мы имеем не какой-то особый текст, идущий от греков, а неотъемлемую составную часть всего договора. Клятвенно-верительная грамота русской сто­роны, как и в случае с соглашением 911 г., входит в договор 944 г. органической составной частью. В целом же грамота 944 г. составлена и утверждена по тем же международным дипломатическим канонам, что и равноправный межгосудар­ственный договор 562 г., а также соглашение 911 г. Экземп­ляр, занесенный в летопись, представляет собой не компо­новку из отдельных кусков разных грамот, а единый доку­мент, идущий от русской стороны к грекам. Там, где вопрос касается исключительно компетенции русской стороны, он и идет от имени Руси; там же, где руссам выгодно под­черкнуть обязательства, согласие, позицию Византийской империи, текст идет от имени греческой стороны, что не ме­няет сути дела, но как бы накладывает на греков дополни­тельные моральные обязательства.

    В пользу мнения о том, что перед нами текст, идущий от Руси в целом, включая и статьи договора, говорит заклю­чительная фраза документа: “Да аще будеть добре устроилъ миръ Игорь, великий князь, да хранить си любовь правую”. Она связывает утверждение “мира” и его соблюдение лишь с именем русского князя, что характерно при выработке двух аутентичных грамот: вторая из них, идущая от греков, долж­на была иметь точно такую же концовку, где говорилось об утверждении грамоты византийским императором.

    Оригинал текста, включенного в летопись, был, видимо, доставлен византийским посольством в империю, а копия осталась в киевском великокняжеском архиве. Точно так же оригинал греческого текста должен был остаться в Киеве, а копия текста, идущего от греческой стороны, должна была храниться   в    императорской    канцелярии.    Вряд   ли    можно

    согласиться с мнением о том, что перед нами русский пере­вод греческого текста, врученного византийским посольством Игорю. В этом случае вся клятвенно-верительная часть долж­на была бы идти от имени Византии.

    Таким образом, впервые в своей истории Русь заключила развернутый   межгосударственный   политический   равноправ­ный договор о мире, дружбе и военном союзе, кото­рый подкреплен конкретными статьями в других сфе­рах   взаимоотношений    двух   стран   и   выработка которого   с   момента   начальных   переговоров до их завершающего этапа — утвер­ждения договора и обмена договор­ными грамотами — прохо­дила  на  самом  высоком  для

    того времени уров­не   отношений    Визан­тийской импе­рии с иностранным государством.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.