1. ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ И ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29. > 

    1. ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ И ИСТОРИОГРАФИЯ ВОПРОСА

    В 941 г., согласно греческим источникам — “Житию Васи­лия Нового”, хронике продолжателя Георгия Амартола, со­общению кремонского епископа Лиутпранда, а также русским летописям1, последовавшим за греческими сообщениями2, но­вая русско-византийская распря надолго нарушила ход мир­ных отношений между двумя странами. Новый мир был за­ключен лишь в 944 г.

    В “Житии Василия Нового” говорится, что болгары и стратиг Херсонеса сообщили в Константинополь о движении русской рати, Руссы вошли в пределы империи, повоевали ее земли вплоть до Пафлагонии (Малая Азия), жестоко разоряя все на своем пути. Подошедшее с востока 40-тысяч­ное войско доместика Памфира, армии патрикия Фоки из Македонии и стратига Феодора из Фракии потеснили руссов, и те, погрузившись в ладьи, “отбегоша”. Затем последовало морское сражение, в котором греки пожгли русские суда “гре­ческим огнем”. Часть руссов сгорела, часть утонула в море, оставшиеся в живых двинулись обратно, но по дороге многие из них заболели “от страшного расслабления желудка” и умерли. Добравшиеся до Руси поведали сородичам о тяжких испытаниях, выпавших на их долю 3.

    Продолжатель Георгия Амартола повествует, что руссы в середине июня прибыли к греческим берегам на 10 тыс. су­дов и что в составе русского флота были и “скеди, глаголем, от рода варяжска”, т. е. суда варяжского происхождения. Руссы вошли в Босфор и здесь, на ближних подступах к ви­зантийской столице, у местечка Иерон, были встречены гре­ческими кораблями, применившими “огнь”. Флот Игоря по­терпел поражение, после чего оставшиеся русские корабли отошли в сторону Малой Азии. Лишь в сентябре греческим полководцам удалось вытеснить руссов из Малой Азии, и они были разбиты во втором морском сражении, когда пытались уйти от преследовавших их греков 4.

    Лиутпранд весьма краток в своем сообщении, но и он отмечает тяжкое положение Византии и огромные усилия, которые пришлось предпринять империи по отражению рус­ского нападения. Византийский флот в это время ушел на борьбу с арабами, и грекам пришлось практически формиро­вать флот заново, возродив к жизни уже заброшенные суда. Все   решила   морская   битва,   где   греки   применили   огонь5.

    “Повесть временных лет” также сообщает, что в 941 г. на 10 тыс. судов “иде Игорь на Греки”. Болгары подали весть в Константинополь о движении русской рати. Пока Византия собирала силы, руссы повоевали “Вифиньские страны”, опу­стошили и пленили земли по “Понту” вплоть до Пафлагонии, учинили разгром пригородов Константинополя, расположен­ных на берегах Босфора, жестоко расправились с полоненным населением.  В  ожесточенных боях на  суше  и  на  море  руссы

     

    были    разбиты    подошедшими    из    провинции     войсками   и “възъвратишася въ свояси” 6.

    Русская летопись, смягчая рассказ о поражении Игорева войска, передает его весьма близко к тексту жития. Однако и “Повесть временных лет”, и “Новгородская первая лето­пись” не сообщили о факте разгрома русских у Иерона сразу же по прибытии их к Константинополю, обошли молчанием историю последующей длительной и упорной борьбы части русской рати против греков в Малой Азии вплоть до сен­тября и представили всю кампанию таким образом, что пора­жение Игорева флота от “греческого огня” якобы явилось завершением похода.

    Н. Я. Половой и особенно Я. Н. Щапов убедительно показали смысл упорного отстаивания русскими летописцами иной, отличной от данных греческих хроник версии похода. Они включили в летописи официальную, княжескую концеп­цию похрда (Я. Н. Щапов), которая была, вероятно, создана еще в X в. и в рамки которой не укладывался факт бегства Игоря на родину с частью войск, в то время как значитель­ная часть русских сил продолжала воевать в Малой Азии7.

    Последующее изложение событий — рассказ о втором по­ходе Игоря против Византии — и текст русско-византийского договора 944 г. сохранились лишь в составе “Повести вре­менных лет”8, хотя отзвуки двух походов Игоря на греков, как мы об этом писали выше, имеются и в “Новгородской первой летописи”. Договор 944 г., не вызвав в историогра­фии столь бурных и бескомпромиссных споров, как прежние дипломатические соглашения Руси с Византией, тем не менее породил в исторической науке немало спорных проблем, ги­потез, домыслов.

    В отечественных исторических трудах XVIII — первой половины XIX в. история двух походов Игоря против Ви­зантии и заключения русско-византийского договора 944 г. излагалась в основном информативно, в полном согласии с летописными данными9. Но уже в то время в некоторых работах наблюдается стремление исследовательски подойти к решению неясных аспектов событий 941—944 гг. Так, В. Н. Татищев попытался обосновать причину новой русско-византийской распри, отметив, что Игорь двинулся на греков потому, что те “не хотели положенного со Ольгом платить”. М. М. Щербатов высказал мысль, что инициатива перегово­ров в 944 г. исходила от Игоря, о чем говорит посылка рус­ского посольства в Константинополь; статьи же договора 944 г. лишь подтверждали “прежние, учиненные при Олеге с прибавлениями”. И. Н. Болтин не согласился с подобной трактовкой договора 944 г. и заметил, что он представляет собой фактически иное соглашение, в нем много новых статей    .

     

    В начале XIX в. А. А. Шлецер, верный своей “скептиче­

    ской” концепции русско-византийских договоров X в., попы­

    тался бросить тень фальсификации и на договор 944 г.

    Аргументы Шлецера и здесь не новы: молчание о договоре

    иных источников, кроме “Повести временных лет”, и в пер­

    вую очередь византийских хроник; странный беспорядок,

    который он обнаружил в статьях соглашения; “темный

    текст”, которым мы обязаны “глупости и небрежности

    писцов” ".             -

    Однако сомнения Шлецера не нашли поддержки у отече­ственных историков XIX в. Н. М. Карамзин поверил ле­тописи и заметил, что отношения между Византией и Русью нарушились лишь после 935 г., так как в этом году русские воины еще участвовали в экспедиции греческого флота на Запад '2.

    Г. Эверс рассматривал договор 944 г. (как и 911 г.) в плане общего развития дипломатических норм X в. Он отме­тил, что обоим договорам предшествовали предварительные на их счет соглашения. Такие переговоры с Игорем в Киеве провели греческие послы, отправленные на Русь Романом I Лакапином, а уже в Константинополе был заключен “фор­мальный мирный договор”, оформление которого проходило по той же международной схеме, что и оформление соглаше­ния 911 г. Однако в 944 г. “вводятся говорящими и предла­гающими условия одни только греки”, именно они, как побе­дители, предписывают условия, и соглашение 944 г. отражает лишь интересы Византии; оно было дополнением к “главно­му договору” — 911 г. Повторяющиеся статьи, которые оста­вались в силе, не вошли в соглашение 944 г. 13

    Н. А. Лавровский, как и Г. Эверс, считал, что договор 944 г. явился отражением развития международной дипло­матической практики того времени, но обратил внимание на некоторые особенности этой грамоты. Она не отличается такой точностью, как акт 911 г.: во вступлении и заключении говорит русская сторона, а весь постатейный текст идет от имени греков.

    Лавровский отметил и меньшее число грецизмов в тексте соглашения, и — в отличие от Шлецера — больший порядок слов в предложениях, что, по его мнению, свидетельствует либо о более богатом опыте составителей и переводчиков договора, либо о том, что он являлся дополнением к акту 911 г., который был составлен наскоро. Именно поэтому в нем нет жестких формальностей строгого перевода, язык его прост и естествен 14.

    С Г. Эверсом не согласился В. В. Сокольский, отметив­ший, что соглашение 944 г. нельзя считать дополнением к акту 911 г., что оно носит совершенно самостоятельный ха­рактер, так как в его состав целиком вошли статьи прежних договоров, статьи же, не включенные в договор 944 г., сле­дует, по его мнению, считать не сохранившими силу и отме­ненными 15.

     

    И. И. Срезневский также оценивал договор 944 г. как стереотипное международное соглашение. Он был первона­чально писан по-гречески, а затем переведен на русский язык, что в известной степени ограничивало проявление русского языкового элемента в тексте договора. Многие термины до­говоров И. И. Срезневский считал переводными, а к чисто русским относил лишь те, которые повторялись в других русских памятниках 16.

    Большое внимание уделил документу С. А. Гедеонов. Вслед за Г. Эверсом и Н. А. Лавровским он рассматривал его с точки зрения международной дипломатической системы, но выявил и некоторые особенности памятника. Отразивший­ся в летописи текст, полагал С. А. Гедеонов, представляет собой греческую копию с экземпляра, идущего от Руси к грекам, и болгарский перевод экземпляра, идущего от греков к Руси. Объединение летописцем двух разных грамот и составило, по его мнению, соглашение 944 г.; об этом говорит тот факт, что в начале и конце договора говорит Русь, а вся конкретная   часть  акта  излагается  от  имени  Византии17.

    Д. И. Иловайский попытался определить причину русско-византийского конфликта 941 г., предположив, что она за­ключалась в начавшейся борьбе Руси и Византии за Болга­рию, где в это время происходили междоусобия. Он полагал, что причина столкновения могла возникнуть и из-за проти­воречий в Крыму. Что касается договора 944 г., то, по мне­нию Д. И. Иловайского, “подтверждение Олеговых догово­ров” сочеталось в нем с рядом' новых условий, в частности о “Корсунской стране”. “Очевидно, предприимчивый Игорь, — замечает историк, — успел распространить русское господство в этом крае...” 18

    С. М. Соловьев считал, что договор лишь подтвердил краткие, может быть изустные, условия, заключенные на Дунае тотчас после окончания похода. Он был не так выго­ден для Руси, как договор 911 г.: “...ясно виден перевес на стороне греков; в нем больше стеснений, ограничений для русских” 19.

    В. И. Сергеевич согласился с тем, что договор 944 г. был создан по образцу других международных дипломатических документов раннего средневековья. Используя сравнительно-исторический метод, он сопоставляет русско-византийские договоры 911, 944, 971 гг. с крестоцеловальными грамотами русских князей более позднего времени, а также с сакрой греко-персидского договора 562 г. Грамоту 944 г. он считает

    первым таким русским документом    .

    Принципиальная позиция А. Димитриу о русско-визан­тийских договорах изложена выше. Соглашение 944 г. он рассматривал как вид императорского хрисовула, однако полагал, что сам хрисовул не сохранился, а до нас дошла лишь отдельная хартия, идущая от русской стороны к грекам. Договор 944 г. А. Димитриу трактовал как выгодный для империи. Он подчеркивал, что текст этого документа проще

     

    и   понятнее,   чем   текст   соглашения   911   г.,   и   объяснил   это более высоким уровнем перевода21.

    Д. Я. Самоквасов первым высказал мнение о договоре 944 г. как о равноправном и взаимовыгодном, подтвердившем и обновившем соглашение 907 г., Это обновление он усматри­вал в ряде дополнительных — по сравнению с договорами 907 и 911 гг. — статей; те же их статьи, которые в документе 944 г. были опущены, продолжали, по его мнению, действо­вать без изменения. Одним из основных аргументов в пользу такого предположения Д. Я. Самоквасов считал молчание источника о возобновлении уплаты Византией ежегодной дани — “укладов” Руси, как это явствует из летописного текста под 941 г.: если продолжает действовать Статья об уплате дани — “укладов”, не обозначенная в договоре 944 г., то это указывает на возможное действие иных опущенных статей 22.

    А. В. Лонгинов считал, что соглашение 944 г. построено на тех же принципах, что и договор 911 г.: ему предшество­вали предварительные переговоры, как и при заключении соглашения 911 г.; были выработаны две аутентичные хар­тии, идущие от греческой и русской стороны; налицо совпа­дение вступительной и заключительной части документов, где слово берет русская сторона; окончательная редакция договора, как и в 911 г., проведена в Византии, которая явля­лась инициатором заключения соглашения; одинаково и оформление договоров: в Киев для ратификации был достав­лен дубликат хартии, идущей от греков, с переводом его на русский язык, а подлинник остался в Константинополе. Рус­ские присягали на идущем от русской стороны тексте, кото­рый и сохранился в княжеском архиве. Сам же договор 944 г., по мысли А. В. Лонгинова, является подтверждением соглашения 907 г. Это двусторонний, равноправный договор. Как и Д. Я. Самоквасов, А. В. Лонгинов считал статьи прежних договоров, не включенные в это соглашение, дей­ствующими. Сравнивая договор 944 г. с дипломатическими актами XII—XIII вв., он отметил, что в нем прослежива­ются некоторые международные стереотипы, указывающие на общность этого документа с памятниками восточноевро­пейской дипломатии раннего средневековья 2 .

    Д. М. Мейчик, разбирая правовые основы договоров 911 и 944 гг., признал, что они выразили синтез русского и ви­зантийского права при руководящей роли греческого элемен­та, отразили в основном направляющее значение византий­ской дипломатии и круг ее “нравственных чувств и юриди­ческих понятий”. В договорах 911 и 944 гг. он увидел неумелую попытку руссов овладеть незнакомыми им дипло­матическими понятиями и категориями

    А. А. Шахматов рассматривал договоры 911 и 944 гг. как результат компиляторской работы летописца. И на гра­моту 944 г. он перенес свой метод анализа в связи с исследо­ванием формулы “Равно другаго свещанья...”, идущей в нача-

     

    ле документа. А. А. Шахматов считал, что на основании этих слов летописец и создал искусственно версию о появле­нии византийских послов в Киеве и посылке русского посоль­ства в Константинополь. “Сознательная переделка” текста о событиях 944 г. и самого договора — таков вывод А. А. Шах­матова. Темные места документа, имеющаяся в тексте пута­ница с притяжательными местоимениями, по его мнению, говорят о том, что “переводчики с трудом справлялись с лежавшею перед ними редакционной) задачей — изменить форму договоров”. А. А. Шахматов полагал также, что вто­рой поход Игоря на греков летописец выдумал, для того чтобы объяснить появление в дальнейшем русско-византий­ского договора, а сам второй поход — это заимствование из “Жития Василия Нового” 25.

    Оценку договору 944 г. дали в общих курсах русской истории М. К. Любавский (1916 г.) и А. Ё. Пресняков (1918 г.). М. К. Любавский считал грамоту 944 г. торговым соглашением, которое с “некоторыми незначительными изме­нениями” повторило Олегов договор. Эту же мысль по суще­ству выразил и А. Е. Пресняков 26.

    Советская историография в известной степени отразила различные точки зрения на договор 944 г., существовавшие в XIX — начале XX в. Так, В. М. Истрин в 1924 г. повто­рил мысль о том, что нормы греко-римского международ­ного права неприменимы к древней Руси: договор 944 г., как и 911 г., переведен с греческого гораздо позже — уже в XI в., а в X в. он не имел никакой практической ценности для киевских князей и нужен был лишь грекам. Грамоту 944 г. В. М. Истрин считал экземпляром, идущим от Руси к грекам; греческий оригинал, по его мнению, был безвоз­вратно утрачен, что также объясняется отсутствием у руссов интереса к данным документам 27.

    С. П. Обнорский, изучив лингвистическую основу дого­воров 911 и 944 г.., убедительно опроверг точку зрения В. М. Истрина о позднейшем переводе этих документов и доказал, что переводы появились одновременно с составле­нием самих актов. При этом он показал, как изменился уро­вень перевода за 30 с лишним лет: договор 944 г. переведен относительно хорошо, руссы того времени уже овладели мно­гими стереотипными международными понятиями и терми­нами и последние уже не переводились с греческого языка; менее ощутим здесь болгарский языковый элемент, “зато заметно дает в нем себя знать русская языковая стихия”. М. А. Шангин, анализируя отдельные статьи документа, пришел к выводу, что “едва ли не каждая статья греко-рус­ских договоров находит обоснование в византийском праве”. Он показал, как в статьях, посвященных херсонским рыба­кам, вопросам помощи при кораблекрушениях, отразились международные правовые нормы

    Б. Д. Греков в своей книге “Киевская Русь” изложил летописную   версию   двух  походов  Руси  против Византии  в

     

    941 и 944 гг. и. анализируя соглашение 944 г., пришел к выводу, что оно выразило “новое соотношение сил между договаривающимися сторонами”. Русь, по его мнению, вы­нуждена была отказаться от прежних своих преимуществ, должна была отныне платить торговые пошлины и взяла на себя ряд обязательств по отношению к грекам: защита Византии от врагов, и в частности оборона Крыма 29. Таким образом, Б. Д. Греков посчитал соглашение 944 г. диплома­тическим актом, выгодным лишь Византии, документом, отра­жающим преимущества лишь одной стороны.

    Через год в комментариях к академическому изданию “Повести временных лет” Д. С. Лихачев подошел к вопросу иначе. Возражая А. А. Шахматову в связи с его предполо­жением, будто второй поход Игоря на Византию был выду­ман летописцем, Д. С. Лихачев указал на то, что договор 944 г. как раз свидетельствует в пользу реальности второго похода, так как он “выгоден для русской стороны”. Что касается совпадения отдельных фраз в “Житии Василия Нового” и летописном тексте о событиях 944 г., на что ука­зывал А. А. Шахматов, то оно, по мнению Д. С. Лихачева, “ни о чем не свидетельствует” 30.

    Через два года А. А. Зимин вновь поддержал версию о том, что договор 944 г. отразил неудачу русского похода 941 г.31

    Ряд историков (А. Ю. Якубовский, В. В. Бартольд, Б. Н. Заходер, Н. Я. Половой, М. И. Артамонов, А. П. Но­восельцев и некоторые другие), как отмечалось выше, рас­сматривали события 941—944 гг. в тесной связи с восточной политикой Руси, и в частности с отношением Киева к Ха­зарскому каганату, народам Северного Кавказа, мусульман­ским государствам Закавказья и Ирана. Так, Н. Я. Половой считал, что Игорь организовал против греков “два гранди­озных похода” и “заключил выгодный для Руси договор с Византией”. В сочетании с завоевательным походом на Бер-даа эти события “поставили тогда Русское государство в центре всей политической жизни Восточной Европы” 32.

    Кстати говоря, Н. Я. Половой не только, на наш взгляд, убедительно доказал реальность сообщения русской летописи о втором походе на Византию, но и привел интересные сооб­ражения относительно датировки этого похода, отнеся его к 943 г. В этом году, полагал Н. Я. Половой, Византия потерпела тяжкое дипломатическое поражение, так как была принуждена согласиться на заключение невыгодного и мало­почетного мира. Поскольку поход 943 г. был не окончен, он, по его мнению, и не нашел отражения в византийских хро­никах 33.

    М. И. Артамонов, анализируя те же события и также сквозь призму восточной политики Руси, пришел к совер­шенно противоположному выводу. Он считал, что военное выступление Руси против Византии в 40-х годах X в. было предпринято с ведома и при сочувствии Хазарии, чей конф-

     

    ликт с империей принял начиная с 30-х годов X в. затяжной характер; но это наступление закончилось полным пораже­нием Руси, и договор 944 г. отразил политическое преиму­щество империи. В нем Византия продиктовала свои условия Руси; обязательства последней носят “односторонний харак­тер”, и сам тон документа является “директивным” по отношению к Киеву. Именно так М. И. Артамонов оценил, в частности, статьи, связанные с судьбой Херсонеса: они говорят об обязательствах Руси “порвать союз с хазарами и действовать против них на стороне Византии” 34.

    М. В. Левченко попытался выявить причины нового русско-византийского конфликта, указав на укрепление внешнеполитических позиций империи в 20—30-х годах X в. и возможное ее стремление освободиться от тяжких обяза­тельств договора 907 г., и прежде всего предоставления рус­сам беспошлинной торговли на территории Византии. Он пришел к странному, на наш взгляд, заключению, что поход 941 г. “нельзя рассматривать как агрессивный акт со сто­роны Руси”, которая вынуждена была предпринять ответ­ные меры “для защиты насущных экономических интересов”. М. В. Левченко отметил крупные масштабы похода 941 г. (морем и по сухопутью), большое напряжение византийской военной машины для отражения нашествия, но скептически отнесся к версии летописи о том, что руссы в конце концов добились возобновления Византией уплаты ежегодной дани, поскольку в договоре 944 г. нет на этот счет никаких сведе­ний. М. В. Левченко оценил договор 944 г. как совершенно самостоятельный документ, лишь включающий ряд прежних статей. Он менее выгоден Руси, чем договор 911 г., но вовсе не носит характера односторонних русских обязательств, как это утверждали А. Димитриу и некоторые другие уче­ные; в нем есть и прямые обязательства Византии: о приеме русских послов и купцов, выделении им места для размеще­ния, предоставлении слебного и месячного, снаряжения на обратную дорогу; сюда же включает он и обязательство Византии оказывать Руси военную помощь. Нельзя сказать, замечает М. В. Левченко, что Игорев договор ограничива­ется лишь торговыми сюжетами: “...в нем имеются статьи, регулирующие внешнеполитические отношения между Визан­тией и Русью” 35.

    Подробный анализ событий 941—944 гг. и разбор дого­вора 944 г. дал В. Т. Пашуто. Он считал, что прежние союз­ные отношения нарушил Игорь. На основании переговоров греков с Игорем, предложения византийцев уплатить боль­шую дань, чем брал Олег, направления дорогих подарков печенегам — союзникам Игоря В. Т. Пашуто пришел к выво­ду, что “заинтересованность Византии в поддержании мир­ных торгово-политических связей с Русью очевидна”. Он рассматривает соглашение 944 г. как “договор о вечном мире, взаимопомощи и торговле”. Обязательство о взаимопомощи сформулировано в статьях о предоставлении русскому князю

     

    воинов, “елико ему будетъ требе”, и соответственно помощи со стороны руссов императору по письменной просьбе. Статьи о “Корсунской стране” В. Т. Пашуто оценил с пози­ций общего усиления влияния Руси в Крыму, а упрочение отношений двух государств, дальнейшее развитие политиче­ских и экономических связей между ними усмотрел в статьях о регулировании посольских и торговых контактов. В. Т. Па­шуто оценил договор 944 г. как самостоятельное равноправ­ное двустороннее соглашение36.

    С. М. Каштанов, основываясь на классификации Ф. Дэль-гера и И. Караяннопулоса, сопоставляет акт 944 г. со схемой хрисовулов,   составляемых   Византией   после   переговоров   ее послов   в    другой   стране.    Первую   часть   грамоты   944   г. С.   М.   Каштанов   сближает   с   характерным   для   хрисовулов этого типа определением  полномочий  послов другой страны. Один кусок текста в начальной части грамоты и один кусок текста в его заключительной части, содержащие клятву Руси крещеной    и    некрещеной    хранить    и    соблюдать    договор, С.  М.  Каштанов трактует как  клятвенное обещание соблю­дать   условия   соглашения,   которое   давалось   византийскому императору  другой  стороной.  Тексты,  идущие  в  грамоте от лица русских, по наблюдению С. М. Каштанова, образуют в совокупности клятвенно-верительную  грамоту  послов.   Текст, идущий от лица греков, содержит прежде всего условия до­говора и сведения о способах его утверждения. Таким обра­зом,  в тексте  клятвенно-верительной    грамоты   нет договор­ных   статей,   что   характерно   для   хрисовулов,   где   условия договора находятся вне текста клятвенной  записи  иностран­ных послов. С этим обстоятельством он связывает и характер обмена экземплярами договора 944 г. Раз в клятвенно-вери­тельной  грамоте  послов   не  было  условий   договора,   значит, экземпляр   договора   нуждался   в   подтверждении    русского правительства  и   был   направлен  Игорю   для  принесения   на нем присяги. Далее, высказывает предположение С. М. Каш­танов   (и  это,  на  наш  взгляд,  самое основное  в  построении автора),  после  скрепления  князем  данного  экземпляра   “ви­зантийские послы забрали его и вручили русским хрисовул... Какая-то    копия    с    утвержденной    грамоты    послов    могла остаться на Руси” 37.

    А. Г. Кузьмин в одной из своих последних работ также коснулся событий 941—945 гг. и вновь скептически оценил ряд известий русской летописи. Так, он отметил: “Указание на то, что греки согласились выплатить еще большую дань, чем Олегу, явно противоречит содержанию реального догово­ра”. Не подвергая сомнению достоверность и цельность договора, А. Г. Кузьмин считает, что путаница с местоиме­ниями произошла в нем потому, что летописец “как будто не смог удержать под контролем свои источники”. Вместе с тем сама эта путаница греческого и русского противней договора является, по его мнению, косвенным признаком оригинальности источников 38.

     

    В советских обобщающих работах договор 944 г. также не получил однозначного рассмотрения. “Очерки истории СССР. Период феодализма” отразили точку зрения Б. Д. Грекова. В “Истории Византии” отмечается, что ини­циатива заключения соглашения принадлежит Византии, послы которой, встретив войско Игоря на Дунае, сумели склонить руссов к миру; что содержание договора 944 г. более благоприятно для империи, чем соглашения 911 г. В многотомной “Истории СССР” упоминается о двух похо­дах Руси против Византии в 40-х годах (941 и 944 гг.) и отмечается, что в обоих случаях Игорь шел на греков во гла­ве русских войск, “усиленных наемными печенегами и варя­гами”. О договоре 944 г. сказано, что он предусматривал широкие торговые связи с империей и опирался, как и согла-шение У11 г., на “покон русский”    .

    Зарубежная историография уделила событиям 941— 944 гг. несравненно меньше внимания, нежели истории напа­дений руссов на Константинополь в 860 и 907 гг. В общих курсах и специальных работах на этот счет имеются сооб­щения информативного характера. Оценке русско-византий­ской войны 941 г. и договора 944 г. посвящены статьи или разделы статей К. Бартовой, А. Боака, И. Свеньцицкого, С. Микуцкого, А. Грегуара и П. Оргельса, И. Сорлен, Д. Миллера, а также разделы в книгах Д. Оболенского, статьях Д. Шепарда, Ф. Возняка

    К. Бартова, уделившая внимание известной еврейско-ха-зарской переписке X в., проводит связь между данными так называемого Кембриджского документа и событиями 941— 944 гг., полагая, что таинственный Хельгу — это один из воевод Игоря, продолжавший воевать после возвращения князя на родину. А. Боак отмечает грандиозность похода 941 г., секретность его подготовки, “специфическую” цель — захват Константинополя — и устранение императором Рома­ном I Лакапином угрозы нового нашествия дипломатическим путем. Договор 944 г. он считает полнокровным развернутым соглашением, “широко возобновившим ранние договоры”. В нем, по мнению А. Боака, отразился интерес киевских князей к торговле с Византией 4 .

    И. Свеньцицкий, сравнивая договоры 907, 911, 944 гг., показывает, что соглашение 944 г. было тесно связано с пре­дыдущими актами, развивало и дополняло дипломатические нормы прежних договоров. По его мнению, греческие послы привезли в Киев готовый проект договора, а Игорь в ответ направил в Константинополь посольство, имевшее на руках русский проект соглашения. И. Свеньцицкий полагает, что перед нами равноправное межгосударственное соглашение, в выработке   которого   принимали   активное   участие   обе   сто-

    роны

    С. Микуцкий, анализируя текст договора 944 г., обратил внимание на то, что начало документа и его заключение идут от имени Руси, основной же текст — статьи соглашения — от

     

    имени Византии; что в тексте договора в то же время упо­минается о составлении его в двух хартиях — русской и гре­ческой. В связи с этим С. Микуцкий высказывает предпо­ложение, что русская хартия по существу является передел­кой греческого оригинала: императорская формула, идущая в начале документа и в его заключении, опущена и заменена текстом, идущим от русской стороны, в начальную часть документа добавлены список послов и преамбула русского автора. Основная же часть — статьи договора — осталась без изменения, как и подтверждение императорской хартии. И все это связано воедино с русскими добавлениями в кон­це — клятвой Игоря и санкциями. Поскольку статьи, пишет С. Микуцкий, отражают интересы греков, имеют характер милости с их стороны, не дают никаких прав Руси, а лишь налагают на нее обязательства, по своему содержанию доку­мент сближается с императорским хрисовулом. Однако С. Микуцкий обращает внимание на то, что формула под­тверждения, имеющаяся в договоре 944 г., в хрисовулах не встречается43.

    А. Грегуар и П. Оргельс разбирают историю похода 941 г. в соответствии с данными византийских источников и показывают, что после поражения в морской битве у Иерона русские войска отошли на юго-запад Малой Азии и там про­должали военные действия. Авторы отметили масштабы похода и то напряжение, которое пришлось пережить импе­рии для преодоления русского нашествия 44.

    И. Сорлен поддерживает тех ученых, которые склонны не доверять “Повести временных лет” относительно сообще­ния о втором русском походе на Константинополь и считать его плодом компиляции сведений хроники Георгия Амартола о походе угров на византийскую столицу в 943 г. и данных “Жития Василия Нового”. Она убеждена в достоверности договора 944 г. и отмечает, что он представляет собой несом­ненный перевод с греческого, причем более правильный, чем в случае с договором 911 г. По ее мнению, обе хартии были составлены в императорской канцелярии, о чем говорит и упоминание о русских христианах, которым якобы отдано преимущество перед язычниками, и наличие в грамоте обя­зательств не только Руси, но и Византии (относительно предоставления руссам торговых прав). Основная же часть договора — обязательства Руси — взята из императорского хрисовула, к которому по желанию руссов были добавлены преамбула и заключительная часть. Таким образом, И. Сор-лен также придерживается мнения об искусственном проис­хождении помещенного в летописи текста договора, состав­лении его из разнородных частей 45.

    На основе анализа статей договора И. Сорлен совершенно справедливо утверждает, что в них нашло отражение раз­витие русской дипломатической традиции: упоминания рус­ских письменных документов-удостоверений свидетельствуют, по ее мнению,  о том,  что русские  князья  в  середине  X  в.

     

    “начали создавать канцелярии”, взяли под свои контроль торговлю с Византией. Она полагает, что в новом договоре были отменены для руссов льготы на торговые пошлины и введены некоторые торговые ограничения как результат поражения Игоря. Статью договора 944 г. о военной помощи Руси со стороны Византии И. Сорлен считает плодом небреж­ности переводчика, исказившего текст, так как здесь, по мысли автора, речь должна идти об обязательствах Руси не нападать на владения Византии в Крыму и помогать в этом районе империи. В то же время она справедливо указывает, что договор 944 г. отразил изменение характера отношений Руси и Византии по сравнению с 911 г.: Русь для империи становится “союзной державой”, И. Сорлен защищает весьма спорный тезис о том, что в договоре 944 г. стороны пресле­довали прежде всего экономические цели 46.

    Д. Миллер в обобщающей статье “Византийские догово­ры и их выработка: 500—-1025 гг.” рассматривал русско-византийские договоры, в том числе и соглашение 944 г., на равных основаниях с византино-арабскими, болгарскими и иными соглашениями раннего средневековья, определяя их как “торгово-политические договоры X в.”. Он показал, что русско-византийские договоры включают в себя все наиболее значительные компоненты дипломатических соглашений, заключаемых Византией с другими государствами, а некото­рые аспекты этих соглашений в русско-византийских дого­ворах представлены наиболее ярко, и в частности в них дано “наиболее полное описание торговых прав” как средства византийской дипломатии по урегулированию отношений с другой державой. Д. Миллер выделяет и такие особенности этих актов, как точное определение участвовавших в перего­ворах сторон и их представителей, которые названы по име­нам; изложение намерений участников переговоров; их клят­вы; подробное содержание статей; сведения о порядке рати­фикации соглашения. По его мнению, лишь византино-пер-сидский договор 562 г. может в какой-то степени сравниться в этом смысле с русско-византийскими договорами    .

    Разбирая такой аспект дипломатических соглашений Византии с “варварскими” государствами, как договорен­ность о союзе и взаимопомощи, Д. Миллер показал, что в договоре 944 г. сделан шаг вперед по сравнению с соглаше­нием 911 г. и Русь из государства, допускающего наем своих людей на военную службу в Византии, стала подлинным и равноправным военным союзником империи. Он отмечает международный характер и других статей, входящих в согла­шение 944 г., и в частности статьи о порядке регистрации руссов, приходящих в Византию. Порядок ратификации договора 944 г. напоминает Д. Миллеру процедуру, сопро­вождавшую заключение византино-арабского договора 687 г.: тогда также составлялись две копии договорных грамот, состоялся, обмен ими, давались соответствующие клятвы в верности 'заключенному соглашению48. Ни о каких односторонних обязательствах Руси, ни о каком сравнении с хрисо-вулами в работе Д. Миллера нет и речи.

    Д. Оболенский, верный своей идее о втягивании импе-рией соседствующих с ней стран и народов в некое визан­тийское сообщество государств49, сквозь эту призму рас­сматривал и русско-византийские договоры. Русский поход 941 г. он считал экспедицией в стиле викингов, неожиданной и коварной, о втором походе умалчивает; обходит, естествен­но, и вопросы о переговорах на Дунае, о дани и т. п. Договор 944 г. Д. Оболенский рассматривает как крупный успех Византии на пути ликвидации русской опасности, которая нарастала с IX в. Эту опасность империя постепенно ниве­лировала при помощи искусной дипломатии. По его мнению, договор 944 г. отразил заботы Византии о своих крымских владениях и показал, как империя в отношениях с Русью изменила баланс сил в свою пользу °.

    Таким образом, обзор литературы, касающейся событий 941—944 гг. и русско-византийского договора 944 г., конста­тирует серьезные и принципиальные разногласия между ис­ториками по ключевым проблемам данного аспекта истории древней Руси.

    Обращает на себя внимание, что изучение истории похода 941 г. ведется в отрыве от истории выработки и содержания договора 944 г., который, как правило, связывается лишь с историей второго (в 944 или в 943 г.) похода Игоря на Ви­зантию.

    Отсутствует единство по таким вопросам, как: является ли договор 944 г. лишь дополнением к соглашению 911 г., или это политически самостоятельный и цельный дипломати­ческий документ? Представляет ли он собой подобие импе­раторского хрисовула, или это двусторонний равноправный межгосударственный договор? Отложился ли данный текст в летописи в цельном виде, или он был скомпонован поздней­шими переписчиками, редакторами, скроившими из разных документов то, что вошло в состав “Повести временных лет” как русско-византийский договор 944 г.?

    Нет ясности и в том, кому выгодно это соглашение — Ви­зантии? Руси? Какое “новое соотношение сил” (“изменив­шийся баланс сил”) отразил этот договор?

    Спорными остаются и некоторые частные вопросы, связан­ные с историей выработки документа: по чьей инициативе он был заключен — русских или греков? Продолжали ли оста­ваться в силе прежние статьи договоров 907 и 911 гг., не обо­значенные в договоре 944 г.? Можно ли относить к этим не включенным в договор статьям обязанность Византии упла­чивать дань Руси?

    Наконец, исследователи, как правило, не ставили перед собой и следующих вопросов: каково место договора 944 г. в системе как византийской, так и русской дипломатии? Как он соотносится с русско-византийскими договорами 60-х годов

     

    IX в., 907, 911 гг.? Какой уровень дипломатии древней Руси по сравнению с ее ростками в IX — начале X в. отразил дан­ный дипломатический акт?

    Именно рассмотрению этих спорных или недостаточно ис­следованных вопросов посвящена данная глава.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   19.  20.  21.  22.  23.  24.  25.  26.  27.  28.  29. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.