3. “МИР” И “РЯД” 911 г. ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОГОВОРА - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24. > 

    3. “МИР” И “РЯД” 911 г. ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОГОВОРА

    Последующий анализ соглашения 911 г. подтверждает мысль о том, что перед нами обычный межгосударственный договор. Во-первых, об этом говорит характеристика участ­вующих в переговорах партнеров: с одной стороны, это “Русь”, с другой — “Грекы” (или “Русь” и “хрестианы”). Эти понятия, идентичные в данном контексте понятию стра­ны, государства, проходят через весь договор, начиная с пре­амбулы и кончая заключительной его частью. Во-вторых, об общеполитическом, межгосударственном характере договора 911 г. свидетельствует и то, что он является типичным договором “мира и любви”: его общеполитическая часть повторяет соглашения 860 и 907 гг.

    Летописец отметил, что Олег послал своих послов в Кон­стантинополь “построити мира и положити ряд” между Русью и Византией. В этих словах четко определен характер соглашения 911 г.: с одной стороны, это “мир”, а с дру­гой — “ряд”. Понятия эти для летописца не равнозначные. Судя по тексту договора, под “миром” подразумевается именно общеполитическая его часть. И это не просто “сти­листика”, “нравственная сентенция”, формальный протокол, как об этом писали Д. М. Мейчик и А. В. Лонгинов', а отражение существующих исторических реалий, которые дей­ствительно отложились в стереотипные протокольные фразы, взятые уже давно на вооружение государственно-дипломати­ческими службами многих стран раннего средневековья.

    Договор 911 г. говорит об “удержании” и “извещении” “бывшей любви” между двумя государствами. Первая статья договора, идущая после протокольной части, непосредственно посвящена этому общеполитическому сюжету: “Суть, яко понеже мы ся имали о божьи вере и о любви, главы таковыа: по первому убо слову да умиримся с вами, грекы, да любим друг друга от всеа души и изволениа...”, а далее идет текст, который говорит, что обе стороны клянутся “на сохранение прочих и всегда лет”, “непреложну всегда и во вся лета” соблюдать “любовь непревратну и непостыжну”. Данное по­литическое обязательство сформулировано именно в виде отдельных глав, одна из которых говорит об обещании Руси хранить этот мир, а другая отражает то же обязательство со стороны греков: “Тако же и вы, грекы, да храните тако же любовь ко княземъ нашим светлым рускым...”2

    Эта общеполитическая часть совершенно определенно отделена в договоре от последующих статей, посвященных конкретным сюжетам взаимоотношений двух государств, так как далее говорится: “А о главах, аже ся ключит проказа, урядимъ ся сице”. Это означает, что ниже излагаются “гла­вы”, касающиеся “проказы”, злодеяний, спорных вопросов1 и  т.   п.   После  изложения   этих   “глав”   о   “проказе”   договор

     

    911 г. вновь возвращается к той же идее, что выражена в протоколе и первых статьях соглашения, -— к идее мира меж­ду двумя государствами: “бывший миръ сотворихом...”, “кля-хомся... не преступити... уставленых главъ мира и любви”, “таковое написание дахом... на утвержение и на извещение межи вами бывающаго мира” 3. Здесь понятие “мира и люб­ви”, сформулированное уже в обобщенном виде, относится ко всему договору, ко всем “уставленным” в нем статьям неза­висимо от того, являются ли они непосредственно связанны­ми с вопросом об “удержании” мира или посвящены более частным вопросам. Но как бы там ни было, эта линия “мира и любви” проходит через весь договор, связана и с общепо­литической его частью, и с конкретными сюжетами 4.

    Закономерно возникает вопрос: для чего и Руси, и Ви­

    зантии потребовалось через четыре года вновь возвращаться

    к этой общеполитической идее, выраженной еще в договоре

    907 г.?    '

    Ответ на него содержится в самом договоре 911 г. Там нигде не говорится, что “любовь и мир” заключаются между государствами заново, — после мира 907 г. это было бы бессмысленным. В договоре лишь отмечается, что послы направлены “на удержание и на извещение” “мира и любви”, т. е. на закрепление уже достигнутого. Вспомним, что после военных конфликтов 941 и 970—971 гг. “мир и любовь” заключались заново и рассматривались как возврат к “вет­хому”, “первому” миру, под которым мы, как отмечалось выше, понимаем договор 907 г. Здесь такого возврата нет: военного конфликта между странами за эти годы не было.

    В соглашении 911 г. точно указывается, для чего потребо­валось возвратиться к этому “удержанию”: мир 911 г. заклю­чается “не точью просто словесемъ, и писанием и клятвою твердою”, т. е. является, с точки зрения создателей договора 911 г., каким-то новым этапом в договорных отношениях между Византией и древнерусским государством. Возможно, речь идет о первом письменно сформулированном общеполи­тическом договоре “мира и любви”, повторившем в принципе прежние “словесные” (или в основном словесные) подобные соглашения — договоры 860 и 907 гг. Интересно отметить, что вопрос о необходимости письменно, а не словесно офор­мить соглашение относится именно к этому общеполитическо­му сюжету — “миру и любви”, а не к последующим за ним главам о “проказе”, что еще раз может навести на мысль, что и в 907 г. могли быть обговорены и закреплены в письменном виде, возможно в виде хрисовула, какие-то конк­ретные условия, о чем говорят следы документальных отрыв­ков, прослеживаемых в “Повести временных лет” и помечен­ных 907 г.

    Вместе с тем, если в 907 г. договор был оформлен в виде хрисовула, т. е. императорского пожалования, то в 911 г. русские могли настоять на иной форме договора — на рав­ноправном двустоооннем соглашении,  поскольку,  как отмеча-

     

    лИ Ф. Дэльгер и И. Караяннопулос, “согласно политической теории византийцев, договор был привилегией, оказанием милости: византийский император снисходил до того, чтобы оказать такую милость иностранным правителям. Именно поэтому византийские императоры в качестве договорных грамот использовали грамоты-привилегии, такие, например, как хрисовулы” . Не исключено, что руссы настаивали на устранении этого “снисхождения”, что также могло быть причиной заключения нового развернутого общеполитическо­го договора. В связи с этим мы хотим обратить внимание на перевод данной части договора А. А. Зиминым. Он подчерк­нул, что Олег хотел “подтвердить и укрепить дружбу”, что руссы и до этого “многократно действительно стремились не только на словах, но и в письменной форме и нерушимою присягою, клянясь своим оружием, подтвердить и укрепить эту дружбу...”6. А это значит, что письменные соглашения существовали и прежде, как и словесные, как и клятва на оружии, что находит отражение в источнике.

    С другой стороны, соглашение 911 г. явилось не только договором “мира и любви”, но и “рядом”. Этот “ряд” отно­сится к конкретным сюжетам взаимоотношений двух госу­дарств (или их подданных) в сфере и экономической, и по­литической 7.

    Первая статья говорит о способах рассмотрения различ­ных злодеяний и мерах наказания за них; вторая — об ответ­ственности за убийство, и в частности об имущественной ответственности; третья — об ответственности за умышлен­ные побои; четвертая — об ответственности за воровство и о соответствующих за это наказаниях; пятая — об ответствен­ности за грабеж; шестая — о порядке помощи купцам обеих стран во время их плавания с товарами, помощи потерпев­шим кораблекрушение; седьмая — о порядке выкупа плен­ных— русских и греков; восьмая — о союзной помощи гре­кам со стороны Руси и о порядке службы руссов в импера­торской армии; девятая — о практике выкупа любых других пленников; десятая — о порядке возвращения бежавшей или похищенной челяди; одиннадцатая — о практике наследова­ния имущества умерших в Византии руссов; двенадцатая — о порядке русской торговли в Византии (статья утеряна); тринадцатая — об ответственности за взятый долг и о нака­заниях за неуплату долга.

    Таким образом, широкий круг проблем, регулирующих взаимоотношения между двумя государствами и их поддан­ными в наиболее для них жизненных и ставших традицион­ными сферах, охвачен и регулируется этими тринадцатью конкретными статьями, которые и составляют содержание слова “ряд”.

    Отечественные историки, как мы уже видели, много писали о сравнении договора 911 г. и греко-персидского соглашения 562 г., но не рассмотрели эти два документа с точки    зрения    составных    частей    стереотипных    договоров

     

    “мира  и  любви”  и постатейного  их  анализа.  Между  тем  он дает результаты весьма примечательные 8.

    В договоре 562 г. соглашение о мире на 50 лет и об упла­те Византией дани персам было оформлено в виде отдельного документа — сакры, или утвержденной грамоты о мире. В этой грамоте, составленной на греческом и персидском языках и соответственно идущей от имени византийского им­ператора и персидского шаха, говорилось: стороны “имели переговоры между собой о мире, и трактовали его, и утвер­дили мир на 50 лет, и все к писаному приложили печати. И мы утверждаем мир на тех условиях, на которых Зих, римский магистр и Евсевий согласились между собой, и на том остаемся” 9.

    Затем, сообщает Менандр, последовало еще одно посоль­ское заседание, в ходе которого “после многих споров” был выработан непосредственно сам договор, состоящий из 13 ста­тей конкретного характера. В первой статье греки и персы договорились не использовать в военных целях Дербентский проход; во второй — запретить своим союзникам вести войны против обеих сторон10; в третьей — вести торговлю “по су­ществующему обычаю через определенные таможни”; в чет­вертой — способствовать посольским обменам и предоставлять им “должное обеспечение”, причем дипломатическим пред­ставителям разрешалось везти с собой товары и беспошлинно торговать ими"; в пятой — соблюдать порядок торговли и со стороны купцов “варварских” народов, зависимых от каждой стороны; в шестой — разрешить переход подданных из одной страны в другую лишь в военное время, а в мир­ный период выдавать перебежчиков друг другу; в седьмой — определить порядок рассмотрения жалоб подданных обоих государств друг на друга; в восьмой — не строить погранич­ных укреплений и не давать тем самым повода к новой войне; в девятой — не нападать на территории другого государства; в десятой — не держать грекам в пограничной крепости Дары военных сил сверх необходимых для охраны крепости и не использовать ее для набегов на персидские владения; в один­надцатой — определить практику судебных разборов спорных имущественных вопросов, разного рода обид, возникавших между подданными обоих государств.

    В двенадцатой статье содержится обращение к богу, кото­рый должен поддерживать “хранящих мир” и быть врагом тем, кто этот мир нарушит; в последней статье записано, что мир заключается на 50 лет, и определен порядок утвержде­ния государями  обеих стран  документа,   согласованного  послами    .

    Особое соглашение было заключено относительно свободы вероисповедания христиан в Персии.

    Таким образом, в греко-персидском договоре видна та же структура, что и в позднейшем русско-византийском договоре 911 г. Разница лишь в том, что клятвенно-веритель­ная часть и общеполитическое соглашение Менандрова дого-

     

    вора вынесены в отдельную грамоту, а в договоре 911 г. они входят составным элементом в протокол документа и в его первые две статьи; что касается уверения в верности догово­ру и обращения к богам, а также порядка их оформления в договоре 562 г., то они вынесены в отдельные последние две статьи. И в договоре 911 г. эти мотивы точно так же пред­ставлены в заключительной части документа. Конкретные статьи греко-персидского договора представляют собой свое­образный “ряд”. По содержанию многие из них весьма близки пунктам договора 911 г., как, впрочем, и другим соглашениям раннего средневековья, посвященным вопросам регулирования торговых и посольских контактов, рассмотре­нию имущественных споров, улаживанию территориальных, в том числе пограничных, конфликтов и т. п. 13 В этом смыс­ле “ряд” 562 г. и “ряд” 911 г. лишь отразили конкретно-историческую специфику отношений государств, заключив­ших договор.

    В то же время нельзя не обратить внимание на то, что соглашение 911 г. является более развитым дипломатиче­ским документом, чем договор 562 г. В нем четко прослежи­ваются три составные части, ставшие со временем классиче­скими |4: I. Введение, в котором названы послы, заключив­шие договор, лицо и государство, интересы которых они представляют, а также государство и лицо, с которыми заключено данное соглашение. Здесь же сформулирована общеполитическая цель заключаемого договора; II. Непос­редственное содержание самого договора, его статьи, порядок его утверждения, клятвы сторон; III. Заключительная часть, содержащая дату подписания договора.

    В договоре 562 г. лишь намечены линии, которые впо­следствии отлились в четкие статьи средневековых диплома­тических документов. И это понятно, так как в VI в. и в самой империи, и в окружавших ее странах едва зарождались будущие дипломатические традиции, сложившиеся в Визан­тии только к концу X в.

    Для того чтобы определить политический характер согла­шения 911 г. — равноправный ли это договор или импера­торский хрисовул, обязательство ли Руси или Византии и т. д., необходимо проанализировать договор с позиции того, как в нем отражены и в какой степени интересы этих двух государств 15.

    Уже во вводной части договора, там, где берет слово русская сторона и послы заявляют, что они “от рода руска-го” посланы Олегом к византийским императорам, мы видим первый признак двусторонности соглашения. Действительно, две стороны — греки и Русь, Олег и императорское трио — являются здесь контрагентами в переговорах. Главы “мира и любви” также носят характер двустороннего обязательства при полном равенстве партнеров.

    Сначала сформулировано обязательство русской стороны: в договоре от имени руссов идет текст “Да умиримся с вами,

     

    грекы...”; руссы обязуются не нарушать мира никаким “соб­лазном” или “виной”. А далее текст хотя и продолжает идти от русской стороны, но содержит на этот счет уже обязатель­ство Византии: “Тако же и вы, грекы, да храните тако же любовь ко княземъ нашим светлым рускым...” Руссы должны были соблюдать “мир и любовь” навечно (“всегда лет”), и греки обязывались хранить мир “во вся лета”.

    В первой же из глав о “проказе” читаем, что в случае если будет совершено какое-либо преступление и оно не будет доказано, то следует прибегнуть к клятве и каждый, кого заподозрят в преступлении, должен клясться согласно своей вере (“...да егда кленеться по вере своей”). А это значит, что греки клянутся согласно обычаям христианской веры, руссы — языческой. Современный переводчик почему-то упустил этот важный аспект статьи и следующим образом перевел данный текст: “...и когда поклянется сторона та...” Нет, речь идет о том, что заподозренная сторона должна поклясться именно “по вере своей”, что подразумевает и в этом случае двусторонность соглашения и равноправие парт­неров.

    Точнее перевел этот текст А. А. Зимин: “...и когда присяг­нет, согласно своей вере...” 16

    Вторая статья эту идею двусторонности и равноправно­сти договора проводит еще ярче. Там говорится, что в случае если русс убьет грека или грек русса, то убийство будет караться смертью. В случае бегства убийцы последний (т. %. и грек, и русс) должен понести следующее наказание: иму­щество его передается ближним убитого; если же убийца “неимовит”, т. е. неимущ, то на нем так и останется “тяжа”, и он будет убит, если его найдут.

    В третьей статье сформулированы санкции за удар мечом или каким-либо другим предметом. Провинившийся должен заплатить 5 литр серебра “по закону рускому”; если же у него нет этих денег, то он дает сколько может, а в уплату остального отдает все, вплоть до одежды. Эта статья также имеет в виду обе стороны и их равную ответственность за преступление. Что касается слов “по закону рускому”, то они свидетельствуют лишь о применении в данном случае нормы русского права; сама же эта норма, как видно из текста, относится к провинившимся и  грекам, и руссам.

    В четвертой статье — об ответственности за воровство — снова читаем: “...аще украдеть что любо русин у хрестьанина, или паки хрестьанинъ у русина...”, или вор приготовится красть и будет убит на месте преступления, то его смерть не взыщется “ни от хрестьанъ, н“ от Руси”. И вновь обе договаривающиеся стороны выступают здесь равноправными партнерами.

    В пятой статье говорится о том, что и греки, и руссы, покушавшиеся на грабеж, платят за это в тройном размере: “...аще кто от хрестьянъ или от Руси мученьа образом искусъ творит и      \л въспятить троиче”.

     

    В шестой статье эта линия продолжается: в случае если русская или греческая ладья терпит кораблекрушение, то обе стороны несут равную ответственность за спасение судна другой стороны. Русь должна при этом, снабдив ладью “рух-лом своим”, отослать ее “на землю хрестьаньскую”. Если же катастрофа произойдет с русской ладьей близ греческого берега, греки должны проводить ее в “Рускую землю” 17.

    В седьмой статье — о пленных — также подчеркнуто: “...аще полоняникъ обою страны держим есть или от Руси, или от грекъ, проданъ въ ону страну, аще обрящеться ли русинъ ли греченинъ, да искупять и възратять искупное лице въ свою сторону...”, т. е. речь идет о судьбе пленных русских и греков и обязательствах и Руси, и Византии относительно выкупа пленных и возвращения их в свои страны.

    Двусторонность и равноправность обязательств видны в статье тринадцатой, посвященной установлению ответствен­ности за взятый долг. Там говорится, что если русс сделает долг у себя на родине и затем не возвратится на Русь, то заимодавец имеет право пожаловаться на него византийскому правительству, и провинившийся будет схвачен и возвращен насильно на Русь. Но и руссы должны сделать то же самое в отношении бежавших от долгов греков. “Си же вся да створять  Русь  грекомъ,  идеже  аще  ключиться  таково”.

    Некоторые статьи содержат обязательства только грече­ской стороны 18. Это относится к статье о разрешении руссам служить в греческой армии. Вместе с тем данное разрешение является производным от первой части этой статьи, смысл которой состоит в том, что в случае войны Византии с каким-либо противником Русь может оказать империи военную помощь: “Егда же требуетъ на войну ити, и сии хотять поч-тити царя вашего...” А уж если пришедшие русские воины захотят остаться на византийской службе “своею волею”, они получают настоящим договором такое право. Кажется, что союзная помощь со стороны Руси — это ее добровольное дело (“хотять почтити”), но это дело вовсе не является добровольным для самих воинов: они обязаны идти на войну в качестве союзников Византии и уже затем “своею волею” могут остаться на службе в империи. Таким образом, в при­веденном случае мы имеем дело с первым известным нам сформулированным письменно союзным соглашением Руси с Византией, причем союзные обязательства несет на себе лишь Русь по отношению к империи. Мы полагаем, что устно такое соглашение между Русью и Византией стороны заключили как в 860, так и в 907 г.; союзные обязательства Руси были оплачены византийским золотом в виде дани и другими тор-гово-политическими льготами, зафиксированными, в частно­сти, в договоре 907 г. В свете этих договоренностей, под­крепленных статьей о союзной помощи соглашения 911 г., становятся особенно очевидными удары русской рати по Закавказью в 909—910 и 912/13 гг., угроза константино­польского  патриарха Николая  Мистика  в  адрес болгарского

     

    царя Симеона наслать на него “скифские племена”, и среди них Русь ш, последующие совместные действия руссов и гре­ков против арабов. Эти союзные отношения были нарушены лишь где-то в середине 30-х годов X в.

    Греческие обязательства прослеживаются и там, где идет речь о непременном возвращении украденного или убежав­шего русского челядина. Греки обязались также возвращать на Русь имущество умерших в Византии русских подданных, в случае если на этот счет не было сделано перед смертью каких-либо распоряжений. Вместе с тем в одном случае мы прослеживаем обязательство только русской стороны: оно касается возвращения руссами захваченных в плен греков за выкуп по установленной цене.

    Как греческие, так и русские обязательства связаны с непосредственными интересами сторон и продиктованы реаль­ной исторической обстановкой. Греки нуждались в военной помощи Руси в своих военных предприятиях против арабов — и вот появляется пункт о разрешении руссам служить в ви­зантийском войске, что, видимо, отразило издавна склады­вавшуюся практику. Русская феодализирующаяся верхушка была заинтересована в укреплении своих прав на челядь, рабов, — и вот греки обязуются возвращать на Русь спасав­шихся от неволи челядинов. Византия в свою очередь доби­лась от русских принятия на себя обязательств по возвра­щению греческих пленных, что, вероятнее всего, явилось отзвуком недавнего русского похода на Константинополь. Таким образом, эти статьи не только не нарушают общего двустороннего и равноправного характера всего соглашения, но и подчеркивают его взаимовыгодный характер.

    Двусторонний и равноправный характер договора под­тверждает и его окончание. Там говорится, что “бывший миръ” записан на “двою харатью”, т. е. на две грамоты. Одна из грамот удостоверена византийским императором и пере­дана русским послам (“бывший миръ сотворихом Ивановым написанием на двою харатью, царя вашего и своею рукою, предлежащим честнымъ крестомъ и святою единосущною Троицею единого истинаго бога вашего, извести и дасть на­шим послом”). На другой “харатье” клялись русские послы. Эта грамота была передана византийским императорам (“Мы же кляхомся ко царю вашему, иже от бога суща, яко божие здание,   по  закону  и  по  покону   языка   нашего...   И  таковое

    написание дахом царства вашего на утвержение...”;    .

    Таким образом, и вводная часть договора, где берет сло­во русская сторона и декларирует об удержании и письмен­ном оформлении договора “мира и любви”, и “ряд” договора с его конкретными статьями, и заключительная часть доку­мента, вновь возвращающая нас к общеполитическим вопро­сам, основаны на двусторонних и равноправных обязательст­вах и Руси, и Византии.

    Русско-византийский договор 911 г. и в этом отношении повторяет   греко-персидский   договор   562   г.   Там   также   на

     

    двусторонней и равноправной основе в утвержденной грамоте о мире были сформулированы “главы” “мира и любви”. Точ­но так же греко-персидский “ряд” имел двусторонние равно­правные обязательства. Правда, были и отступления: отдель­ный документ о свободе вероисповедания христиан в Персии содержал лишь обязательства персидской стороны. Но в этом случае, как и в случае с разрешением византийского прави­тельства служить руссам в греческой армии, мы имеем дело с исторически складывавшимися отношениями двух стран, когда эти обязательства носили не общий, а абсолютно конк­ретный и неповторимый характер.

    Какова система заключения данного договора? Документ был написан в двух вариантах: один, как уже отмечалось в историографии, шел от греческой стороны, был передан гре­ками русскому посольству и, видимо, был написан по-грече­ски. Именно этот греческий оригинал и подписал “своею рукою” византийский император. Другой экземпляр шел от русской стороны и был, по-видимому, написан по-русски. Этот русский оригинал, на котором клялись русские послы, и был передан византийским императорам.

    Аналогичным образом оформлялся договор и точно такой же была процедура его заключения между греками и персами в 562 г. Тогда же были подготовлены две аутентичные гра­моты на персидском и греческом языках. Аутентичность обоих текстов была тщательно сверена, причем стороны выверили не только все слова и понятия, но и “силу каж­дого слова”. С этих двух оригиналов сделали точные списки. Затем персидский посол Зих передал византийскому послу Петру экземпляр, написанный по-персидски; Петр пере­дал Зиху экземпляр, написанный по-гречески, т. е. каждое посольство получило в свои руки оригинал, написанный на языке другой стороны и имеющий соответствующие подпись и печать. Но Зих взял для памяти написанный на персид­ском языке список, идентичный греческому и не имевший на себе печатей. Петр сделал то же самое21.

    В 911 г. греки и руссы также обменялись текстами аутен­тичных грамот, как это было в случае с заключением греко-персидского договора: греки отдали экземпляр, подписанный императором, русским послам, а в обмен получили русский текст    .

    Были ли и в этом случае сняты копии с обоих оригина­лов, как в 562 г.? Об этом летопись умалчивает. Но анализ договора 911 г., его сравнение с единственным известным развернутым соглашением раннего средневековья — догово­ром 562 г. убеждает в том, что такие копии вполне могли быть сняты. В пользу этого говорит и то, что тексты сакры о мире (562 г.), идущие от той стороны, на языке которой был написан оригинал, открывались титулами правителей данной страны и именами послов, заключивших от имени данной страны дипломатический акт, а оригинал, принадле­жащий другой стороне, в свою очередь открывался титулами правителей, именами послов этой другой страны. В данном случае аутентичность соблюдалась лишь в форме представи­тельства; имена же правителей, их титулы, имена послов и их титулы были естественно в каждой грамоте разными23. Точно так же обстоит дело и с договором 911 г. Читаем тот экземпляр, который отложился в летописи и идет от русской стороны: “Мы от рода рускаго... иже послани от Олга...” Далее излагается русская точка зрения на цель договора. Текст идет от имени Олега: “наша светлость”, — говорится о нем в документе.

    Судя по аналогии с договором 562 г., должен был суще­ствовать аутентичный текст, идущий от греков; на это ука­зывает и заключительная часть договора 911 г., где говорит­ся о том, что существовал экземпляр греческой “харатьи”, подписанный императором. Но Лев VI не мог подписать текст договора, идущий от русской стороны. Он подписал текст, идущий от греческой стороны, текст, аутентичный русскому оригиналу.

    С этих позиций можно определеннее, чем это делалось прежде, утверждать, что летописец располагал именно копией русского текста, оригинал которого был отдан грекам во время заключительной церемонии24. А это значит, что вся процедура оформления договора 911 г. была схожей с той, которая сопровождала заключение договора 562 г. и визан-тино-иностранных соглашений в X—XV вв.

    Несомненно, что в киевском великокняжеском архиве дол­жен был находиться и греческий оригинал, который, как и копия русского оригинала, в дальнейшем был безвозвратно утрачен.

    К. Нейман показал, что включение в договор обяза­тельств партнера, т. е. превращение хрисовула в двусторон­ний равноправный договор, начинается с конца XII в., когда Византия теряет свою былую силу. Однако, рассмотрев точ­ку зрения ряда историков о том, что включение в договор­ные тексты двусторонних обязательств могло явиться визан­тийской платой за военную помощь со стороны того государ­ства, с которым заключено соглашение, К. Нейман отклонил такую возможность'на том основании, что и до конца XII в., например в византино-венецианских отношениях, могли иметь место договоры, включавшие двусторонние обязатель­ства, но не сохранившиеся    .

    Вместе с тем и К. Нейман, и Ф. Дэльгер и И. Караянно-пулос доказали, что оформление договоров в виде хрисову-лов-пожалований начинает практиковаться византийской дип­ломатической службой лишь с 992 г. 26

    Таким образом, договор 911 г. не укладывается ни по времени, ни по существу ни в одну из отмеченных выше схем. А это значит, что договор 911 г. как тип документа занимает   в   системе   византийской   дипломатии   свое   особое место, даже если признать, что он по типу близок к импера­торскому хрисовулу. Но это не так. От хрисовула данное соглашение отличается рядом черт. Процедура его оформле­ния определенно говорит за то, что перед нами совершенно равноправное, двустороннее межгосударственное соглашение. Оно было составлено в соответствии с международными дипломатическими традициями, дошедшими от более ранних времен, и сравнивать его надо не с поздними договорами-привилегиями, а с равноправными соглашениями 1-го тыся­челетия типа греко-персидского договора 562 г.

    В связи с этим трудно согласиться с мнением С. М. Каш­танова о том, что перед нами грамота, приближающаяся к типу хрисовула, выданного без предварительных переговоров в другой стране. На первом месте в этом виде хрисовула идет клятвенная грамота иностранных послов . Такую клят­венную грамоту С. М. Каштанов усмотрел в той части текста, которая открывается словами: “Мы от рода рускаго...” — и далее до слов: “А о главах, иже ся ключит проказа, урядимъ ся сице”. Однако С. М. Каштанов не обратил внимания на то, что в составе этой клятвенной грамоты идет двусторон­ний текст о соблюдении и руссами, и греками договора “мира и любви”. Идентичный текст находился и в греческом ори­гинале. Слова о писании “на двою харатью” он рассматривает как составление двух документов: одной “харатьи”—“допол­ненного варианта клятвенной грамоты” и другой “харатьи”— императорского хрисовула28. Как мы попытались показать, речь в этой части грамоты идет о составлении двух аутентич­ных ее текстов на греческом и русском языках, утвержден­ных обеими сторонами. Сравнение окончаний грамот-хрисо-вулов (где, собственно, и говорится, что данный документ является императорским хрисовулом) с заключительной частью договора 911 г. также убеждает в их отличии друг от друга. В хрисовуле, выданном Генуе от имени императора в 1192 г., речь идет о том, что благодаря этому документу Генуя получила права, сформулированные в нем как обяза­тельства Византии. Здесь же приводится и клятва императо­ра соблюдать данный договор29. Ничего подобного нет в до­говоре 911 г., который, как уже отмечалось, оканчивается двусторонними клятвами и обязательствами.

    Текст хрисовула переводился на язык той страны, с ко­торой заключалось соглашение; если это была западноевро­пейская страна, то хрисовул переводился на латинский язык. В этом случае он сохранял свою форму. Совсем иной харак­тер носит перевод грамоты 911 г., являвшийся копией текста, идущего от русской стороны к грекам.

    Рассуждения А. Димитриу и других авторов о том, что договор 911 г. не был окончательно утвержден, так как Олег не ратифицировал его перед лицом византийского посольства в Киеве, представляются нам несостоятельными, поскольку такая ратификация была проведена русским посольством в Константинополе. От лица Олега русские послы  клялись на

     

    грамоте “по закону и по покону языка нашего”, т. е. испол­нили весь тот обряд клятвы на договорной грамоте, который был принят на Руси и который был продемонстрирован еще Олегом в 907 г.   и Игорем в 945 г.

    Русско-византийский договор 911 г. не являлся ни допол­нением соглашения 907 г., ни формальным писаным актом по сравнению с прежним устным соглашением, ни “новым” миром по отношению к миру 907 г. Это был совершенно самостоятельный межгосударственный равноправный “мир-ряд”, не только включавший основные положения “мира и любви”, провозглашенные в 907 г., но и дополнивший их конкретными статьями “ряда”. Оформление этого соглаше­ния происходило по всем канонам тогдашней дипломатиче­ской практики относительно заключения договора между дву­мя равноправными суверенными государствами. Этот договор стал еще одним шагом вперед в развитии древнерусской дип­ломатии и явился ступенью на пути от устного клятвенного договора 860 г. и, возможно, договора-хрисовула 907 г. к раз­вернутым письменным дипломатическим документам, верши­нам  раннефеодальной дипломатической документации.

    В связи с этим основным значением русско-византийского договора 911 г. многие острые споры прошлого представля­ются нам не столь актуальными. К ним относятся, в частно­сти, разногласия о том, на каком языке первоначально был создан этот акт: являлся ли текст, помещенный в летописи, переводом, или же он сразу был написан по-русски, а если и являлся переводом, то кто был переводчиком — грек, русский или болгарин? Где первоначально был создан договор — в Киеве или в Константинополе? И т. д. Прежде всего относи­тельно языка документа. Ученые неоднократно отмечали на­личие грецизмов в языке договора; обращали внимание на то, что в его тексте немало чуждых языческой Руси христи­анских понятий; усматривали след перевода с греческого в тяжелом, вычурном стиле акта (Г. Эверс, Н. А. Лавровский, И. И. Срезневский, С. А. Гедеонов, А. Димитриу, Д. М. Мей-чик, А. Е. Пресняков, С. П. Обнорский, В. М. Истрин, С. Микуцкий и др.); указывали на стилевые отличия всту­пительной части, на особенности текстов заключения и ста­тей. Сегодня невозможно точно доказать, какова была линг­вистическая основа текста, помыленного в летописи. Судя по процедуре выработки договора, проходившей в Констан­тинополе, можно предположить, что первоначально текст русской грамоты мог быть написан по-гречески, а потом уже переводился на русский язык, причем соответственно меня­лись вступление и заключение договора, в связи с тем что слово брала русская сторона30. При этом переводчиком мог быть и русский, и болгарин (В. М. Истрин, С. П. Обнор­ский), и грек. Думается все же, что если документ является переводом, то осуществлял его представитель русской сторо­ны, так -как конкретные статьи соглашения имеют русскую языковую   основу   (Н.   А.   Лавровский),   близкую   к   языку

     

    Русской Правды, а вступление и заключение несут в себе византийские дипломатические языковые и понятийные сте­реотипы.

    В связи с этим правомерно, на наш взгляд, предположе­ние А. В. Лонгинова о том, что проект договора, во всяком случае его “ряд”, мог быть разработан в Киеве или в каком-то другом месте во время предварительных переговоров с греками.

    Но можно высказать и еще одно предположение. Извест­ная тяжеловесность изложения договора, путаница с притя­жательными местоимениями “наш” и “ваш” могли быть свя­заны не только с переводом грамоты с греческого оригинала и соответственным изменением местоимений, поскольку текст шел уже не от греков, а от руссов, но и с “речевым” харак­тером переговоров и “речевым” их изложением, как уже говорилось выше. Это в известной мере подтверждает и текст документа: во введении и заключении (кроме одного случая), идущих от русской стороны и выработанных не в “речевых” спорах, а взятых из формуляров, хранившихся в императорской канцелярии, такой путаницы нет: все место­имения расставлены правильно; путаница начинается при изложении конкретных статей, когда слово брали поочередно русские и византийские послы. Так, в статье о взаимной помощи потерпевшим кораблекрушение говорится, что руссы обязаны в этом случае оказать всяческую помощь греческой ладье. Текст идет здесь от первого, русского лица — “нас”, “мы”. А далее формулируются такие же обязанности греков: если несчастье случится с русской ладьей, то греки должны проводить ее на Русь, но текст звучит опять от первого лица: “...да проводимъ Ю в Рускую землю”. В данном случае мы сталкиваемся либо со следами греческих “речей”, либо с ошибкой писца, переводчика, либо с традицией, на которую указал еще К. Нейман.

    Он заметил, что с изменением формы византино-венеци-анских договоров от хрисовулов к грамотам с двусторонними обязательствами (после 1187 г.) и здесь появляется пута­ница с притяжательными местоимениями: один и тот же субъект выступает то от первого, то от третьего лица. К. Нейман анализирует первую такую известную грамоту от 1187 г. и отмечает, что во вступлении текст идет от пер­вого лица, а в основной части договора обе стороны пред­ставляют себя в третьем лице. И еще одну важную деталь подметил К. Нейман: в ходе переговоров с византийцами были случаи, когда другая сторона настаивала из престиж­ных соображений на том, чтобы отдельные пункты договора формулировались византийцами от первого лица, хотя это и противоречило правилам грамматики. Так, в 1198 г. вене­цианские послы требовали, чтобы клятвенную часть договора Алексей III Комнин изложил от первого лица, что и было сделано. Путаница (подобная той, что имела место в русско-византийском договоре 911 г.) могла возникнуть, как указы­вает К. Нейман, и в связи с тем, что императорская канце­лярия порой не справлялась со стилистикой, особенно в тех случаях, когда традиционная форма хрисовула “оказалась взорванной” двусторонними обязательствами   .

    Переговоры по поводу выработки договора, как известно, проводились в Константинополе, там же они закончились и завершились “подписанием” самого акта. Византийские пос­лы не появились в Киеве, Олег не ратифицировал самолично договор. Думается, что такую практику нельзя считать слу­чайной. Русь того времени еще не являлась для Византии государством, которое могло претендовать на полное дипло­матическое равенство с мировой империей, и факт проведения процедуры выработки договора в Константинополе это под­тверждает. В этом смысле равенство еще не было достигнуто и в титулатуре великого князя киевского. В тексте соглаше­ния Олег неоднократно называется “нашей светлостью”, “светлым князем нашим”.

    Этот титул не вызвал интереса среди ученых. Н. А. Лав­ровский посчитал его простым заимствованием из византий­ского лексикона, восходящим к римскому illustris. Об этом же писал позднее и С. А. Гедеонов. Равнодушно проходит мимо этого титула А. В. Лонгинов, считая, что понятием “светлость” греки обнимали весь состав русских князей, представленных в договоре   .

    Между тем вопрос о титуле главы государства в том или ином дипломатическом соглашении древности и средневековья играл принципиальное значение. Этот вопрос был связан с престижем государства, нередко с его территориальными притязаниями. Нам представляется, что титул “светлость” в применении к великому князю киевскому — это не слу­чайный перевод с греческого, а точное определение византий­ской дипломатической службой значения, государственного престижа молодой еще русской державы. В Византии, кото­рая поддерживала дипломатические отношения со многими государствами тогдашнего мира, были точно определены значимость и в соответствии с этим титулатура правителей этих государств. В своем труде “О церемониях” Констан­тин VII Багрянородный писал, что в документах, адресуемых правителям древней Руси, императоры Византии обращались к ним следующим образом: “Грамота Константина и Романа, христолюбивых императоров римских, к архонту Руси”. Определенный титул был, как видим, закреплен и за прави­телем древнерусского государства. Точно так же рекомендо­вал обращаться Константин VII и к болгарскому царю, но там в добавление к титулу архонта фигурировал эпитет “любезный”. К франкскому владыке Константин VII реко­мендовал обращаться как к “светлому царю франков” 33.

     

    Думается, что понятие “светлый” соответствовало месту, тводимому византийской “дипломатической рутиной” и рус­ским правителям.

    Ряд дипломатических стереотипов обнаруживается и в других понятиях акта 911 г., особенно в его вступительной и заключительной частях. Здесь и старинные понятия “мира и любви”, “утвержения” и “неподвижения” договора, и фор­мула о сохранении договора “во вся лета”, и т. д.

    Включение Руси в стереотипные дипломатические отно­шения с Византийской империей видно не только в процеду­ре выработки договора и его содержании, но и в порядке пребывания русского посольства в Константинополе. Летопи­сец рассказывает, как император Лев VI “почтил” русских послов дарами — “златомъ, и паволоками и фофудьами”, “пристави” к ним “мужи”, которые показали им “церковную красоту, и полаты златыа, и в них сущаа богатество, злата много и паволокы и камьнье драгое, и страсти господня и венець, и гвоздие, и хламиду багряную, и мощи святых...”. Затем он “отпусти”  их на Русь  “с честию  великою”34.

    Относительно этого летописного текста в дореволюцион­ной историографии не было особых разногласий. Ученые оценили его как свидетельство о применении к русскому по­сольству обычной дипломатической практики приема иност­ранных миссий в Константинополе. Так принимали арабов, венецианцев. Лишь Г. М. Барац, верный себе, скептически заметил: неясно, почему послы, заключившие договор, не поторопились домой, чтобы ратифицировать его, почему они ходят по палатам в сопровождении каких-то мужей, почему смотрят церкви, но не торопятся обратиться в христианство и т. д. 35

    В советской историографии этому сюжету вообще не уде­лялось внимания. Правда, комментатор вышеприведенного текста “Повести временных лет” заметил, что эти сведения, которых нет в начальном своде (отраженном в “Новгород­ской первой летописи”), летописец почерпнул из поздней­шего повествования (от 988 г.) о посылке Владимиром Свя­тославичем своих послов в Константинополь 36.

    Лишь в 1968 г. данный вопрос рассмотрел В. Т. Пашуто. Он отметил, что “специальные придворные познакомили их (послов. — А. С.) с церковными достопримечательностями Константинополя” 37.

    И дальнейшем А. Г. Кузьмин вновь возродил недоверие к этому летописному тексту. Он посчитал, что в данном слу­чае мы имеем дело с “оборванным продолжением рассказа” о событиях 907 г. 38

    А это значит, что посольство 907 г. было принято по всем канонам тогдашней византийской дипломатической тра­диции; посольство же, заключившее договор 911 г., достовер­ность которого А. Г.  Кузьмин отнюдь не подвергает сомнению, было лишено такого приема. Совершенно немотивирован­ным представляется тогда и текст о том, что послов отпусти­ли с честью “во свою землю”, что они пришли к Олегу и рассказали ему о ходе переговоров, заключении “мира” и “уряда”. Ставится под сомнение вообще наличие посольства по случаю заключения договора 911 г. Реальная дипломати­ческая традиция зачеркивается.

    Думается, что данный летописный текст, как и многое в практике заключения договора 911 г., отражает весьма сте­реотипную ситуацию. Сам набор этих даров, как видим, тот же, что и в 860 г.; другие иностранные посольства получали то же самое — золото, дорогие ткани, драгоцен­ные сосуды. Законы дипломатического гостеприимства, широко отмеченные в практике средневековых посольских отношений, указывают, что в данном случае мы просто имеем первое в истории свидетельство о такого рода приеме рус­ского посольства в Византии. Оно было ознакомлено с достопримечательностями города, послы увидели гордость Византии — ее великолепные храмы, ее христианские святы­ни. Затем был “отпуск”, т. е. официальный прощальный прием посольства, на котором император “отпускал” посоль­ство восвояси. Традиции первого приема и последнего — “отпуска” прослеживаются в посольской службе многих европейских стран и народов средневековья. Именно так сле­дует понимать слова летописца о том, что царь “отпусти” послов “с честию великою”.

    Послов сопровождали, как отмечал В. Т. Пашуто, специ­альные чиновники, “мужи”, которые еще в 907 г. обязаны были ввести русскую, как и любую другую, миссию в город, разместить ее, переписать и т. д. В данном случае мы вто­рично встречаемся с дипломатической функцией “царева мужа”, обращенной непосредственно к русскому посольству. Наконец, об этой же вырабатывающейся стереотипной дип­ломатической практике свидетельствует и прием Олегом послов в Киеве по возвращении их на родину, они поведали ему “вся речи обою царю” и рассказали, как проходило заключение “мира” и выработка “ряда” (“како сотвориша миръ. и урядъ положиша...”).

    Таким образом, описание времяпрепровождения рус­ского    посольства    в    Константинополе    также    указывает

    на   включение   древней   Руси   в   орбиту международной дипломатической практики, а до­говор  911   г.   знаменовал собой  ка­чественно новую ступень во всех отноше­ниях: хода выработки сог­лашения, его содержания, процеду­ры заключения, практики   приема и   “от­пуска” рус­ского посольства в Византии

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.  21.  22.  23.  24. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.