6. “РАВНО ДРУГАГО СВЕЩАНИЯ” И ПОЯВЛЕНИЕ НА РУСИ СИСТЕМЫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 

    6. “РАВНО ДРУГАГО СВЕЩАНИЯ” И ПОЯВЛЕНИЕ НА РУСИ СИСТЕМЫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ

    Прежде всего ряд соображений по поводу сомнений А. А. Шахматова и целой группы ученых относительно дос­товерности договора 907 г. в связи с фразой договора 911 г.: “Равно другаго свещания...”

    Высказывая свою точку зрения, А. А. Шахматов не обра­тился к предшествующей историографии. Между тем уже в течение полутораста лет на страницах русских исторических трудов шла полемика по поводу первой фразы договора 911 г. Собственно полемики, как таковой, не было, просто каждый из историков, касавшихся этого вопроса, переводил данный текст по-своему, Эти переводы свелись к двум основ­ным позициям: одни переводили фразу как “копия (список)

     

    с ДРУГОГО договора”, т. е. с самого договора 911 г., и рас­сматривали ее в качестве удостоверения, определяющего со­ответствие этого документа его первооснове — византийскому хрисовулу или русскому переводу с греческой грамоты, написанной от имени русского великого князя; другие счи­тали, что в этой фразе говорится о предшествующей догово­ренности, или договоре; в соответствии с этим перевод выглядел так: “Согласно другому договору, бывшему при...” Первым точку зрения о копии-списке высказал в 1852 г. И- И. Срезневский. Он полагал, что слово “равно” означает копию, противень другого договора. Затем данная версия была поддержана Н. А. Лавровским, С. А. Гедеоновым, Н. П. Ламбиным, а на исходе XIX в. А. Димитриу '.

    Вариант подобного подхода к вопросу дали польский историк С. Микуцкий и С. М. Каштанов. Микуцкий считал, что начало спорной фразы следует переводить как “копия договора”. Однако он признает недостаточность точных обоснований на этот счет и обращает внимание на то, что во всех трех известных нам письменных договорах (помечен­ных в летописи под 911, 945, 971 гг.) все три заголовка, содержащие эту фразу, отличаются один от другого и непо­средственно связаны с содержанием описываемых событий. А это значит, что мы имеем дело не с официальными копия­ми, а с переводами обязательств русской стороны и т. д.2 Каштанов по этому поводу заметил: “Слова “Равно другаго свещания...” в грамотах 911 и 944 гг. выражали равносиль­ность грамоты соответствующему хрисовулу”3, т. е. импе­раторскому указу, выданному другой стороне в качестве своеобразного “удостоверения” правомерности заключенного договора.

    Первым представителем иной точки зрения был В. Н. Та­тищев. Вот его трактовка первых слов договора 911 г.: “Про-тиво прежде учиненного им самим (Олегом. — А. С.) со цари Львом и Александром”. Затем Г. Эверс посчитал начало договора 911 г. относящимся к предварительному соглаше­нию, на основании которого был заключен сам договор 911 г. С. М. Соловьев представлял дело довольно просто: “На основании прежнего ряда, заключенного тотчас после похо­да”, Олег направил своих послов в Константинополь для заключения мира и “ряда”. Тем самым он определенно свя­зал начальную фразу договора 911 г. с предшествующей на этот счет договоренностью. В. В. Сокольский заметил, что в грамоте 911 г. совершенно ясно говорится о предваритель­ных переговорах и соглашении, предшествовавших заключе­нию договора 911 г. Д. Я. Самоквасов также считал, что в начале договора 911 г. идут высказывания послов по тем положениям, которые были согласованы на другом совеща­нии, состоявшемся при императорах Льве и Александре. Он не согласен с версией о копии, поскольку сама глагольная форма “бывшаго” указывает на действие, происшедшее преж­де.  Да и пропуск имени Константина он не считал  случай-

     

    ным — просто тот еще не был венчан на царство к моменту переговоров. Так же трактует Самоквасов и спорную фор­мулу, имеющуюся в начале договора 971 г., — “согласно с предварительным соглашением...”. Она же, по мысли и Д. М. Мейчика, доказывает лишь одно — существование до­говоренности и до 911 г.4

    Развернутую защиту тезиса о понимании первых слов договора 911 г. как ссылки на состоявшуюся ранее догово­ренность, являвшуюся юридическим основанием для выра­ботки договора 911 г., дал А. В. Лонгинов. Он также обра­тил внимание на глагольную форму “бывшаго”, аналоги которой находит в договорах польского короля Болеслава II с Изяславом Ярославичем в 1070 г., византийского импера­тора Исаака Ангела с Венецией в 1187 г. Автор приводит и факты из практики Русского централизованного государства, когда посольские обмены и заключение дипломатических соглашений определялись ранее достигнутыми на этот счет соглашениями. Лонгинов не согласен с узким пониманием Н. А. Лавровским слова “свещание” лишь как “договор” и толкует его более широко — в качестве и “переговоров”, “совещания”. Вовсе не связывая эту фразу с событиями 907 г., он пишет о тождестве упомянутого в начальных сло­вах договора 911 г. совещания “с предварительным, изложен­ным на письме соглашением, достигнутым взаимным обсуж­дением державами через своих послов условий того же дого­вора, в коем делается ссылка на совещание”, т. е. договора 911 г. Это соглашение о заключении мира 911 г. состоялось при императорах Льве и Александре, которые провели, как полагает Лонгинов, переговоры через своих послов, аналогич­но тому как это было при заключении договоров 944 и 971 гг.5

    В 941 г. сомнение в правомерности шахматовского ана­лиза высказал М. А. Шангин, а при подготовке к изданию “Повести временных лет” Д. С. Лихачев и Б. А. Романов вновь отдали предпочтение версии Шахматова6. Правда, Ли­хачев склонился к мнению Срезневского, переводившего слово “другый” не как “другой”, а как “дружественный”. Но, приняв термин “дружественный”, мы должны отказаться от понятия “список”, “копия”, так как дружественной копия быть не может, дружественным может быть только договор, соглашение. В то же время и Лихачев, и Романов согласи­лись с гипотезой Лавровского и его последователей относи­тельно перевода слова “равно” как “список”, “копия”, хотя все построение Шахматова основывалось на ином понимании летописцем этого текста — как говорящего о ранее заклю­ченном соглашении.

    И. Сорлен заметила, что упоминание в договоре 911 г. сначала двух императоров, а потом трех могло означать, что переговоры по поводу заключения договора 911 г. начались при Льве VI и Александре, а завершились, когда на троне было уже три соправителя 7.

     

    Рассматривая спорный текст, мы должны иметь в виду следующие направления исследования: во-первых, учитывая возможность перевода договора с греческого языка, выяснить соответствие русского слова “равьно” греческому оригиналу; во-вторых, определить значение самого этого русского слова; в-третьих, подойти к вопросу с точки зрения не только фило­логической, но и сравнительно-исторической, прочитать на­чальную фразу договора как 911 г., так и 944 и 971 гг. в историческом контексте.

    Что касается проблем перевода, то мы не располагаем возможностями филологического анализа и отдаем себе отчет в ограниченности и гипотетичности в связи с этим своего общего вывода. Тем не менее исследование спорного вопроса по двум другим направлениям может помочь, на наш взгляд, в его относительном прояснении, тем более что и поиск гре­ческого оригинала слова “равьно” сам по себе, без сравни­тельно-исторического анализа, также является весьма альтер­нативной и непрочной основой для решения данного вопроса.

    Что касается трактовки слова “равьно”, то ее дал И. И. Срезневский8. Он переводил это слово как “наравне”, “вровень”, “поровну”, “ровно”, “одинаково”, “столько же”, “тем не менее”, “список”, “копия”, а слово “равный” — как “ровный”, “одинаковый”, “сходный”, “подобный”, “равный по значению”, “достаточный”. Сам И. И. Срезневский из этого обилия понятий выбрал “копию”, “противень”, хотя можно было бы воспользоваться и другими понятиями, кото­рые говорили бы о том, что речь идет о соответствии дан­ного договора другой договоренности.

    Но посмотрим, к каким выводам приведет нас сравни­тельно-исторический анализ.

    Такую попытку в свое время предпринял А. В. Лонгинов. Он исследовал случаи употребления в X в. слова “свеща-ние”, проявил интерес к реальности исторических фигур, упоминаемых в начальных словах русско-византийских догово­ров 911, 944 и 971 гг., и пытался выявить хронологическую и как следствие этого политическую обусловленность их упо­минаний в этих документах, а также стремился выяснить вопрос, существовала ли в X в., в том числе и в других рус­ско-византийских договорах, практика ссылки на заранее достигнутую обеими сторонами договоренность. Однако, на наш взгляд, аргументы Лонгинова ограничены, а источник может дать значительно больше.

    Действительно, Н. А. Лавровский и его последователи, в основном филологи, довольно узко понимали слово “свеща-ние” и переводили его лишь как “договор”. Отсюда и их перевод: “другой договор”, т. е. документ, а слово “равьно” подсказывало, что этим другим документом могли быть толь­ко копия, список и т. д.

     

    Проанализируем, в каком контексте употребляется это слово в летописи. В этом же договоре 911 г. слово “свеща-ние” встречается еще раз в заключительной части: “И тако­вое написание дахом царства вашего на утвержение обоему пребывати таковому свещанию, на утвержение и на изве-щание межи вами бывающаго мира”9. Здесь действительно слово “свещание” можно перевести как “договор”, что и от­ражено в тексте перевода “Повести временных лет”. Причем очевидно, что эти заключительные слова говорят об итого­вом моменте выработки документа: процесс его создания за­кончен и теперь он подлежит утверждению и византийскими императорами, и русскими послами.

    Далее мы сталкиваемся с этим понятием при описании похода Игоря на Византию в 941 г. Когда доместик Памфир и патрикий Фока выступили навстречу руссам, “съвещаша” Русь и решила дать бой грекам 10. Здесь слово “съвещаша” явно обозначает совещание, военный совет. В заключитель­ной части договора 944 г. говорится: “Мы же свещание се написахомъ на двою харатью...” М В этом случае слово “све­щание” можно понять и как договор-документ, и как ход переговоров, обмен мнениями. Вторая версия предпочтитель­нее, так как, во-первых, документ здесь обозначен словом “харатья”, на которую занесено “свещание”, и, во-вторых, буквально несколькими строками ниже глагол “свещахомъ” расшифровывает характер переговоров: “А отходяче послом царства нашего до допроводять къ великому князю рускому Игореви и къ людемъ его; и ти приимающе харатью, на роту идуть хранити истину, яко мы свещахомъ, напсахомь на харатью сию...” 12 Здесь говорится о том, что по приезде в Киев императорские послы должны принять присягу в вер­ности договору со стороны руссов, о чем состоялась дого­воренность при выработке соглашения в Константинополе и что зафиксировано “на харатью сию”. В данном случае понятие “свещание”, “свещахомъ” мы обязаны понимать как предварительную договоренность по интересующему нас воп­росу.

    В договоре 971 г. говорится, что Святослав клялся соблю­дать вновь заключенный мир и утвердил эту клятву “на свещанье семь”. Здесь слово “свещанье” обозначает ход пе­реговоров, совещание, встречу дипломатических представите­лей. В этом же документе Святослав клянется сохранить “правая съвещанья”, т. е. первые договоры, первые догово­ренности 13.

    Таким образом, мы не видим четкости в употреблении древним летописцем и переводчиком слова “свещание”. Оно означает и договор, и переговоры, записанные на “харатьи”, и просто сам ход переговоров. Думается, что это не случай­но. По-видимому, в то время грани между “речами”, пись­менными документами, ходом совещания и его фиксацией в виде договора в сознании русских дипломатов, переводчиков, летописцев были весьма расплывчатыми. Отсюда и употреб-

     

    ление в разных, но, подчеркиваем, весьма близких значениях слова “свещание”.

    Посмотрим теперь, в какие исторические условия постав­лена спорная формула в каждом из трех (911, 944, 971 гг.) русско-византийских договоров и как ее появление соотно­сится со средневековой дипломатической практикой. Этот вопрос полезно рассмотреть в связи с определением поли­тической роли тех или иных лиц, упоминаемых в начальных словах всех трех договоров.

    Итак, договор 911 г. Сразу же обратим внимание на одну немаловажную деталь, которую упустили спорящие стороны: Олег послал своих “мужей” в Византию “и посла глаголя”, т. е. наказал им говорить, а далее следует знакомый текст: “Равно другаго свещания...” и т. д. Закономерен вопрос: как может быть увязана конструкция “глаголя” с переводом “список” (или копия) с “другой грамоты”? Разве можно “глаголить” копию, да и для чего? Послам наказывается говорить или вручить написанные речи оригинального и суве­ренного происхождения. Конструкция “и посла глаголя” непосредственно подсказывает и смысл перевода следующей фразы: “Согласно другой договоренности” или “Согласно другому совещанию, бывшему при тех же царях Льве и Александре. Мы от рода русского...” и т. д. Об этом же говорит и глагольная конструкция “бывшаго”. Следователь­но, речь идет о предварительной договоренности по поводу заключения данного договора 911 г., как на это совершенно справедливо указывали Самоквасов и Лонгинов. Смысл фра­зы представляется нам ясным и точным.

    В таком же сочетании с формулой “Равно другаго све-щанья...” встречается слово “глаголати” и при изложении ле­тописцем договора 971 г.: “Нача глаголати солъ вся речи, и нача писець писати. Глагола сице...”н. А далее следует известная нам формула. Как видим, и в этом случае оборот “глагола” связан с последующим текстом, открывающимся формулой “Равно другаго свещанья...”. А это значит, что и здесь трудно понять смысл слова “глагола”, если переводить формулу как “Список с договора...” 15. Однако предлагаемый нами перевод этой формулы и в этом случае соответству­ет слову “глагола”: “Говорил же он так”: “Согласно догово­ренности, состоявшейся...” или “Согласно переговорам...” и т. д.

    Шахматов считал слова “тех же” в договоре 911 г., ска­занные об императорах, совершенно лишними. Нам, напро­тив, думается, что их употребление там вполне закономерно. Вспомним летописное изложение событий 907 г.: Олег, “мало отступивъ от града”, начал “миръ творити со царьма грец-кима, со Леономъ и Александромъ”. Именно с этими двумя императорами начали мирные переговоры в византийской сто­лице Олеговы послы Карл, Фарлоф и др. Выслушав пред­ложение русских послов, “реста царя и боярьство все”, т. е. сказали   цари   и   все   бояре.   И   снова   мы   видим   здесь “ца-

     

    рей”. Еще раз с императорами Львом VI и его братом Александром мы встречаемся в заключительной части изло­жения, где сообщается, что Олег с ними “сотвориста” мир. И все это точно соответствует указанию начальных слов договора 911 г. о том, что предварительное соглашение по поводу заключения будущего договора 911 г. было достиг­нуто при участии императоров Льва VI и Александра. И было бы нелепо, если бы здесь оказался еще и Констан­тин, венчанный на царство, как известно, 9 июня 911 г. в шестилетнем возрасте. Его имя летописцу и не требовалось исключать из текста договора 911 г. Его там просто не было, да и не могло быть. Все дипломатические переговоры послы Олега вели с представителями двух византийских импера­торов. Если же согласиться с версией Шахматова, то при­дется признать, что летописец не только выдумал договор, но и в ходе изложения событий тонко обошел имя Констан­тина и во всех случаях ограничился именами лишь двух императоров.

    И еще один аргумент, не приведенный ранее. Как изве­стно, договор 911 г. официально был заключен Олегом с тремя византийскими императорами — Львом, Александром и Константином 2 сентября 911 г., т. е. уже после венчания на царство малолетнего Константина, будущего Константи­на VII (“Мы от рода рускаго... иже послани от Олга, вели­кого князя рускаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояръ, к вам Лвови и Александру и Костянтину, великим о бозе самодержьцем царемъ греческым...”). Однако в рассказе летописца уже пос­ле изложения договора 911 г. говорится, что русские послы, возвратившись в Киев, “поведаша вся речи обою царю, како сотвориша миръ, и урядъ положиша межю Грецкою землею и Рускою...”, т. е. они передали русскому великому князю речи обоих византийских императоров. Не трех, а именно двух, “обою”. Может быть, летописец слукавил и здесь и тоже что-то заменил, сознательно перепутал? Нет. В доку­менте точно зафиксирован исторический факт: договор 911 г. вырабатывался русскими послами с представителями двух византийских императоров — Льва VI и Александра, и ход переговоров и речи обоих императоров в процессе этих пере­говоров были доложены Олегу. Переговоры, вероятно, про­исходили до венчания на царство Константина. Но предпо­ложим, что они протекали уже после 9 июня 911 г., когда византийских императоров было трое (Лев и его соправи­тели Александр и Константин), и все равно шестилетний Константин практически не мог принимать участия в пере­говорах, и сообщение летописца о “речах” обоих царей точ­но соответствует реальному положению дел. Этот факт, по нашему мнению, определеннее, чем все остальные, вместе взя­тые, решает спор в пользу правомерности упоминания в преамбуле договора 911 г. именно двух императоров; подпи­сан же договор был в сентябре греческой стороной от имени

     

    трех  официально   являвшихся   правителями   Византии   импе­раторов — Льва, Александра и Константина.

    Д. Г. Кузьмина удивило то обстоятельство, что договор был заключен от имени трех царей, в тексте под 907 г. упо­минаются два царя, а красоты и святыни византийской сто­лицы русским послам показывал лишь “один Леон” 16. Но как раз это обстоятельство и является наиболее веским аргу­ментом в пользу достоверности фактов, изложенных в лето­писи. Что касается ознакомления с городом, то им действи­тельно руководил правящий император — Лев VI, который и упоминается в летописном тексте, рассказывающем о собы­тиях, которые последовали за заключением русско-византий­ского договора 911 г.

    Но сказанное вполне определенно указывает, что именно с двумя императорами велись предварительные переговоры относительно заключения соглашения 911 г. И уже это сви­детельствует в пользу того, что в преамбуле договора 911 г. речь идет не о копии (ее и не могло быть в момент предва­рительной договоренности об условиях договора), а о сове­щании, договоренности относительно грамоты 911 г.

    А. А. Шахматов обратил внимание на несогласование падежей в спорной формуле. По его мнению, правильнее было бы написать: “...при тою же цесарю Льве и Александре” 17. Однако еще за 60 с лишним лет до этого Н. А. Лавровский высказывал предположение о том, что эта ошибка могла быть вызвана неточностями перевода договора с греческого языка, а летописец скрупулезно скопировал русский текст до­говора 18. Нельзя с уверенностью ни принять, ни отвергнуть версию Лавровского. Ошибка в согласовании падежей несом­ненна. Можно лишь высказать два соображения. Во-первых, представляется совершенно нелогичным, что летописец, соз­дав искусственно текст договора 907 г. и исключив из гра­моты 911 г. имя императора Константина VII, тем не менее повторил ошибку в согласовании падежей. Если уж следо­вать логике А. А. Шахматова, то сочинитель в первую оче­редь должен был бы исправить ошибку древнего текста. Он этого не сделал. Почему? Аргументы А. А. Шахматова теряют в своей доказательности из-за невозможности отве­тить на этот вопрос. А во-вторых, напрашивается чисто жи­тейское соображение: в каком количестве не только древних, но и современных трудов порой допускаются ошибки, опечат­ки? Здесь же, в случае едва ли не с первым в отечественной истории переводом с иностранного языка на русский, мы требуем от переводчика работы идеальной.

    Многие исследователи обнаруживают в летописном рас­сказе об Олеге под 907 и 912 гг. повторы, которые, по их мнению, являются признаком искусственной сшивки разных текстов. Наиболее четко эту версию вслед за А. А. Шахма­товым высказал А. Г. Кузьмин. Он обратил внимание на то, что после рассказа под 907 г. о возвращении Олега в Киев

     

    летопись уже под 912 г. вновь как бы подводит итог деятель­ности Олега. А в самом тексте под 912 г. А. Г. Кузьмин обнаружил “перебивку текста”: “рассказ о предсказании волхвов дан после слов “И приспе осень, и помяну Олегъ конь свой...””. Естественнее было бы, полагает Кузьмин, дать сначала рассказ о встрече Олега с волхвами, а потом уже изложить историю его смерти. Выход из положения летопи­сец, по мысли Кузьмина, находит еще в одном повторе: “И пришедшу ему Кыеву и пребывьшю 4 лета, на пятое лето помяну конь”. А далее уже идет рассказ о смерти Олега от укуса змеи. Уточнение летописца “4 лета, на пятое лето”, считает Кузьмин, должно было объяснить, почему заверше­ние рассказа об Олеге перенесено с 907 под 912 г. Старый текст летописец разорвал надвое договором 911 г., который оказался в его руках. “Так и получилось два договора и хро­нологическое расхождение в 4—5 лет” 19, — заключает автор. А. Г. Кузьмин тем самым приходит к тому же выводу, что и А. А. Шахматов на основании трактовки первой фразы договора 907 г.

    Конечно, мы не располагаем прочной системой аргумен­тации против подобного подхода, однако некоторые основа­ния, подрывающие эту схему, летопись все же дает. Единст­венный шанс здесь, пожалуй,— это обращение к сг“;^ю мысли самого летописца, к тексту самих повторов.

    Описание похода 907 г. заключается словами: “И приде Олегъ к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье. И произваша Олга — вещий: бяху бо людие погани и невеигласи” 20. Совершенно очевидно, что лето­писец не подводит итог правлению Олега вообще, как утверж­дает А. Г. Кузьмин, а завершает рассказ именно о событиях 907 г. Он рассказывает о возвращении Олега в Киев с бога­той добычей и о том, что с этого времени Олега прозвали вещим,— разве несколькими строками до этого он не передал восхищение греков мудростью русского князя, которого они сравнивали со святым Дмитрием Солунским?

    Совсем иное дело текст, следующий за договором 911 г. Кстати, заметим, что все историки, писавшие на эту тему, почему-то обходят молчанием тот факт, что вслед за дого­вором 911 г. идет не текст, который цитирует А. Г. Кузь­мин: “И живяще Олегъ миръ имеа ко всем странамъ, княжа в Киеве...”, а другой текст, рассказывающий о пребывании Олеговых послов в столице империи, их возвращении на родину и докладе Олегу о ходе переговоров в Константино­поле: “Послании же Олгом поели приидоша ко Олгови, и по-ведаша вся речи обою царю...” и т. д. И лишь после этого рассказа летописец пишет о том, как Олег стал жить в мире со всеми странами и княжить в Киеве. Этот текст не имеет никакого отношения к рассказу о возвращении Олега в Киев в 907 г. Он несет совсем иную смысловую нагрузку и как бы завершает весь цикл внешнеполитических усилий Олега: посвоенных событий и оживленной дипломатической деятель­ности Олега наступает период “мира и дружбы”, урегули­рованных отношений со всеми странами и народами. Это и отмечает летописец. И уже затем идет рассказ о смерти Олега. Вот его начало: “И приспе осень, и помяну Олегъ конь свой, иже бе поставил кормити и не вседати на нъ. Бе бо въпрашал волхъвовъ и кудесник*: “От чего ми есть ум-рети?””21 и т. д. И здесь не ощущается перебивки текста, хотя он изложен довольно неуклюже: Олег вспомнил о своем коне, потому что поставил его кормить и не садился более на него, так как в свое время он вопросил волхвов о своей судьбе и те связали ее с судьбой коня. Фразу можно пост­роить и по-другому, начав с волхвов, но тогда будет непо­нятно, почему после эпического начала о мирном княжении в Киеве идет рассказ о встрече Олега с волхвами. С чего-то летописец должен был начинать историю гибели Олега! Он начал ее с основного —с воспоминания князя о своем коне, а потом уже объяснил этот княжеский интерес. Повторяем, на наш взгляд, здесь нет никакой перебивки текста, он проч­но спаян в смысловом отношении.

    Е. А. Рыдзевская рассмотрела вопрос о летописном тек­сте о смерти Олега и показала, что, несмотря на существо­вание параллельной версии в исландской саге об Орваре-Одде, летописное предание является оригинальным, а не производным сюжетом (на чем настаивал, в частности, А. Стендер-Петерсен22); что “как художественное произве­дение небольшой рассказ летописи заслуживает высокой оценки”. Она также обратила внимание на то, что историю с пророчеством о смерти Олега от коня летописец “начинает с конца”, но, по ее мнению, “это лишь деталь композицион-ного характера”   .

    После рассказа о встрече Олега с волхвами летописец говорит о том, что Олег оставил коня и, “не виде его, дон-деже на грекы иде”. И далее идет текет, который А. Г. Кузь­мин объявил повтором: “И пришедшу ему Кыеву и пребывь-шю 4 лета, на пятое лето помяну конь...” Но и в данном случае мы не видим повтора: летописец логично развивает тему расставания Олега с любимым конем на долгий срок и встречи князя со своим боевым соратником лишь после похода “на грекы”. Хронология — “4 лета, на пятое лето...”—-лишь подтверждает мысль летописца о том, что интерес Олега к коню возник после похода на Византию.

    Сравнивая хронологический перечень правлений киевских князей от Олега до Ярослава, приведенный летописцем в том месте, где он рассказывает, как при византийском импе­раторе Михаиле III “нача ся прозывати Руска земля”, с по­следующим летописным погодным изложением их правлений, А.  Г.  Кузьмин  отметил,  что  за  полтораста с  лишним  лет

     

    разница между перечнем и последующей хронологией летописи достигла четырех лет. Их-то, делает вывод автор, и ликвидировал составитель летописи вставкой о смерти Олега не в 907 г., а в 912 г.,* созданной на основе каких-то народ­ных преданий

    Нам же представляется, что расхождение хронологии перечня и последующего изложения объясняется совсем ины­ми причинами. Во-первых, и в перечне, и в летописи нет четкого представления о первом и последнем годах правле­ния того или иного князя. Какой год считать начальным в правлении Игоря: 912 г. (год смерти Олега) или 913 г. (год начала самостоятельного правления Игоря)? В перечне стоит дата 912 г., а в последующем летописном изложении — 913 г. (“Поча княжити Игорь по Олзе”.) Та же ситуация повто­ряется и с некоторыми другими датами. Во-вторых, оказы­вается, что применительно к годам правления Олега, Игоря, Святослава, Ярополка между перечнем и летописью либо вообще нет расхождений, либо они равняются одному году, так как, видимо, трудно было определить, когда в действи­тельности начал править тот или иной князь. Расхождение начинается с правления Владимира: его хронология в переч­не определяется с 981 по 1018 г., а в тексте летописи — по 1015 г. За исключением даты правления Владимира, мы не видим иных расхождений с погодным летописным летос­числением, как не видим и повода для исправления летопис­цем так называемых хронологических ошибок за счет искус­ственного удлинения времени правления Олега.

    И еще одна деталь в данном летописном тексте привлека­ет внимание. “И приспе осень...” — рассказывает летописец. Договор 911 г. был заключен 2 сентября. Процедура его подписания состоялась в Константинополе. Затем послов зна­комили с городом, “церковной красотой”. Далее был долгий путь в Киев, на который, по самым скромным подсчетам, требовалось не менее месяца25 Умер же Олег, как отмечает “Повесть временных лет”, осенью, когда поехал смотреть на останки своего коня. Допустим даже, что послы добрались в Киев в октябре — ноябре 911 г., и все равно весьма сомни­тельно, чтобы Олег “успел” при этом умереть осенью 911 г. Его смерть, как на это указал Д. С. Лихачев26, случилась, всего вернее, осенью 912 г., а уже в 913 г. на Киевском престоле, как об этом также говорится в “Повести времен­ных лет”, был новый великий князь — Игорь.

    Так обстоит, на наш взгляд, дело с “перебивкой текста”, искусственными его  “разрывами”,  “вставками” и т. п.27

    Теперь посмотрим, в каком контексте стоит спорная фор­мула в преамбуле договора 944 г. Там также присутствует знакомый текст: “Равно другаго свещанья, бывшаго при цари Рамане, и Костянтине и Стефане...” Однако повтор этот не носит механического характера. В договоре 944 г. говорится, что  “другое  свещанье”  состоялось  при  царях  Романе,   Кон-

     

    стантине и Стефане. Все трое — наряду с будущим Констан­тином VII — действительно занимали во время^ ввгработпии договора императорский престол.

    Рассказывая о порядке выработки договора 944 г., лето­

    писец непосредственно сообщает об этой предварительной

    договоренности: “Приела Романъ, и Костянтинъ, и Степааъ-

    слы к Игореви построити мира первого. Игорь же главала

    с ними о мире”. Затем русские послы направляются- в Визан­

    тию, где ведут переговоры с “боляре” и “сановники”.. В.- хпдое

    этой константинопольской встречи и вырабатывается договор

    944 г. Таким образом, летопись говорит о том, что предва­

    рительные переговоры по поводу договора состоялись в Кие­

    ве. Имеет ли их в виду начальная фраза договора 944 г., или

    здесь речь идет о каком-то другом совещании,— точно ска­

    зать невозможно. Но несомненно одно:  трое императоров 

    реальных политических деятелей — упомянуты в этой фраае* вполне правомерно.

    Есть еще одно отличие и одновременно общая черта в ходе переговоров о договорах в 911 и 944 гг. Если, в 911 г. переговорами руководили оба императора, то в 944* г. наз­ван один Роман I Лакапин, и это естественно, так- каж имен­но он был императором-“автократом”. Роман принимает1 Иве-ревых послов в Константинополе, а послы, вернувшись к Игорю, “поведоша” ему “вся речи царя Рамана”28. Исходя из формальной логики А. А. Шахматова, можно предполо­жить, что и здесь составитель “Повести временных лет” со­вершил “грех”: вычеркнул по каким-то соображениям имена трех других Романовых соправителей. Однако историческая обстановка, сложившаяся в тот период в Византии, свиде­тельствует в пользу автора русской летописи и в этих ска­занных мимоходом фразах: правящим императором в то время был действительно Роман I Лакапин29, который, ви­димо, и руководил всеми переговорами с руссами. Сам же этот факт подтверждает правильность сообщения летописца о том, что переговоры 907—911 гг. были проведены именно двумя “царями” — Львом и Александром, как об этом гово­рит и преамбула соглашения 911 г. Специфика выработки соглашений 911 и 944 гг., отраженная в летописи, лишь подчеркивает прочное историческое сцепление и внутреннюю взаимосвязь текстов сообщений о русско-византийских до­говорах этих лет и убеждает в правомерности предложенной в историографии трактовки спорной формулы как предва­рительной договоренности или заранее согласованных, в ходе предварительных переговоров того или другого договоров”.

    Еще раз эта формула встречается в начале договора Свя­тослава Игоревича с византийским императором Иоаннам Цимисхием в 971 г.: “Равно другаго свещанья, бывшаса при Святославе, велицемь князи рустемъ и при Свеналъде...”30 И здесь, как и в 911 и 944 гг., начальные слова акта указы­вают, при каких обстоятельствах он был выработан, какая договоренность     явилась     его     государственно-юридическим

    10   А.   Н.  Сахаров

     

    основанием. Речь идет о переговорах, где были выработаны условия данного соглашения. Проходили они под руководст­вом Святослава. Упоминание имени Свенельда, ближайшего Святославова соратника, может указывать на его особую роль в этих переговорах. Возможно, он возглавлял на них русскую делегацию. Упоминаются в начальной формуле и греки—“Фефел синкел” и император Иоанн Цимисхий, и здесь мы вновь сталкиваемся с тем кругом лиц. которые были связаны с выработкой именно этого соглашения.

    Кроме того, необходимо принять во внимание и аргумен­ты, приводимые А. В. Лонгиновым относительно фактов ис­пользования той же формулы в позднейших документах XI— XVI вв. Во многих межгосударственных договорах этого времени говорится, что они были заключены на основании достигнутой между обеими сторонами договоренности.

    Таким   образом,   формула   “Равно   другаго   свещанья...”, находящаяся  в  преамбуле  трех  русско-византийских  догово­ров X  в.,  является первым в отечественной  истории  упоми­нанием  о  государственно-юридической   основе   заключаемых договоров,  раскрывает длительный  характер  выработки  этих договоров,   проводимой   под   руководством    государственных деятелей двух стран. Данная формула не имеет ника­кого отношения к искусственному воссозданию догово­ра 907 г., как полагали некоторые историки. Напротив, она указывает, что межгосударствен­ные русско-византийские переговоры между 907 и 911 гг., закончившиеся

    заключением нового русско-византийского договора 911 г.,

    состоялись на между­народно-правовой основе

    русско-визан­тийского соглаше-ния 907 г.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.