Альба и Франко - Сержант в снегах, Рассказы, История Тёнле - М. Ригони Стерн - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13. > 

    Альба и Франко

    Нет-нет, наш рассказ не о двух влюбленных и не об акционерном обществе, а просто о двух рыжих охотничьих псах.

    До недавних пор они жили по соседству со мной, в тихом уединенном домике у леса, где не слышно ни мотоциклов, ни каких других дьявольских машин. И только три раза в неделю ночью над ним пролетает рейсовый самолет, он мигает высоко в небе, точно светлячок в ржаном поле. Но самолет никому не мешает, все давно к нему привыкли, а старик Кристиано, заслышав его, даже перестает на секунду пыхтеть своей трубкой.

    — А-а, вот и он,— говорит Кристиано и мысленно желает ему доброго пути.

    Было это сразу после Освобождения: трое братьев — Пьеро, Джакомо и Бруно,— сдав властям оружие и гранаты, вновь взялись за топор. Они вернулись в лес — на сей раз по доброй воле. Они принялись за работу и потихоньку стали подумывать об охоте. Последние годы охота в лесу шла не на зверей, а потому они плодились и плодились на свободе. То и дело на тропинки выпрыгивали зайцы, а косули, забыв всякую осторожность, совсем перестали бояться людей.

    Однажды в полдень, когда солнце стояло над темным смолистым ельником, братья прилегли отдохнуть в тени на мох. И беседовали они не о партизанах и фашистах, а о зайцах, косулях, глухарях, а главное — о собаках. Вспоминали двух своих псов, которых убили немцы во время обыска; не найдя тех, кого искали, фашисты просто так, для развлечения, хохоча во все горло, пристрелили собак прямо у ног старика отца.

    — Нам надо найти двух гончих к началу охоты,— говорил старший брат, покусывая травинку.— Что же это будет, если всех зверей, которые бегают по лесам, перестреляют чужаки.

    А братья чувствовали себя хозяевами этих лесов: здесь они родились, здесь воевали с немцами, защищая родной лес от расхитителей.

    — Куда там,— отозвался младший,— где теперь возьмешь собак, годных для охоты? И еще неизвестно, сколько за них запросят.— Он ворошил прутиком уже потухший костер, отыскивая головешку, чтобы прикурить.

    — Помолчи, молокосос!— Так звали они его потому, что был он самый младший, пусть самый высокий и сильный.— Помолчи! Что ты понимаешь в собаках, тебя еще на свете не было, а мы уже на охоту ходили.

    Парень продолжал ворошить золу, хотя головешку уже нашел.

    — В воскресенье пойдем на поиски в соседние деревни,— сказал Джакомо.— Мы должны достать собак во что бы то ни стало.

    — Правильно,— одобрил старший.

    В следующее воскресенье, вместо того чтобы идти в церковь, они отправились на поиски по трем разным направлениям.

    В то время в наших краях еще не было ни автобусов, ни мотоциклов, путешествовать приходилось на своих двоих, и каждый, следуя заранее разработанному плану, обошел несколько сел и деревень, где ранее существовали общества собаководов. Но к сожалению, война похозяйничала и здесь, и те, у кого остались собаки, ни за что не хотели с ними расставаться.

    К вечеру братья вернулись домой, уставшие и разочарованные. Только старшему вроде бы удалось заручиться обещанием Тоя Амброзини по прозвищу Буран, владельца ресторанчика, что по дороге в долину. Речь шла о щенке от Фалько и Сельвы, гончих чистокровных, но далеко не первой молодости.

    В воскресенье братья отправились за щенком; нельзя сказать, чтобы их находка представляла собой большую ценность для предстоящей трудной и обильной охоты, но выбирать не приходилось. Сразу бросались в глаза тоненькие дрожащие ноги, худенькое неразвитое туловище. Зато мордочка была вытянутая, остренькая, уши длинные, настороженные, а самое главное — глаза, живые и умные, что большая редкость у собак этой породы.

    Поверив глазам, братья договорились о цене, скрепили договор литром вина, а потом старший брат взял щенка за шкирку и положил в старый рюкзак. Малышка даже не пискнула. Хороший признак.

    Она быстро привыкла к дому. Поместили ее в тепле, в хлеву, на сухой соломе по соседству с телкой. Иногда по вечерам, когда братья, вернувшись с работы, обедали в кухне, она осторожно пролезала в приоткрытую дверь и шла к ним приласкаться. Обычно она подходила к старшему брату, клала голову к нему на колени и смотрела с обожанием своими говорящими глазами. Но Пьеро не любил нежностей. Кончив есть, он вытирал тарелку хлебным мякишем и ласково протягивал его собачонке, а если он еще при этом гладил ее по голове ладонью, пропахшей смолой, счастью ее не было предела.

    Братья назвали ее Альба * — в надежде на лучшие времена после долгого лихолетья.

    Как раз в июле того года умер Нардин Родегьеро по прозвищу Длинноногий — заядлый охотник, хоть и не слишком удачливый; охотился он всегда один. И вот его пес, с которым он связывал столько честолюбивых надежд,— гончая двухлетка, правда, не совсем чистых кровей,— остался без хозяина. Пес не отличался особенной красотой, вид у него был довольно простецкий. Коренастый, неуклюжий, маленькие уши, глуповатые глаза, толстый хвост крючком. Но зато хорошо развитая грудная клетка, крепкие щиколотки, широкие, сильные лапы — в общем, здоров на удивление, может, как раз благодаря тому, что не чистой породы. Но был он ужасный ворюга, это особенно хорошо знали соседи: мясник и колбасник, который по пятницам торговал также сушеной треской. Пес умел сам открывать дверь: вставал на нее передними лапами, нажимал на ручку, осторожно приоткрывал дверь мордой, заглядывал внутрь и, если путь был свободен, через секунду вылетал обратно с добычей в зубах. Он стал сущим наказанием для бедной вдовы: постоянные жалобы соседей привели к тому, что местные власти приказали ей либо платить штраф, либо убить собаку, либо продать ее.

    Слух об этом долетел и до братьев, и как-то в субботний вечер младший отправился в деревню, где жила вдова, узнать, не собирается ли она продать пса. Вдова очень охотно рассталась с собакой и даже денег не взяла, попросила только угостить ее разок зайчатинкой.

    Бруно надел на пса ошейник и повел домой. Солнце уже садилось, когда они подходили к дому, братья увидели их издалека и вышли навстречу. Видно, пес им не очень понравился, и они промолчали. Старик отец, который сидел в саду под вишней, попыхивая трубкой, выпустил целое облако дыма и пробурчал сквозь зубы: «Что это за зверюгу ты притащил?» Не псом или собакой, а именно зверюгой обозвал.

    А зверюга, как только вошел в кухню, первым делом обнюхал все углы и тут же опустошил миску с едой, приготовленную для Альбы. Потом он обнюхал поочередно всех присутствующих, не выражая при этом никаких чувств, а когда Пьеро отвязал Альбу и привел ее в кухню, он и ее хорошенько обнюхал со всех сторон и в конце концов завилял хвостом.

    В тот же вечер братья дали ему имя Франко ** — за то, что был он независимый, хитрый и нахальный.

    Как-то раз в конце августа, в воскресенье утром — до открытия охоты оставалось две недели,— братья привели Альбу и Франко на опушку леса и ткнули носом в траву в том самом месте, где накануне вечером, возвращаясь домой, видели зайца. Они прямо прижали им головы к земле, чтобы дать принюхаться. Потом сняли ошейники. Альба почуяла дичь, фыркнула, повиляла хвостом, потом попрыгала вокруг, словно играя, несколько раз тявкнула и пустилась по следу. Франко, лая, помчался за ней. Итак, все шло хорошо.

    Через полчаса вернулась Альба — возбужденная, растерянная, уставшая; она ковыляла на своих худых щенячьих, непривычных к лесу лапках. А Франко появился только через два часа, прибежал, высунув язык, но уставшим не выглядел, и на лапах нигде ни царапины, словно бегал только по мху. Братья остались очень довольны, они получили то, что хотели.

    Теперь каждый вечер до самого открытия охоты братья поочередно выезжали на велосипедах, нарочно выбирая самые кремнистые и ухабистые дороги,— натаскивали собак. Франко то забегал вперед, то отставал, то оказывался справа, то слева и загонял на деревья всех встречных кошек. Он был воистину неутомим: прямо бес, сорвавшийся с цепи. Альба бежала, высунув язык, всегда около велосипеда. И, вернувшись, валилась под стол.

    Старый Кристиано с интересом наблюдал, как сыновья и собаки готовятся к охоте, а по полету и числу птиц предсказывал богатый охотничий сезон.

    Наконец охота открылась. Ружья, патроны — все было подготовлено давным-давно, с вечера братья аккуратно разложили их на кухонном столе и отправились спать пораньше.

    Но заснуть они так и не смогли. Все трое ворочались с боку на бок, время словно остановилось, они мечтали умереть сегодня и воскреснуть завтра утром. А старик отец вспоминал, как много лет назад он сам вот так же дожидался рассвета, чтобы уйти на охоту со своими братьями, разбогатевшими теперь где-то за океаном. И может, в этот самый час в своем механическом раю они с тоской вспоминают старенький домик у леса.

    Братья поднялись затемно, и в просторной кухне сразу стало тесно от их нетерпеливых сборов. Собаки чувствовали что-то необычное, им передавалось возбуждение хозяев. Старик остервенело сосал потухшую трубку и то и дело подходил к двери, смотрел на чернеющий лес, на небо, тянул носом воздух.

    Едва забрезжило, Бруно, младший из братьев, вывел собак на поводках, а Пьеро и Джакомо ушли в лес, чтобы занять места на перекрестках тропинок.

    Собаки рвались вперед, особенно Франко; Бруно, удерживая их, изо всех сил упирался в землю. Но Альба и Франко не унимались, хотя ошейник врезался им в шею и голос хозяина приказывал успокоиться. Когда раздался условный сигнал, Бруно спустил их с поводка. Еще секунду они стояли как вкопанные. Удивленные и недоверчивые, они словно собирались с силами; потом Альба, как и две недели назад, запрыгала, будто играя, ткнулась носом в росистую траву, подняла голову, огляделась, принюхиваясь. Франко сорвался с места вслед за ней и помчался по лесу, шаря мордой в кустах. Вдруг Альба замерла, жадно втянула воздух расширившимися ноздрями, задрожала с головы до ног и лаем подняла зайца.

    Она тут же погнала его, заливаясь тонким прерывистым лаем. К ней присоединился Франко. Это было первое выступление дуэта, который затем много лет подряд каждую осень слушали соседние леса и долины. У Франко был густой баритон, он лаял быстро и бесперебойно. Лай Альбы напоминал колоратурное сопрано, но был надорванный и какой-то уставший, вроде даже ленивый. Друг за дружкой собаки пронеслись по тропинке и исчезли в лесу.

    Заяц, спасаясь от них, скакал длинными упругими прыжками, словно в задние ноги ему вставили мощные пружины, которые распрямлялись и выталкивали его вперед, как только он касался земли. Бруно стоял, сжимая и поглаживая ружье, но сердцем был там, впереди.

    Очень скоро раздался выстрел. Всего один. Хороший знак. И тут же крик Пьеро: «Готов!» Собаки умолкли.

    Пьеро услышал, что собаки приближаются к нему. Не двигаясь, он медленно вскинул ружье и в ту же минуту увидел, как по тропинке прямо на него бежит заяц: большой, уши торчком, прыжки длинные, поспешные — чувствовал, что его настигают.

    Выскочив на пересечение тропинок, заяц заподозрил что-то неладное и резко остановился, присев и опершись на передние лапы. Хотел было свернуть в лес и тут почувствовал в груди свинец.

    В ту же минуту возле него очутились собаки и Пьеро. Альба обнюхала резко пахнущую тушку, поддела ее мордой, перевернула на траве. Франко вцепился в нее зубами, послышался хруст костей. Пьеро с трудом вырвал у него зайца. Подошли братья, и младший, набрав полную грудь воздуха и повернувшись лицом к дому, крикнул: «Гото-о-ов!» — для старика отца, который, конечно же, слышал выстрел. Потом Пьеро взял нож, вспорол зайцу живот, вынул потроха и разделил их поровну между нетерпеливо ожидавшими собаками.

    Четырех зайцев подняли в тот день Альба и Франко, и всех сразили меткие выстрелы братьев. Правда, четвертый, прежде чем попасть под прицел, изрядно побегал. Отмерил не один километр. И Франко, преследуя его, забежал так далеко, что даже лая его не было слышно. Лишь изредка ветер доносил его голос откуда-то издалека, из-за лесов.

    Братья перекликнулись и решили возвращаться домой. У каждого было по зайцу. Альба, умирая от усталости, шатаясь на своих слабых лапках, поплелась за ними, но вдруг лай Франко стал приближаться. Братья тут же встали в засаду, но охрипший, измученный, полумертвый Франко вынырнул из леса один. Он только что потерял след — заяц сумел оторваться от него и стал метать петли. То есть бегал кругами в разных направлениях и наконец после длинного прыжка залег. Братья, вновь повесив ружья на плечо, решительно двинулась к дому. Шел одиннадцатый час, и охоту на сегодня можно было считать оконченной. Собаки бежали следом, но вдруг Альба остановилась, привычно принюхалась и решительно побежала к лесу; она гавкнула три раза, и на тропинку выскочил заяц. Младший брат, который шел первым, оказался проворнее других — так был убит четвертый. Самец с длинными серыми усами, жесткими, как щетина.

    Старик ждал их на пороге дома; попыхивая трубкой, он смотрел в сторону леса. Он увидел их издалека и крикнул в кухню, где громыхали кастрюли и потрескивала печь:

    — Эй, мать, иди-ка погляди на своих сыновей!

    До первого снега девяносто четыре зайца и три косули сложили свои головы под выстрелами братьев. День за днем трофеи отмечались на календаре, висевшем в хлеву на двери под изображением святого Антония.

    Октябрь привел с собой бекасов, ноябрь — иней, декабрь — дроздов, и наконец выпал снег. В ту ночь все погрузилось в бездонную грустную тишину; снег лежал на лесах, полях, на крыше дома, он укутал даже теплые комнаты, и какая-то щемящая нежность наполнила сердце. Первым поднялся старик и распахнул дверь. Птицы в клетках захлопали крыльями, засвистел дрозд. Старик протянул руки и глубоко вздохнул — снег покрыл его руки, голову.

    Началась долгая зима. Зимой весь дом и его обитатели пропитаны приятным здоровым запахом; в чулане, по соседству с кухней, растут залежи еловой стружки и штабеля деревянных кадок, которые выделывают братья. Кадки всех размеров поднимаются до самого потолка, потом их грузят на сани и отвозят в деревню на продажу. Выручают гроши, но за работой время идет быстрее, да и просто приятно держать в руках чистое гладкое дерево, смотреть, как стружка летит из-под наточенных ножей, и слушать рассказы старика о войне. Истории не новые, не раз их слышали эти стены. Но неторопливый голос старика так успокаивает. Альба и Франко любили спать в стружке, свернувшись калачиком, время от времени они поднимали головы, прислушивались к рассказу или поднимались и подходили потереться о ногу кого-нибудь из братьев.

    У братьев, кроме охоты, было еще одно увлечение — лыжи. Каждый день они надевали легкие узкие лыжи и бегали наперегонки по лесам и лугам. Вскоре они так натренировались, что смогли соревноваться по-настоящему, на время. Лыжня проходила мимо их дома, совсем рядом, огибала сад, шла вдоль леса, а потом быстро-быстро убегала вдаль по чистому сухому снегу. Во время соревнований оба старика и Альба с Франко стояли в дверях кухни, поджидая лыжников. Заприметив их еще издалека, они по ходу сразу узнавали, кто первый, кто последний. Потом братья исчезали в долине, появлялись уже из лесу и бежали к дому. Старик по часам засекал время и, случалось, чиркнув спичкой, забывал поднести ее к трубке, так что даже обжигал пальцы. Когда братья пробегали мимо, старик тихонько подбадривал их: «Держитесь». А старуха молчала. Альба и Франко выбегали братьям навстречу, потом провожали их по лыжне и своим лаем словно призывали бежать быстрее, к победе. Вполне возможно, собаки недоумевали, на чей это след напали их хозяева, что за дичь они гоняют. Сами они никак ничего не могли унюхать, кроме запаха смолы, который оставляли лыжи на снегу.

    Вернулись жаворонки, клесты, зяблики, лисицы ушли в леса. Вспахали поля, посеяли рожь, лен. Скосили траву. Высушили сено. И наступил новый охотничий сезон.

    Вновь голоса Альбы и Франко оглашали соседние леса. Окрики братьев раздавались то там, то здесь, и выстрелы то и дело прерывали лай собак.

    А псы стали большими специалистами в охотничьем деле; если Франко преследовал зайца по тропинке, Альба бегала зигзагами, чтобы помешать зайцу прыгнуть в сторону и притаиться в лесу. Если же зайцу все же удавалось сбить их со следа, Франко останавливался у пня или камня, лаял что есть мочи то в одну сторону, то в другую, потом обегал всю округу, и, если заяц не успевал удрать далеко, ему обычно удавалось схватить его. У Альбы был превосходный нюх. Правда, она быстро уставала, но страсть к охоте компенсировала этот недостаток. Когда она совсем выбивалась из сил и не могла продолжать преследование, Пьеро подвешивал убитых зайцев к ели и приставлял к ним Альбу в качестве сторожа. А уж Альба никому не позволяла приблизиться к своим трофеям. Она просто свирепела. Даже Бруно и Джакомо не имели права прикоснуться к зайцам, только Пьеро.

    Однажды, когда Альба как раз стояла на посту, в наши края забрела группа незнакомых охотников. Они увидели у дерева дрожащую собачонку, а на дереве трех зайцев и решили подойти поближе. Но не тут-то было, собачонка вдруг оскалила зубы, выгнула хвост, недовольно заворчала, а потом взвыла и запрыгала — дьявол, да и только. И откуда только в такой маленькой шавке взялось столько силы и злости! Она и впрямь внушала страх. Подбежал Бруно и прикрикнул на нее, но она все продолжала волноваться и недовольно ворчала.

    — Что это за гиена у тебя? — спросил один из пришельцев.— Еще немного, и я бы ее пристрелил.

    — Давай проваливай отсюда, а стрелять можешь в своих недоносков,— ответил Бруно.

    — Может, продашь зайцев?

    — Даром отдам, если снимешь с дерева,

    — Тогда продай суку.

    — Ни за что, даже если дашь за нее свою жену и все добро. Говорю тебе, проваливай!

    — Чего огрызаешься, ишь зазнался из-за какой-то сучонки и двух с половиной зайцев.

    С тем они и ушли, а Альба, сидя под деревом, лаяла им вдогонку.

    Альба научилась охотиться и на птиц. Что до перепелок и бекасов — не было легавой, которая могла бы с ней сравниться. Время от времени стаи перепелок залетали в картофельные поля неподалеку от дома братьев, и легавые никак не могли поднять их. Братья посмотрели, посмотрели, а потом отвели туда Альбу. Гав! Гав! Гав! Три круга по полю, и вот уже перепелки взмыли в воздух. В октябре на влажных опушках леса над домом Альба мгновенно поднимала бекасов: стоило подать ей знак, и она была уже на месте. Альба умела охотиться даже на глухарей. Взяв след, она несколько раз тихонько тявкала, скорее для предупреждения, а потом, не подавая голоса, с высоко поднятой головой бежала прямо к дереву, где притаился глухарь, и, залаяв на сей раз громко, поднимала его.

    Один охотник, который даже в то время был при деньгах, предложил за Альбу девяносто тысяч лир. Это была цена хорошей коровы, но, хотя лишних денег в доме не водилось, старик отец и тот отказался. Альбе не было цены — вот так-то!

    В один прекрасный день сняли запрет на охоту в зоне, отведенной под популяцию, где много лет подряд был заповедник. В тех лесах косули бегали стадами — просто рай земной. Охотники собрались со всей округи, приехали даже издалека. Лай собак, которых хозяева держали на поводках, долетал аж до деревни — еще не рассвело, а на вершине холма, в самом центре заповедника, собралось собак тридцать, а может, и того больше. Их спустили, и началось светопреставление: они лаяли, рычали, визжали, метались по лесу, гоняясь за косулями, а те кружили, петляли, запутывали следы, смешивали запахи. Но вдруг послышался знакомый гон: Альба и Франко решительно пустились по верному следу. И братья, которые стояли в засаде, возликовали: «Знай наших!»

    На лесной тропинке показались четыре косули: старый самец, самка и два детеныша — у них только-только наметились рога,— следом Альба с Франко и уже за ними, поотстав, остальные собаки. Посреди долины, там, где тропинка выходит на лужайку, что у самой дороги, стоял в засаде старый охотник Тони Мусс, а рядом, за елью, старший лесничий наблюдал за охотой.

    Мусс выстрелил с тридцати шагов в старого самца, и тот, заблеяв, припал на колено. Остальные косули пробежали дальше. Мусс закинул ружье за плечо, закурил тосканскую сигару и направился к своей добыче. Старший лесничий тоже вышел из-за дерева, и тут подскочили Альба с Франко.

    — Чьи это собаки?— спросил лесничий у Тони Мусса.

    — Пьеро Послена,— ответил тот хрипло и отрешенно, не удостоив лесничего даже взглядом.— Это самые замечательные собаки на свете.

    Подошли и другие охотники.

    Со временем Франко превратился в очень сильного пса и в заправского ворюгу. На десять километров нельзя было дверь открытой оставить. Однажды видели, как он мчался по лугу, держа в зубах огромный кусок масла, а за ним — орущий хозяин. Франко выскочил на опушку леса, и старик, который пас там коров, видел собственными глазами, как Франко спрятал масло в кустарнике и удалился как ни в чем не бывало. Как-то весной в воскресенье Пьеро шел по деревне и услышал перепалку двух соседок.

    — Держи своих кур в своем дворе и корми их, а не то сверни им всем шеи, а я не позволю им кормиться за мой счет.

    — Да твои только и делают, что бегают ко мне во двор. Ты просто воровка.

    — Это я-то воровке? А не ты ли крадешь у меня яйца?

    — Ах так? Ну погоди, я твоим курам отравы подсыплю, чтоб они все передохли!

    И они продолжали в том же духе, потрясая кулаками через забор и с каждой минутой распаляясь все больше и больше. Пьеро, который с улицы наблюдал за ними, не знал, смеяться ему или поскорее ноги уносить: ведь Франко не раз являлся домой, держа в зубах миски с куриным кормом, а иногда и яйца — с ними он обращался очень осторожно и доставлял всегда в целости и сохранности.

    — Эй, женщины,— крикнул Пьеро,— успокойтесь, я точно знаю, что тут всему виною один пес. Так что лучше держите на запоре ваши калитки.

    И поспешно удалился.

    А мясник видел однажды, как связка его сосисок вылетела в дверь. Зимой лыжники обычно делают привал неподалеку от дома братьев и прямо на снегу развязывают свои рюкзаки. Франко подкрадывался к ним осторожно, как лисица. Едва они успевали достать свои завтраки, как он уже пускался наутек, держа в зубах здоровенный бутерброд. Дьявол, а не собака.

    Но какое все это имело значение, если на охоте никакая гончая не могла с ним сравниться?

    Однажды осенью младшие братья уехали на сбор лыжников, и только один Пьеро остался дома. Он охотился два раза в неделю часа по три — по четыре, и вот как-то утром в нескольких километрах от дома собаки подняли огромного, с козленка, зайца. Пьеро впопыхах выстрелил только раз, собаки прямо висели на зайце. Они преследовали его ожесточенно, не щадя сил, тем более что Франко успел тяпнуть его за хвост. Заяц был старый, матерый, хитрый, он не держался тропинки, а брал напрямик, через лес и луг, не разбирая дороги. Собаки стремглав неслись по его следу.

    Гав-гав-гав, гав, гав-гав-гав! Гау-гау! И вскоре их уже не было слышно. Потом откуда-то издалека ветер принес лай Франко. Собаки пересекли долину, взобрались на холм, пробежали по лесу рядом с домом, по пастбищам, опять по лесу. А заяц все бежал, след свежий, и собаки совсем охрипли. Через три часа вернулась Альба и упала в полном изнеможении у ног Пьеро. Франко не сдавался, но и заяц тоже, и Франко лаял все глуше, отрывистее. Они еще раз пересекли долину, был уже полдень. Пьеро проголодался, но домой вернуться не мог. Не мог из-за Франко. Он должен убить этого зайца, даже если придется стоять здесь до ночи. И он не двигался с места — знал, что Франко рано или поздно пригонит его сюда.

    — Все равно прибежит, проклятый, прибежит,— думал он вслух,— а я уж не промажу. Умру, но не промажу. Прямо руки чешутся пришить этого ублюдка. Явится, куда ему деваться?

    Время от времени до него долетал усталый лай Франко, и он в нетерпении топал ногами:

    — Ну, Франко! Давай Франко! Давай, давай! Молодец, хватай этого сукина сына! Ну, еще, еще, милый! Хватай его! — И от волнения сам весь дрожал.

    Заяц выскочил прямо на деревню и промчался по улицам. Под ногами у людей. Франко за ним, молча, задыхаясь; деревенские собаки, которые грелись у дверей на солнышке, бросились на помощь, подняли лай на всю округу. Погоня затянулась, собаки устали и вернулись по домам, и только Франко никак не сдавался. Если бы собаки умели плакать, я думаю, Франко заплакал бы. Его лапы оставляли кровавый след, и пена с морды капала на траву и повисала на низких ветках кустарника.

    Пьеро терпеливо ждал его, не сходя с места; солнце начинало садиться, Франко не уступал, но и заяц тоже не хотел уступать.

    — Давай, Франко, молодец, Франко,— ничего другого Пьеро сказать не мог.

    Он слышал, как деревенские собаки пристроились к Франко, потом лай смолк. И вдруг Франко гавкнул один-единственный раз, и Пьеро сразу понял, в чем дело.

    «Они внизу, подо мной, бегут через пастбища около дома, Франко отстал метров на сто, но и заяц выдохся. Они приближаются. Поднимаются в гору. Бегут сюда». Франко тявкнул два раза, только два раза, словно подавая сигнал. Пьеро повернулся к Альбе:

    — Ну, красавица, ну, лентяйка! Ты слышишь? Помоги Франко, вперед!

    Альба поднялась на дрожащих ногах, тряхнула головой и, прихрамывая, побежала на помощь Франко.

    «Они уже близко. Совсем близко. Так, холм, долина. Теперь пруд. Молодец, молодец, Франко, вперед! Они в овраге. Внимание! Замри и не трясись, как дурак. Иначе промажешь».

    Он услышал, как шуршат опавшие листья бука. Медленно обернулся. Заяц был здесь, сидел и смотрел прямо на него. Огромный, толстый, весь в пене: усы, губы, даже глаза. Пена беловато-зеленая. Пьеро чувствовал, как тяжело дышит заяц, как стучит его сердце.

    Он вскинул ружье и выстрелил. Заяц не шелохнулся. Второй выстрел, и заяц распластался на земле.

    Франко первый оказался рядом с зайцем. Он схватил его, и, почувствовав, что тот совершенно неподвижен, замертво повалился на траву.

    Подбежала Альба, она яростно вцепилась в зайца и готова была сию же минуту растерзать его. Тогда очнулся Пьеро. Он положил ружье и вынул нож. С досадой вырвал зайца у Альбы и сказал ей:

    — Не трожь. Не заслужила.

    Он вспорол зайцу брюхо, вынул сердце и печень. Опустился на колени около Франко, разрезал еще теплые потроха на маленькие кусочки и потихоньку стал класть их Франко прямо в рот. А потом гладил его по голове, вытирал глаза носовым платком, вытирал кровоточащие ноги и чувствовал, что в груди его просыпается нечто такое, что трудно выразить словами, но что не всегда испытываешь даже к людям.

    Шло время. Прилетали и улетали перелетные птицы, на горах неторопливо подрастали ели. Франко и Альба все жили у братьев, все больше привыкали к лесу, к охоте. Чего только не случилось в мире за это время: война в Корее, открытие воздушного моста с Америкой, Атлантический пакт, нашествие мотороллеров, распространение автоматики. Но на земле ничего не изменилось: солнце по-прежнему всходит и заходит, зреют нивы, падает снег. Ничего не изменилось и в маленьком доме неподалеку от леса: зимой — деревянные кадки, летом — полевые работы и сено, осенью — охота. Так было тысячу лет назад, так будет через три тысячи лет.

    Однажды братья готовились к севу. Бруно правил гнедым конем, впряженным в плуг, Пьеро пахал, Джакомо подправлял ограду вокруг поля, а старик, попыхивая трубкой, следил за горными зябликами — они носились очень высоко, предвещая непогоду. Собаки убежали к лесу — просто так, принюхаться, и вскоре раздался знакомый лай. Они не унимались. Братья прислушивались, продолжая каждый свое дело, никто не хотел первым бросать работу и идти за ружьем. Они молчали, дрожа от нетерпения, и все надеялись, что первое слово скажет старик. Но тот, погруженный в созерцание зябликов, в свои военные воспоминания, ровно ничего не замечал. Собаки бежали по следу, лошадь была вся в мыле, и черная, жесткая земля послушно расступалась перед плугом. Собаки отдалились, снова приблизились, продолжая преследование, и наконец Пьеро не выдержал. «Тпру-у-у»,— остановил он лошадь и пошел в дом. Старик не проронил ни слова. Джакомо занял место Пьеро за плугом.

    Пьеро дошел до пастбищ и там выстрелил. Вернулся с зайцем и вновь принялся за работу, привязав собак. Разве можно работать со спокойной душой, если собаки, лая, бегут по следу?

    Так продолжалось очень долго, наверно, слишком долго для двух охотничьих собак. Братья захотели продолжить их род, и однажды весной Франко покрыл Альбу. Она принесла троих щенят, а через месяц умерла своей смертью. Ее похоронили в саду под вишней, где по вечерам старик обычно курит трубку и слушает писк коноплянок.

    А год спустя не стало Франко. Была поздняя осень, и в воздухе уже пахло снегом. Братья отправились с ним на охоту на горные пастбища. Франко нашел след зайца, залаял, как-то устало и нехотя побежал в лес. И больше не вернулся.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.