Письмо из Австралии - Сержант в снегах, Рассказы, История Тёнле - М. Ригони Стерн - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    Письмо из Австралии

    Однажды мне встретился в горах человек, у которого на ленточке шляпы были слова: «Так идут дела». Я спросил у него:

    — Ну и как они идут?

    И он, глядя вдаль и пожав плечами, ответил;

    — Да так и идут.

    Шел 1945 год, возвращались домой те, кто уцелели. И так же, как осенними вечерами скопом или поодиночке возвращаются в хлев овцы, коровы и козы, так возвращались из Германии, России, Франции и с Балкан солдаты, которых война забросила далеко от дома и оставила в живых,

    Те, кто были с фашистами, затаились в своих домах и не осмеливались выходить, бывшие партизаны разгуливали по городку с песнями, обвязав шею красно-зелеными платками, а возвратившиеся из плена молча сидели на пороге дома, покуривали и следили за полетом птиц.

    Я пришел из Австрии пешком, в горах была весна, а друг мой вернулся из Пруссии только осенью. Стоял ясный вечер, деревья и облака окрасились в багряный цвет. Мой друг исхудал и выглядел жалко, как ощипанный ястреб,— форма в дырах и заплатах, не поймешь, где кончаются одни и начинаются другие, на ремне походная сумка с котелком, ложкой и замызганной плащ-палаткой. Он шагал по полям без особой спешки и от Пруссии до самого дома всю дорогу шел пешком, стараясь избегать встреч с солдатами любой национальности. Он не очень доверял поездам и машинам, по опыту зная, что они всегда завозят в места не слишком гостеприимные. В крайнем случае подсаживался на крестьянские телеги, а потом слезал и снова шел, то по труднодоступным тропам, то по горам. И вот он явился домой, но не мог осмыслить этого до конца: он смотрел по сторонам на свои горы, луга, лес, огород, на свой дом, как на что-то новое, будто видел все в первый раз. Пинком он отворил калитку и вдруг вспомнил — воспоминание пришло к нему, как зов из тумана,— о том, что когда-то, еще до того, как пришла розовая повестка, он делал именно так, возвращаясь домой с каменоломни.

    Открыть калитку — был последний, заключительный акт, о котором он все время подсознательно мечтал все эти годы, и если он вел себя как мужчина, а не как обезумевшая овца, то только ради этой минуты и ради всего, что последует потом.

    Первый день он провел дома, бродил из комнаты в комнату или неподвижно сидел у очага и смотрел на огонь. На следующее утро он пошел в муниципалитет, чтобы отметиться и получить продовольственную карточку. После этого его редко можно было встретить в городке. Он вечно шатался по лесу с топором и лопатой, корчевал пни, оставшиеся от спиленных немцами деревьев,— эти деревья шли на постройку мостов через реку По.

    Я тоже в то время почти все дни проводил в лесах, один, как раненый медведь, пережевывая свои воспоминания, пытаясь обрести себя в этом мире. Я так же, как и он, готовил дрова на зиму; одиночество и физический труд помогали мне больше, чем инъекции кальция.

    Немного людей бродило тогда по лесам: была поздняя осень, земля уже подмерзла, к тому же люди, вероятно, еще помнили облавы немцев. И поэтому, когда я слышал яростный стук топора, то смело шел на его звук. Мы говорили мало и никогда не вспоминали о прошлом. Чаще всего мы молча курили, набив цигарки крошеным табаком или же терпким, крепким табаком, который почти за бесценок продавали контрабандисты, привозя его с канала Бренты. Иной раз туман повисал на ветках елей белыми гирляндами, мы разжигали костер, подогревали поленту и молча, погрузившись в свои воспоминания, слушали цоканье белки или стук дятла.

    Незадолго до рождества мне подыскали работу, а друг, после того как выпал снег, заперся в своем доме и просидел эти месяцы на картошке и поленте с молоком. Все-таки лучше, чем сидеть в лагере. К прилету птиц я уже обжился среди людей, и в это время появилась в нашей местности совершенно особая работа. Люди, раздобыв брошенные союзниками на военных складах миноискатели, выкапывали железный лом, оставшийся в горах еще с первой войны, с пятнадцатого года. Если повезет, можно было неплохо заработать. Из траншей и разрушенных укреплений доставались на свет божий ящики с патронами, снарядами и другое оружие. Это были настоящие залежи, после таких раскопок тонны металла отправлялись на равнину.

    Выходили на работу ранним утром, еще до восхода солнца, а возвращались в сумерки, шатаясь от усталости, все перемазанные землей и желтые от снарядного масла. Кроме всего прочего, работа эта была опасной, и часто городок потрясали вести о несчастных случаях со смертельным исходом. Много моих знакомых, которые вышли невредимыми из войны и Сопротивления, оставили жизни у порога своего дома. Но это уже другая история...

    Друг мой, кстати сказать, тоже занялся этим опасным ремеслом. Купил в рассрочку миноискатель и, в отличие от других, которые работали группами по три-четыре человека, выходил всегда один, как отшельник. Я теперь видел его лишь мельком в воскресенье, после мессы, он поспешно выпивал стакан вина и, пополнив запас табака на неделю, уходил. Один только раз я застал его за работой. После полудня я шел на тягу, а он возле своего дома колотил молотком по снаряду 205-го калибра. Я держался в сторонке, потому что жизнь мне еще не надоела. Он прекратил стук и подозвал меня. Хотел взглянуть на мое охотничье ружье. Он взвесил его в руках, быстро вскинул и повел за летящим воробьем, потом открыл ствол и заглянул внутрь на свет. Возвратив ружье, велел мне обождать и ушел в дом. Вышел он оттуда с новым ружьем и молча протянул его мне. Ружье небогатое и неизящное, а тяжелое и даже грубо сработанное. Я стал осматривать его ружье, так же как он разглядывал мое, а друг внимательно следил за каждым моим движением. Я вернул ему ружье и сказал, что оно, несомненно, хорошее. Он был доволен и еще больше обрадовался, когда на вопрос, сколько бы оно могло стоить, я назвал сумму более высокую, чем его истинная цена. Он купил ружье у одного кустаря из Брешии на деньги, заработанные «раскопками»: старое-то его ружье забрали немцы при обыске, когда ловили партизан. Он сказал, что наконец-то может снова охотиться, но разрешения у него нет, ведь оно стоит денег, и он возьмет его только на будущий год. Теперь я понял, кто стрелял в горах, когда еще не был открыт охотничий сезон. Я сказал ему об этом, сперва он сделал вид, будто не понимает, но потом рассмеялся. Я решил испытать его ружье на банках, выстроенных в ряд за домом. Било оно хорошо, хотя отдача была сильная.

    Осенью мы охотились с ним на глухарей. Стоял октябрь, и окрестные горы уже были припудрены снежком. Я заходил за ним еще затемно и издали различал у дверей дома светящуюся точку, которая с моим приближением разгоралась все ярче, как кошачий глаз, отражающий свет звезд,— это была его сигарета; он уже ждал меня с ружьем и походной сумкой.

    Мы молча при лунном свете шли по горной тропе, стараясь обходить самые большие валуны, и прибывали на место часа два спустя, когда уже начинало светать. Прежде чем начать охоту, мы садились у подножья огромной ели с длинными и густыми ветвями: здесь во время бурь укрывались телята с горного пастбища, поэтому земля была голая и вытоптанная. Мы разжигали костер, чтобы поджарить на завтрак поленту и колбасу. А поев, мирно курили, и на душе было покойно и хорошо, совсем не так, как бывает перед атакой. В ожидании восхода говорили о разных разностях, но, как всегда, немногословно. О том, что боеприпасов в горах становится все меньше и цены на них падают; о знакомых, которые уехали за границу; о подорожании дров; о грызунах, которые обгладывают молодые деревца, и о тому подобных вещах. Когда речь заходила о войне, в разговоре случались долгие паузы: каждый углублялся в свои воспоминания.

    Но вот солнце проникало в подлесок и зажигало уцелевшие ягоды брусники и черники, ожившая мошкара принималась кружить вокруг гнилых пней, а снегири в кустах и синицы на ветках затевали свой веселый щебет; тут мы начинали охоту.

    Внимательно оглядывая деревья, настороженно прислушиваясь, чтобы уловить любой, самый незначительный шорох, мы вскидывали ружья и медленно продвигались вперед, стараясь, насколько нам позволяла местность, держать дистанцию в тридцать шагов.

    Иногда удача сопутствовала нам, иногда нет. И мы, и птицы были всегда начеку. Мы переживали, как я теперь понимаю, важные и счастливые дни, и не один глухарь попал в наши старые походные сумки.

    Как-то раз утром мы подняли глухаря; судя по шуму крыльев, он был огромен, как орел. Казалось, что при его полете деревья должны валиться, словно подрубленные волшебным топором. Мой друг выстрелил, и мы, когда кинулись вперед, увидели медленно кружащиеся в воздухе перья. Но звука падения не было слышно.

    — Я его задел,— сказал друг,— но он ушел.— И, заметив, что я внимательно разглядываю верхушки деревьев, повторил: — Он ушел. Должно быть, полетел к скалам.— Он опустился на землю, в заросли черники, и прибавил: — Мы найдем его позже, дай срок.

    Солнце стояло уже высоко над лесом, снегири и клесты на елках клевали шишки, пара белок резвилась над нашими головами, пронзительно цокая. Лай охотничьих собак в долине смолк: может, потеряли след, а может, выдохлись. До нас долетал голос, созывающий их:

    — Сокол! Со-окол! Сельва! Сельва-а! Ко мне! Ко мне! Сюда! Сюда-сюда!

    Потом послышался выстрел — пытались собрать собак.

    Мы чувствовали себя вне времени и пространства. Я представил глухаря, который кормится в зарослях черники или под лиственницей, на солнышке чистит и приглаживает свои перышки.

    Мы разлеглись на земле и глядели в бездонное и безоблачное небо. Его лазурь прочерчивали перелетные птицы: горные зяблики, чижи, дубоносы, дрозды. Они летели с северо-востока на запад. Я думал об их долгом пути, о странах, которые они пролетали,— во многих из них побывал и я, а теперь как будто снова видел их с высоты птичьего полета. Карпаты, Польша, Балтийское море, Скандинавия и дальше — страна эскимосов и Сибирь. Я вспоминал жизнь в этих далеких странах, людей, которых я там узнал. Как бы невзначай, я заговорил об этом со своим другом, он молча меня слушал, глядя в небо, а по нашей одежде спокойно разгуливали муравьи.

    Наконец мы поднялись, проверили заряды в ружьях, пружину ударника и, не говоря ни слова, осторожно, как никогда, приблизились к тому месту, где, по нашим предположениям, должен был скрываться подраненный глухарь.

    Глядя на это место теперь, когда со мною нет ружья, я вижу, как здесь чудесно. Ели здесь не густые, и ветви их повисли вдоль ствола, оттянутые снегом многих зим. Тут и там растут искривленные лиственницы и альпийские сосны, в подлеске нет ни кустов, ни травы, а земля устлана ковром из брусники с блестящими, будто целлофановыми, листьями и красно-белыми ягодами, кисловатыми на вкус и красивыми, как маленькие яблоки. На полянах — сочная черника. В самых тенистых уголках простирается мягкий зеленый мох и серебристый исландский лишайник. Этот лес — райское место для большой охоты — кончается, упираясь в серые скалы. Тут также много валунов, занесенных ледником бог ведает когда.

    Да, больше, как мы думали, глухарю укрыться негде. Мы продвигались бесшумно, и лесные шорохи делали тишину еще более глубокой. Краем глаза я видел своего товарища, потом он скрылся из поля зрения за каменной глыбой; я, затаив дыхание, ждал выстрела. И он прозвучал. Прозвучал резко в прозрачном воздухе, ветер разнес его по долине, казалось, вот-вот раздастся возглас: «Готов!», но вместо него я услышал: «Внимание!» Я оглядывался вокруг, не зная, откуда появится птица, потом почувствовал сильную волну воздуха, идущую на меня, и наконец увидел вытянутую вперед шею, распущенный черный хвост. Я взял его на мушку, повел ружье на упреждение и нажал на спусковой крючок. В такие минуты неизвестно как и куда уходит душа, не чувствуешь ни рук, ни ног, а только испытываешь какой-то неописуемый подъем.

    Я понял, что попал, и бросился вперед. На бегу я услышал звук падения. Он был там, и земля поддержала его, как раньше поддерживал воздух. Он приподнял голову и глядел на меня. Я оробел при виде этой фатальной смерти от моей руки и нагнулся погладить его шейку и поблагодарить.

    Вихрем выскочил из леса мой друг.

    — Хоть бы крикнул! — набросился он на меня, но, увидев глухаря на земле, осекся и, прежде чем подобрать его, прислонил ружье к дереву.

    Он взял глухаря за голову и поднял вверх так, что тот касался хвостом земли. Глухарь несколько раз взмахнул крыльями, вытянул ноги и замер. Я попал ему прямо в грудь. Мы разглядывали мертвую птицу, и друг удивленно воскликнул:

    — Да это пращур всех лесов и гор!

    Теперь, когда он был наш, когда прошло напряжение и азарт, нам показалось, будто в нас что-то умерло. Ничего прежнего не осталось больше ни в нас, ни в нем, вместо этого были только два чужих человека и чужой неодушевленный предмет. Снова возникли горы, скалы, камни, лес, которых всего несколько минут назад не существовало.

    Пока глухарь не остыл, мы кривой палочкой вынули внутренности; они лежали на земле, и от них шел пар и чудесный запах брусники. Куском мха мы почистили ему перья. Теперь и в самом деле все было кончено.

    Мы направились домой, солнце уже скрылось за горами и освещало только вершины деревьев и скал. Друг рассказывал, как что-то огромное внезапно вылетело позади него, как он в спешке выстрелил, но глухарь продолжал уверенно лететь. Мы обсуждали, как бы продать его какому-нибудь заезжему охотнику. Для еды он не годится — слишком жесткий, жестче, чем подошва, так что он нам совсем не нужен.

    Вечером пришел поглядеть на глухаря доктор из Падуи, он хотел сделать из него чучело и повесить в своем кабинете. Мы запросили три тысячи лир, он дал нам четыре.

    Так закончилась наша последняя совместная охота. Нельзя сказать, что наша дружба пошла на убыль, но просто я понял, что ему приятнее быть одному, а может, препятствием была моя работа, мои рассказы, ведь он человек свободный от обязательств, расписаний и условностей. Думаю, что он испытывал ко мне то чувство, которое испытывают солдаты с передовой к окопавшимся в тылу. Он все так же занимался своим опасным ремеслом, а зимой сидел в дому, как сурок, ожидающий весны. По мере того как снег в горах таял все выше и выше, он тоже поднимался вверх со своим миноискателем и выкапывал снаряды и осколки.

    Осенью в горах снова началась охота. На куропаток и на других мелких полевых птиц мой друг не охотился, он ждал открытия охоты в альпийской зоне, а пока просто бродил вечерами по полям с ружьем на плече и не сделал ни одного выстрела.

    Как-то раз я встретил его. Он меня остановил и дал мне прочесть письмо, которое прислал из Австралии один наш приятель. В письме было приблизительно следующее: «Дорогой друг, надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии, в котором пребываю и я сам. Я здесь работаю на плотине, нас на стройке тысяча человек, а может, и больше. Мы работаем посменно то ночью, то днем и получаем неплохие деньги. Живем в бараках с полевой кухней типа «кобра», однако едим вдоволь — мяса даже больше, чем хлеба, пьем один чай, вина здесь не достанешь — в стакан кладем столько сахара, что ложка стоит торчком. Вспоминаю прекрасное вино, которое мы пили с тобой у «Пальмы», и кладу в конверт фунт стерлингов, чтобы ты выпил за мое здоровье с Марио Стерном и остальными друзьями. Только смотрите не выпейте все вино, потому что когда я вернусь, то устрою себе ванну из вина. Я купил ружье, чтобы ходить по воскресеньям на охоту, но патроны стоят дорого, и потом за ними надо ехать в Мельбурн. А кроме того, что за удовольствие убивать дичь и тут же бросать ее, потому что не стоит труда ее готовить. Здесь огромное количество диких кроликов, в них можно стрелять, только дав им пинка и заставив бежать; кенгуру тут скачут, как кузнечики, а глупые попугаи хороши только своим оперением. Если захочешь приехать, найдется работа и для тебя. Нас тут четверо земляков: я, Тоно из Бетты, Беппи Веделаро и кум Модесто. Ежели надумаешь приехать, я скажу своему начальнику, он тебе вышлет вызов. Здесь можно хорошо заработать. Напиши мне, я тебе отвечу, какие нужны документы. Когда пойдешь на охоту, не убивай всю дичь, оставь кое-что для меня. Передай привет моей старушке, остаюсь твоим верным другом...»

    Вот о чем было это письмо, и, возвращая его другу, я уже понял, что он уедет, как только сумеет накопить денег на поездку. В последний сезон он мало заработал, не то что в прежние годы: с окончанием войны в Корее цены на железо сильно понизились. Одним словом, это был самый подходящий случай уехать.

    — Давай и ты,— предложил он,— поедем вместе.

    Он проводил меня по тропинке через луг; я промолчал. Бросить работу, думал я, и пойти бродить по свету. Но разве мало побродил я на своем веку? Однако теперь я мог бы вернуться с деньгами, а не в лохмотьях и не голодный, как весенний волк. Но у меня ведь уже есть надежный кусок хлеба, и раз в году — месяц отпуска, чтобы поохотиться в лесу и заготовить дрова. Зимой у меня выдавалось немного времени походить по лесу на лыжах, почитать следы на снегу. А кроме того, зачем мне деньги — ведь у меня нет ни дома, ни участка земли, который я хотел бы расширить. Однако, будь я один, я, наверно, отправился бы еще раз. Блуждая по свету, многое видишь и многому учишься. А у моего друга была определенная цель: уехать на какое-то время, заработать деньги и прикупить несколько участков земли, присоединив их к тем, которые он получит в наследство от отца, чтобы самому держать четырех коров и лошадь. Таким образом, он сможет выбраться из нужды, обзавестись семьей и жить как заблагорассудится. Однажды я увидел его в земельной конторе, он рылся в папках и гроссбухах и потребовал справку на оформление перевода имущества. Это могло означать лишь одно: он никогда не вернется, как и многие другие. Когда при закрытии конторы мы расставались, он спросил:

    — Ну как, ты решил?

    У меня не хватило духу ответить, а он только и сказал:

    — Ты неплохо окопался.

    И пошел дальше, насвистывая знакомую мелодию времен войны. И я понял, что изменился. Меня, как всех людей, завертела жизнь — служба, семья, дом; я не могу обойтись без повседневных привычек — газет, книг, постели с чистым бельем, стола, накрытого скатертью, теплой печи, радио. Эта перемена происходила постепенно, и я ее заметил только сейчас. Смогу ли я снова спать под дождем или на снегу? Смогу ли целыми днями голодать и одолевать пешком долгие километры? И работать на шахте? И бунтовать, и бороться, как прежде? Он — да, еще способен на это. И его презрение, и свист, который постепенно затихал вдали, заставили меня стиснуть зубы. Я, казалось, внушал себе: «Нет, ты все тот же!» Но это был самообман.

    Не зная, огорчаться мне или радоваться моей оседлой жизни, я двинулся дальше, пинал ногой попадавшиеся на пути камни, бормотал что-то про себя и лупил палкой по частоколу, огораживающему частные наделы. Потом я успокоился и погрустнел. Уже возле дома на меня вдруг нахлынули воспоминания, перепутанные во времени, как кадры разных фильмов, смонтированные в одну ленту. Вспоминалось детство, юность, погибшие или далекие друзья, любовь, война, плен, работа, успехи — все то, что до сих пор составляло мою жизнь.

    Отворив двери своего дома, я подумал:

    «А все-таки стоит жить, хотя это и трудно. И будущее может преподнести много неожиданного».

    Навстречу мне бросился сынишка. Запустив руку в пустой карман моей охотничьей куртки, он сказал:

    — Сидел бы лучше дома и учил со мной уроки. Ты никогда ничего не приносишь.

    Во второй половине сентября, после открытия охоты в альпийской зоне, мой друг начал снова бродить по горам. Заслышав шаги на тропинке или лай собак, выслеживающих зайца, он забирался поглубже в лес и ждал, когда все стихнет. Он поднимался до границы снежного покрова, охотясь на белых куропаток, или в каменоломни — за серыми куропатками. Я его встречал очень редко, и держался он все более замкнуто и отчужденно. И все больше отдалялись от него те немногие, кто знали его; говорили, что в него вселился дух старого отшельника, который когда-то обитал здесь.

    В горах вечер наступает рано. В восемь часов городок пустеет, в остерии за картами и стаканом вина старики беседуют о старых добрых временах, когда тут еще водились серны и медведи, а леса, не тронутые войной, подступали чуть ли не к центру городка. Вспоминали сильные снегопады, разные случаи и забавы, которых теперь нет и в помине, потому что у людей много всяких развлечений и мало фантазии. Как-то вечером завели разговор о самце-глухаре, который одиноко жил на скале, и о том, как его убили из ружья, которое заряжается с дула.

    Этот случай помнили только очень старые люди, и теперь он стал легендой, как рассказы о троллях, о боге Одине, о его дочери Скифе и о колдунье, которая была так стара, что помнила, как льды по крайней мере трижды спускались в долину. Старики говорили: легко обнаружить выводок на открытом месте и стрелять в молодых петушков, когда собака сделала стойку. Несколько труднее охотиться на петухов в конце осени, когда они уже стали хитрее. Но, если вы нападете на след старого и одинокого глухаря, как это было в тот раз, вот он-то и помучит вас, тут-то вам и понадобится вся ваша хитрость и ловкость. Но теперь такого упорства не встретишь, лишь бы только набить ягдташ. Так говорили старики, а я в это время думал о глухаре, которого уже много лет встречал в лиственничном лесу, переходящем в сосняк и кончавшемся там, где гора круто обрывалась вниз. Не один заряд отнял у меня этот проклятый петух! Кто знает, сколько снежных бурь и летних гроз пережил он. Во всей округе такой породы не сыщешь: либо он не хотел никого видеть в своем царстве, либо все сами покинули его из-за неуживчивого характера. Много раз я охотился за ним, но все безрезультатно.

    Возвращаясь как-то вечером из тех мест, я встретил на тропинке друга, он сидел на камне и поджидал меня. Мы закурили, и он рассказал, как весь день незаметно шел за мной по пятам на расстоянии ружейного выстрела, прячась за стволами деревьев и в лощинах. Он надеялся, что я подниму глухаря, а тот полетит прямо на него. Весь месяц после открытия охоты он приходил туда наверх именно из-за этого петуха. Глухарь ждал, когда он пройдет мимо, и всего в нескольких шагах взмахивал крыльями и исчезал из виду. Он прятался то в расщелине скалы, то в густых зарослях сосняка, и обнаружить его было невозможно. Или же он парил, раскинув неподвижные крылья, над скалой, и только слышался звук рассекаемого воздуха, когда он был уже недосягаем для выстрела.

    Иногда мой друг видел глухаря на верхушке лиственницы и, чтобы приблизиться к нему, полз, прячась в кустах рододендронов, использовал любое, самое малое укрытие, как в дозоре, но, едва поднимал голову, думая, что петух где-то рядом, того уже и след простыл. Глухарь стал его навязчивой идеей. Во время работы друг думал, как бы подстрелить петуха, а вечером, ложась спать, глядел на ружье, висевшее напротив постели. Каждое воскресенье и каждый четверг (а иногда и в другие дни), едва всходило солнце, он был уже там, наверху.

    Он рассказывал кратко, и я подумал, что повадка петуха похожа на характер моего друга, уже за одно это он заслуживал такой трофей.

    В субботу вечером он вдруг ввалился ко мне домой: вид у него был дикий. Он спросил меня:

    — Идешь завтра в горы?

    — Нет,— ответил я,— жду друзей из города.

    Он немного помолчал, а потом сказал:

    — Тогда, может, одолжишь мне собаку?

    Я очень дорожил своей собакой, и он знал, что я не даю ее никому.

    — Пойдешь за ним?

    — Да, за ним.

    — Тогда бери, но у нее неважный нюх.

    — Ничего, зато она везде пролезет.

    — Не бей ее, если даже она разозлит тебя: будешь плохо с ней обращаться, она убежит домой, она очень обидчива.

    — Я ее знаю.

    — Тогда по рукам. Вечером она уже поела, а завтра ничего ей не давай. Жена,— позвал я,— подай-ка еще стакан.

    Я взял бутыль с вином, налил, он поднял стакан, залпом выпил, утерся обшлагом рукава.

    — Как твои снаряды? — спросил я.

    — Попадаются, но дают за них мало. Сегодня вечером подорвал десяток в одном укрытии, в понедельник пойду соберу осколки.

    — Выпей еще, и желаю принести завтра того проклятого петуха. Мы это обмоем. Твое здоровье,

    — Будь здоров.

    Он огляделся, остановил свой взгляд на книжном шкафе и сказал:

    — Ты хорошо окопался, дорогой мой сержант-пулеметчик.

    Мы молча пили, потом он снова взглянул на книги и произнес:

    — Этой зимой у меня будет время, не дашь ли мне что-нибудь почитать?

    — Здесь есть книги и о войне и об охоте. Хорошие.

    — Я хочу о любви. А «Божественная Комедия» есть?

    — Да, и даже с картинками.

    — Только когда выпадет снег, не раньше.

    — Пей. Твое здоровье.

    — Твое. Хорошее вино у тебя. Где ты его покупаешь? А почему бы тебе завтра не пойти со мной?

    — Я же сказал, что жду друзей с равнины.

    — Ах да, ну я пошел. Спокойной ночи.

    — Спокойной ночи. Ни пуха, ни пера.

    — Спокойной ночи, Анна.

    — Спокойной ночи. Завтра покажи нам своего глухаря.

    Он направился к двери. На пороге собака оглянулась на меня, как бы спрашивая: «А ты не идешь?» Я сделал ей знак следовать за ним, потом окликнул его:

    — Эй, дружище, погоди.

    Я пошел в спальню и вытащил из комода четыре патрона в металлических гильзах, заряженных шведским порохом и дробью — нулевкой и двойкой.

    — Послушай,— сказал я,— попробуй эти патроны. Говорят, они особенные.

    Он поглядел на них, потом взвесил на ладони со смешанным чувством сомнения и восхищения и молча опустил в карман.

    — Чао! — сказал он напоследок и потащил за собой упирающуюся собаку.

    В ту ночь он спал мало. Собака, привязанная к ножке кровати, все время скулила и нервничала. Он лежал на спине с открытыми глазами, с городской колокольни доносился бой часов, время текло медленно. Перед мысленным взором вставали разные места и события, некоторые казались далекими, а иные, наоборот, представлялись порой такими ясными, будто произошли полчаса назад. Вспоминались часы, проведенные в дозоре в Гури и Топите, когда греки шли в разведку, обряжаясь в белые простыни, как привидения; обстрел на французском фронте у перевала Малый Сен-Бернар: вокруг падали снаряды, выпущенные из орудий форта, взрываясь, они взметали белые столбы снега, которые градом падали вниз, а он, раненый, взывал о помощи, но все было напрасно, никто не мог его расслышать в этом грохоте. Он понимал, что кричать бесполезно, но все равно кричал, чтобы его подобрали, а сам полз по снегу, пока не потерял сознание. А попойка, та знаменитая попойка, которую он учинил в Аосте, выйдя из госпиталя Маурициано, тогда еще генерал наткнулся на него, лежащего посреди главной площади на каменных плитах. Генерал отослал его в полк досрочно с письмом к капитану, а капитан перевел его в ездовые, дав ему самого капризного и упрямого во всем батальоне мула. А потом снова Албания, еще до отступления из Гориции, когда в наказание его перевели в разведку: греки, взгромоздившись на деревья, стреляли по дозору, и никто не мог понять, откуда летят пули. Потом ему все-таки удалось разгадать, где они, и, прячась за стволами деревьев, он стал приближаться и подстреливать их как птичек на ветках. Когда он подходил на расстояние выстрела, то вставал на колени, осенял себя крестом, хорошенько прицеливался, уперев локоть в колено, и, крепко выругавшись, нажимал на спуск. Они падали на землю, раскинув руки, как птицы раскрывают крылья. А в России... Нет, в России совсем другое дело. А та девушка, которую он встретил в избе, во время отступления, что с ней стало? Она была добрая и приготовила ему курицу с картошкой. А петух, тот завтрашний петух... Денек будет горячий, и он ему не даст передышки. Черт, эта сучка не хочет помолчать. Сидеть, проклятая! Молчать!

    Но она скулила и вертелась возле кровати, а время тянулось медленно. Сон не шел. Как-то раз он смертельно хотел спать, но так же не мог заснуть от мыслей. Он пробовал считать до шестидесяти, чтобы проверить, насколько длинна минута, и заметил, что она пролетает очень быстро.

    Он снова услышал бой часов на башне.

    «Весной поеду в Австралию работать на плотине, а потом вернусь. Мне надо бы еще прикупить четыре или пять участков. Больше уж меня не призовут в солдаты. В России — вот где много хорошей земли. Таких камней, как здесь, нету. А какая пшеница!»

    Он услышал шум машины. Внимательно проследив за удаляющимися звуками, он понял, что она остановилась внизу, в городке.

    «Вот и пожаловали господа охотники. Сейчас они преспокойно лягут спать, а утром, часа в четыре, снова сядут в машину и поедут на охоту с собаками, ружьями и разным другим снаряжением. Так и будут прямо из машины убивать нашу дичь. Будь прокляты хорошие дороги и война, которая построила их. А если бы у тебя была машина? Это невозможно, в лучшем случае будет лошадь, когда вернусь из Австралии. Но лошадь в воскресенье должна отдыхать, и я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь ходил на охоту с лошадью. Как ни в чем не бывало они спокойно являются сюда и увозят нашу дичь. Так было в прошлом году во время открытия сезона».

    Это было в конце августа; отправляясь с миноискателем на поиски железного лома, он наткнулся на выводок рябчиков: четыре петушка и две курочки. Он решил в первый же день сезона пойти за ними на охоту. Он вышел в два часа утра, три часа пробирался кратчайшим путем по тропинкам и, прибыв на место, застал там компанию горожан. Они выглядели свежими и отдохнувшими, будто только что поднялись с постели. Машина стояла немного в стороне на старой военной дороге, и как только они с нее сошли, так сразу случайно наткнулись на его выводок. Они открыли такую пальбу, что, казалось, снова началась война. Они поднимали бедных птиц в воздух, стреляли кстати и некстати, кричали, гомонили, будто это была не охота, а побоище. Одним словом, через два часа они всех перебили, а он сидел на камне, зажав ружье между колен. Ему было стыдно за них и неловко перед птицами, которые не должны умирать таким образом.

    Он слышал, как пробило полночь, лежа на спине и закинув руки за голову; сна не было. Потом сел, протянул руку и достал из кармана брюк, лежащих рядом на стуле, коробку с табаком. Собака успокоилась и, свернувшись клубочком у ножки кровати, заснула. Он скрутил цигарку. Пока он курил, воспоминания выходили наружу вместе с дымом и принимали конкретные очертания.

    В сентябре он бросал ручные гранаты, и из степной травы вспархивали стаи куропаток, оглушенных взрывом; они никак не могли найти тихий уголок. Вечером старший сержант делал перекличку, а старая самка писком созывала своих птенцов. Но в то время больше пропадало людей, чем куропаток.

    Ночь стояла душная и темная, кругом было тихо, и земля казалась теплой и ласковой, несмотря на то, что в воронках застоялся запах разорвавшихся гранат, а глаза щипало. Птицы перекликались на бескрайних просторах: к северу — в сторону Ленинграда и к югу — до Азовского моря. На бесконечных, как звезды, просторах. А степь была ровная-ровная: зеленая трава, поля пшеницы и подсолнухов, уже несколько месяцев ждавшие сбора урожая. Люди вместо серпов и тракторов вооружились пулеметами и танками, и плоды пожинала только Смерть.

    В холодные вечера на берег реки выходили кормиться зайцы; кто-нибудь из солдат, услышав шум, стрелял, думая, что это чужой дозор. Много раз он видел этих зайцев, но никогда не стрелял. Хватит того, что убивают людей, пусть хоть зайцы останутся живы и пусть хоть кому-то пойдет на пользу эта война. На рассвете надо было держаться настороже и не попасться на мушку, потому что оттуда стреляли метко. Вероятно, эти сибиряки тоже были охотниками. Во время зимнего отступления какой-то заяц бежал навстречу движущейся колонне. Ошеломленный видом огромного количества людей, он хотел пересечь дорогу. Но, испугавшись криков, метался между ног солдат, и никому не удавалось схватить его. Когда наконец он вырвался, в него начали палить из ружей и ручных пулеметов. Заяц бежал, делая немыслимые прыжки и подскоки, и, видя, как он несется по снегу, мой друг подумал: «Если ему удастся убежать, то и я уцелею». Он молился, чтобы заяц спасся. Заяц убежал, и он почувствовал уверенность. Он вернулся ожесточившийся и переполошенный, как заяц, но все-таки он вернулся. Он часто думал о том зайце.

    Цигарка погасла, и он положил окурок в коробку с табаком, которая стояла открытой на тумбочке. Теперь хватит, сказал он себе, спи, ради завтрашнего петуха. Если будет удача, то все обойдется хорошо и в Австралии.

    Он снова лег и натянул одеяло на плечи. От шороха проснулась собака и положила голову на край постели. Он протянул руку и, легонько потрепав ее по голове, сказал:

    — Давай-ка спи, завтра тебе придется немало побегать.

    Это же он сказал и самому себе и закрыл глаза. Он слышал, как пробило час.

    В четыре он был уже на ногах. На кухонном столе стояли в ряд красные патроны, на гильзах чернильным карандашом был обозначен номер дроби. Он писал на гильзах в тех случаях, когда сам заряжал патроны порохом от детонаторов или от снарядов 81-миллиметровой мортиры.

    Он разжег огонь и, пока разогревался кофе, шомполом с тряпочкой, окунутой в масло, прошелся по стволам ружья. В один карман он положил патроны, а в другой три ломтя хлеба, кусок сыра и два яблока, прицепил к поясу фляжку с водой. Собака с нетерпением ждала выхода, взвизгивала, беспокойно металась по кухне и царапала дверь. Он налил дымящийся кофе в эмалированную кружку и стал макать в него хлеб. Подкрепившись, он закурил цигарку и вышел из дома. Холодный ночной воздух освежил лицо и глаза; он поднял голову, чтобы определить погоду. Небо было ясное, звезды, казалось, стали втрое крупнее, и их словно стало втрое больше, он не знал названий созвездий, знал только, как они выглядят: слишком часто приходилось ему бодрствовать под ними. Подморозило, но ветер был не сильный.

    А собака тем временем подбежала к столбу. Он привычным жестом закинул ружье за плечо, перекрестился и пошел через огород. Он так привык ходить этим путем, что ему даже не надо было осматриваться вокруг, чтобы понять, где он находится. Так человек, который ходит в темноте по дому, где он живет много лет, не зажигает света, чтобы открыть двери или ящики стола. Ноги сами несли его вперед, вот так когда-то в Албании, держась за хвост мула, он тащился по незнакомым тропкам. Собака все время забегала далеко вперед, и по ее прерывистому дыханию можно было угадать, когда она возвращается. Он услышал, как она облаяла зайца, но было слишком темно, чтобы стрелять.

    Подъем в гору согрел его, и он с удовольствием ощущал напряжение в мышцах ног и холодный воздух, наполнявший легкие при каждом вдохе. Он был в прекрасном настроении, хотя и спал мало. На одной площадке он остановился, чтобы поглядеть вниз на город, светившийся во тьме, и увидел фары машины, которая сворачивала на дорогу, ведущую в горы.

    «Это, вероятно, та самая, которую я видел в ту ночь,— подумал он.— Но они вряд ли поедут туда, куда иду я. Кто знает, откуда прибыли эти синьоры с машиной? Да, в здешних горах охотиться удобно, не то что в Пьемонте». Он снова пустился в путь и по дороге начал вспоминать:

    «В Пьемонте водятся горные козлы; в то утро на Гриволе они были великолепны, когда скакали по тропе, освещенные первыми лучами солнца. Но глухарей и даже рябчиков я там никогда не встречал. Белые куропатки были; однажды, когда мы шли в связке по леднику, лейтенант стрелял в них из пистолета. Они глядели на нас, не двигаясь с места. И серны как-то попались в районе Монблана, когда в долине Ферре нас застал ураган; помнится, был январь месяц. Да, в тридцать девятом. Поглядим, улыбнется ли нам сегодня удача. Ни к чему слишком осторожничать или лезть на рожон. С этим негодяем самое верное — положиться на случай. А тот, плоскостопый, не захотел идти, ждет, видишь ли, друзей из города. Патроны дал мне на пробу; должно быть, хороши, по крайней мере с виду».

    Собака продолжала бегать взад-вперед, все так же прерывисто дыша. Там, вдалеке, где горы раздвигаются и видна равнина, показались первые лучи солнца. Он почувствовал на разгоряченном лице легкое дуновение дня, а из кустов с писком выпорхнул снегирь. Когда рассвело и первые лучи солнца озарили снежные вершины Австрийских Альп, он был уже на месте. Он наломал еловых веток, постелил их на камень и уселся. Потом открыл ружье и положил его на колени. На одном из стволов от утренней сырости образовалось небольшое ржавое пятно, он ногтем аккуратно снял его. Собака начала обшаривать окрестности, он подозвал ее к себе, а сам вынул из кармана ломоть хлеба и кусок сыра и принялся медленно есть, разрезая их ножом. Вскоре он почувствовал, что потная спина начинает остывать, и тогда он поднялся на ноги, чтобы выкурить цигарку.

    Было бесполезно заставлять себя не думать и не глядеть вокруг, тут уж ничего с собой не поделаешь. Эти утренние часы поздней осенью всегда одинаковы и всегда новы: далекие снежные вершины и солнце, холодный и тенистый лес, внизу покрытые сверкающим инеем пастбища, пожелтевшие искривленные лиственницы на скалах, далекий лай гончих и торопливое короткое пение перелетных птиц, дым цигарки и все остальное — с ним, на этом месте. И он сейчас самый главный хозяин, главнее всех хозяев мира; здесь никто не распоряжается, в том числе и он, но каждая вещь принадлежит ему более, чем кому-либо другому, оттого, что земля, воздух, вода не имеют хозяев, а принадлежат всем людям, а прежде всего тем, кто умеет превращаться в землю, воздух, воду и чувствовать себя частью всего сущего. Поэтому он и вернулся, поэтому он будет всегда возвращаться и будет так жить до тех пор, пока земля не позовет его к себе: он не боялся смерти, не трусил даже тогда, когда выкапывал неразорвавшиеся снаряды, он должен был делать это для того, чтобы жить, это была такая же работа, как и любая другая.

    Он курил цигарку с крошеным табаком и осматривался вокруг с распахнутой чистой душой, как у ели, вздрагивающей на холодном утреннем ветру, или как у старого петуха, за которым он охотился.

    Кто знает, смог бы он еще раз выстрелить в человека? Однажды в Греции он стрелял в бегущих солдат, но, увидев, как один из них упал, бросил винтовку, потому что она жгла ему руки, и ощутил безмерное желание кинуть все и вернуться домой. Он больше не смог бы убить даже муравья, даже змею. Но почему же тогда он стрелял в глухарей, в куропаток, в тетеревов, в рябчиков? Он сам не знал почему, но это была потребность, и в такие минуты он чувствовал себя свободным. Точнее говоря, он подсознательно освобождался от всего: от тяжелого труда, от повседневных забот, от обязанностей, которые налагает на человека жизнь среди людей.

    Он раздавил ногой окурок, зарядил ружье. Собака умчалась вперед. Она уже обежала все вокруг, обнюхав самые укромные уголки. Он шагал бесшумно, то и дело швыряя камни в самые непроходимые места, куда собаке было не пробраться; губами и языком он подражал хлопанью крыльев при взлете петуха. Он все время держал ружье наготове, напряженно прислушиваясь к едва различимым звукам, пристально всматриваясь в любое движение леса. Он мысленно очертил себе полукруг и постепенно сужал его, медленно продвигаясь к подножию горы. Собака нюхала землю, время от времени поднимала голову и глядела на него. Внезапно она будто что-то учуяла и, помахивая хвостом, бросилась на этот запах в чащу сосняка и заросли рододендронов. Ничего. Может быть, вчера вечером петух кормился здесь. Но спустя несколько минут послышался шум крыльев, и, оглядевшись вокруг, он замер, готовый к выстрелу. Но опять ничего не увидел. Однако призраки не устраивают такого шума. Где он был? И куда полетел?

    Он понял, где садился петух, когда собака сделала стойку: шерсть у нее на шее встала дыбом, хвост распушился, ноздри и губы трепетали, она чуть пробежала вперед. Он знал, что петуха там уже нет, собака это тоже мгновенно поняла, рассвирепела, стала тыкать мордой землю. Он подозвал ее, заговорил с ней, погладил, чтобы успокоить.

    — Петух был здесь,— сказал он,— но теперь его нет. Мы должны снова искать его, только осторожно и не спеша. У нас еще уйма времени.

    Он обнаружил петуха час спустя. На этот раз он вылетел сзади, из густых лиственничных зарослей. Взлетел бесшумно, с застывшими крыльями, и он увидел его справа, когда тот был уже недосягаем для дроби. Но он все-таки прицелился и выстрелил, а собака, которая ничего не заметила, услыхав выстрел, вздрогнула и бросилась в лес. Сперва он подумал, что подстрелил петуха, и опять позвал собаку.

    — Сюда,— взволнованным шепотом сказал он,— ищи, ищи, взять.

    Он с поднятым ружьем бросился к месту, где был петух в момент выстрела, но потом передумал и остановился, чтобы перезарядить ружье. Он внимательно осмотрел землю, пытаясь найти перья или капли крови, ногой осторожно раздвигал сухие ветки и сучья. Тут же подскочила собака, но они ничего не обнаружили: ни запаха, ни перышка. Ничего. Он проклинал его: «Вот сволочь, он был там, на лиственнице, он позволил мне пройти мимо, даже не шевельнулся, а теперь сидит неподвижно где-то рядом, проклятый, и смотрит на меня. И собака его не чует. Может, я его подранил? Но он был слишком далеко. Нет, не очень далеко, я всего на минуту опоздал с выстрелом». Он поднял голову и поглядел туда, откуда стрелял. «Нет, недалеко, Я плохо стрелял, а он или неуязвим для дроби, или в воздухе чувствует ее и обходит. Нет, он не сволочь, а просто старый хитрец, который умеет защищаться, и если ты его возьмешь, то ты хороший охотник, а если нет, то все скажут, что ты упрямый идиот, который только зря время теряет. Но все это неважно, ведь он такой, какой он есть, и я такой, какой есть, и ничего тут не поделаешь».

    Солнце уже поднялось высоко в небе, близился полдень, а дело еще не сделано. Он опустился под елку на мягкий высокий мох. Спина вся взмокла. Он поел и дал хлеба собаке, попил из фляжки и ее напоил, налив воду в сложенную наподобие черпака шапку. Потом подложил шапку под голову и растянулся на солнышке. Теперь не слышно было ни звона коровьих колокольцев, ни крика пастухов, ни гомона дачников, собиравших эдельвейсы. На Сан-Маттео опустели хижины, а Сан-Рокко покинули дачники. Одинокий дрозд свистел вдалеке, хохлатые корольки прыгали с ветки на ветку, коротко вскрикивая, как едва тронутая струна скрипки. В прозрачном воздухе раздались, приглушенные расстоянием, два выстрела, потом еще один. Он подумал, кто бы это мог стрелять и в кого. Может, это те, кого он видел утром в машине. Паук с длинными лапками и хрупким тельцем полз по его шее, и ему было приятно ощущать щекочущее прикосновение. Рой мошек вился над ним, но казалось, несметное их количество находится где-то высоко-высоко в синем небе, а деревья — ели и лиственницы — подпирают это небо. Усталая собака присела рядом, облизала лапы, а потом положила на них голову.

    Он закрыл глаза, прижался к земле и заснул. Проснулся он от холода; солнце, продвигаясь по небосклону, уронило на него тень дерева. Он неподвижно лежал с открытыми глазами, дрожь пробегала по спине. Он пощупал виски. «Не может быть,— сказал он себе,— это не лихорадка. Правда, в нынешнем году она еще не начиналась, но почему же именно сегодня?»

    Он сел, а когда стал подниматься, держась руками за землю, почувствовал, как боль ударила в лоб и начала спускаться дальше к затылку. Сомнений больше не было. Это обычная лихорадка, которая случалась у него раз в год с тех пор, как все кончилось, с сорок пятого года. Однажды он пошел к врачу, но тот ничего не мог понять. Это была не малярия и даже не тропическая лихорадка. Дело в том, что она начиналась раз в год и продолжалась пять, шесть, самое большее семь дней. Теперь он всегда лечился сам водкой и хинином.

    Он немного посидел, упираясь руками в землю. Остановил свой взгляд на ружье и вспомнил о собаке, огляделся вокруг: ее рядом не было. Ему показалось, что она бегает где-то позади, слева, он внимательно прислушался: теперь ему казалось даже, что он слышит шум крыльев. Да, ошибки быть не может, вот он, опять. «Это он, раненый петух»,— подумал он, потом встал и взял ружье. Посмотрел на свет стволы и зарядил их теми шведскими патронами, которые я дал ему на пробу.

    Пока он спал, собака, отдохнув, начала бегать вокруг и нашла петуха. Она уже дважды заставляла его взлетать. Он окликнул собаку, она тотчас прибежала, запыхавшаяся и дрожащая, и снова бросилась в том же направлении. Он последовал за ней. Это было совсем недалеко: они застали петуха врасплох. Тот неожиданно с громким шумом взлетел почти из-под его ног. Он быстро сделал два выстрела и почувствовал, как они отдались в голове, будто ее пронзило куском железа. И увидел, что неуязвимый петух свободно и уверенно летит навстречу своему спасению. Собака лаяла вслед. «Да ты что, потерял рассудок? — спросил он себя.— Что с тобой случилось? Ты должен был сохранять спокойствие и должен был стрелять с определенного расстояния, а не так близко. Проклятая башка, просто раскалывается, в висках словно дятел стучит. Но этот петух нарочно заманивал собаку, делая короткие перелеты и притворяясь подранком, а меня подпустил так близко, что я чуть не наступил на него. Он посмеялся надо мной, а теперь полетел вниз на скалы, и сегодня я его больше не увижу».

    Голова горела, а выстрелы все еще отдавались в мозгу, колени дрожали, из-за чего походка была неуверенной и медлительной. Он снял шапку, и ему показалось, что с него снимают скальп; отвинтил пробку фляжки, полил немного воды на затылок, намочил лоб. Поглядел на солнце и подумал: «Я должен идти домой, сейчас, должно быть, уже три, мне еще два часа пути; а через два с половиной стемнеет. До наступления ночи надо быть дома. Никогда ничего не знаешь наперед. Проклятая война, ну ладно бы еще пуля или осколок — тогда хоть пенсию платят. А тут башка раскалывается, и каждый год приступ лихорадки. И ничего не поделаешь. Но я должен еще пройти до края пропасти и потом вернусь обратно». Размышляя так, он снова зарядил ружье.

    А петух-то был ранен еще первыми утренними выстрелами. Две или три дробинки попали ему в бедра и под хвост, он чувствовал, как они жгли его живую плоть, такое и раньше случалось. Он узнал этого человека и следил за каждым его шагом с самого утра. Он мог улететь, пересечь долину, и тогда его ищи-свищи. По ту сторону долины была территория заповедника. Но уже много лет его царство было здесь, тут он должен был остаться, и если ему суждено умереть, то только здесь. Он столько раз чуял за собой дыхание собак, часто слышал рядом свист дроби, видел толпы охотников, но боялся только этого отшельника, который часами терпеливо и настойчиво выслеживал его, стрелял мало и только тогда, когда чувствовал себя уверенно. Доказательством тому были дробинки, которые он носил в своем теле. Но как могло случиться, что теперь он только увидел рядом яркую вспышку от выстрела, который не обжег его, как бывало раньше. Он отлетел к краю пропасти, потом, спланировав, сел на скалу, где обычно укрывался во время ревущей бури. Под ним простиралась пропасть, и в крайнем случае он всегда мог броситься вниз, притормаживая в воздухе распростертыми крыльями. А пока он прятался среди сухих рододендронов, вытянув шею и напрягая мышцы, готовый к взлету. Солнце уже опустилось в долину и отражалось металлическим блеском в черных перьях на шее и пылало красным светом на его бровях. Он услышал приближающиеся сверху шаги, потом наступила тишина, а затем посыпались камни. Они со свистом падали в пропасть. Один просвистел совсем рядом. Потом камни перестали падать, и он затаился. Но шаги не удалялись. Камни снова начали сыпаться непрерывным потоком, временами ударяясь о соседнюю скалу, и, когда один камень задел его хвост, он распростер крылья и сделал прыжок, готовясь оторваться от края пропасти и броситься вниз.

    Наш друг тут же увидел его огромное и быстрое тело под собой, это продолжалось всего один миг, он тут же выстрелил прямо вниз. Звук выстрела снова отозвался в голове, и он почувствовал себя счастливым, когда увидел, как птица на лету перевернулась, подставив солнцу белые перья под крыльями и хвостом. Все было кончено, в воздухе медленно кружился пух, и эхо возвратило ему звук выстрела.

    Он сел на край пропасти, свесив ноги вниз, рядом, стоя на четырех лапах, собака выла над бездной. Он сидел неподвижно с ружьем на коленях, глядел в пустоту перед собой, ему казалось, что голова вот-вот лопнет от боли, а по спине сползают вниз ледяные сосульки. Теперь он уже ничего не мог сделать: старый петух лежал мертвый на дне пропасти, никто уже никогда не увидит его полета, и никто не сможет подобрать его. Он станет добычей лисицы или ястреба. Сам он не сможет спуститься в пропасть; правда, есть тропинка, которая идет вниз с противоположного склона горы, но опасно отправляться туда в таком состоянии. Слишком опасно.

    Вдали, за лесом, среди пастбищ, змеилась дорога. Как сквозь туман, он увидел быстро движущуюся машину. И, как иногда случалось, перед ним в тумане возникло видение: его друг стоит возле доменной печи, хватает обеими руками железный брус и опускает его на голову эсэсовца, голова раскалывается, как арбуз, обнажающий свое бело-красное нутро, а друг бросается в печь, где горит уголь и кипит расплавленный металл. Все исчезает в этом ослепительно красном свете, потом свет превращается в белый вихрь, он слышит один выстрел, другой, автоматную очередь. Мраморные части тела на снегу и красный лед, и тотчас же все снова покрывается белой мглой.

    Он подтянул ноги вверх, встал, как лунатик, сделал несколько шагов назад, держась руками за голову, нащупал висящую на ремне фляжку, отвинтил пробку и, наклонившись вперед, вылил всю воду на затылок. Потом выбрался из завала камней и зарослей рододендронов и при движении чувствовал, как дрожит мозг в голове, а колени, обычно такие крепкие, подгибаются под тяжестью тела. Ему удалось выйти на тропу, по которой он отправился в обратный путь, по пятам шла усталая собака. Сверху он увидел городок. Там внизу уже спускались вечерние сумерки; его дома не было видно за склоном горы. Он присел на камень и попытался свернуть цигарку. Затянулся два раза и, почувствовав тошноту, отбросил ее в сторону. Ему становилось легче, когда он поливал голову водой, но ведь не мог же он делать это постоянно. Потом тропинка пошла круто под уклон, камни, устилавшие ее, были отполированы дождями и башмаками людей, которые прошли здесь раньше. Тут легко было поскользнуться, он повесил ружье на шею и начал медленно и осторожно спускаться вниз, держась руками за ветви соседних деревьев. Наконец он очутился у подножия горы; теперь он уже видел свой дом, надо было только пересечь пастбища, луг и огород. Но часто путь измеряется не километрами и временем, а муками. Свет едва брезжил, наступил вечер. У двери дома собака покинула его, он сделал ей знак рукой, разрешая уйти. С трудом снял ботинки, повесил ружье на гвоздь и почти без памяти свалился на кровать. Ему чудились летящие глухари, крики куропаток, выстрелы, все это сопровождалось воем ветра, шумом работ в каменоломне и стуком молотов и топоров. Когда головная боль брала верх над лихорадкой, он говорил себе: «Раньше я не был таким, это все война». Потом его сморил жар, и тогда ему начало казаться, что гигантский петух клюет его в череп своим сильным и твердым клювом.

    Я заканчивал ужин. Воскресный день я провел скучно и был недоволен собой. Мной овладело раздражение, не хотелось ни читать, ни писать, ни гулять. Друзья — скорее просто знакомые, чем друзья,— уехали сразу после полудня, из-за них я потерял целый день охоты. Перед заходом солнца я поехал с двоюродным братом на мотоцикле на пролет бекасов. Стоять неподвижно на просеках, продуваемых ветром, было холодно, я промерз до костей в сыром лесу. Первый бекас пролетел в тени елок, и я его вовремя не заметил; во второго промазал, потому что, естественно, был расстроен из-за первого. В тот вечер на опушках леса много стреляли, я насчитал с дюжину выстрелов и на обратном пути встретил охотников, из чьих сумок свешивались бекасы. Теперь я с нетерпением ожидал прихода своего друга, который приведет мою собаку и расскажет, как прошла охота. Наливая себе вино, я вдруг услышал, как кто-то скребется в дверь. Собака возвратилась одна. Я взял ее за ошейник и спросил:

    — Ну, как дела?

    Она поглядела на меня желтыми усталыми глазами и слабо вильнула хвостом. Я погладил ее, похлопал по шее, потом ушами протер ее слезящиеся глаза. Она подошла к своей миске, понюхала еду, которую я ей приготовил, нехотя съела два-три кусочка и пошла под стол, где растянулась и стала лизать лапы. Я думал, что мой друг отстал и сейчас придет, но, видя, что его нет, сам отправился к нему.

    Через двадцать минут я был у него дома. Мне предложили подняться в его комнату. Он лежал на постели одетый, было темно; я зажег свет, он с трудом поднялся и сел.

    — Э-э,— сказал я,— неужто так вымотался? Сколько ты прошел?

    Он молча глядел на меня, тут я догадался, что у него приступ лихорадки, и заставил его лечь.

    — Ну так где он? — спросил я.

    — Внизу, на дне пропасти,— ответил он,— под скалами. Я попал в него, и он свалился в пропасть.

    — Почему ты не спустился за ним? — Я тотчас же раскаялся в своих словах и поспешно прибавил: —Да бог с ним. Ты в него попал, а это главное. Теперь отдыхай, поговорим после.

    — Да,— сказал он,— но мне очень жаль, что я не смог подобрать его, а оставил на растерзание лисице или ястребу.

    Он говорил с трудом, лицо его горело, и весь он дрожал в ознобе. Он все время держался рукой за лоб. От тела его исходил сильный запах пота, леса и пороха.

    — А теперь разденься и ложись под одеяло. Выпей большую кружку горячего молока с водкой и сахаром, и завтра будешь как огурчик.

    Я оставил его, а в субботу вечером он пришел ко мне и рассказал все, о чем я выше попытался написать.

    Следующей весной он уехал в Австралию. Отправился работать на плотину, где уже были наши земляки, и собирался пробыть там, пока не накопит денег на покупку участков и лошади.

    Когда он пришел ко мне прощаться, мы немало выпили. Я провожал его домой уже на рассвете, по дороге мы приветствовали каждый столб и то и дело обменивались взаимными пожеланиями попасть на десять дней на гауптвахту за приветствие не по уставу.

    Там, за границей, ему пришлось обходиться без выпивки, потому что, когда работаешь, надо экономить. Он иногда писал мне короткие письма, в которых слал привет и рассказывал о работе. Вот уже почти год я ничего о нем не знаю, но думаю, он скоро вернется. Я жду его, потому что в наше время редко встретишь такого человека и друга, как он.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.