Парень из нашей округи - Сержант в снегах, Рассказы, История Тёнле - М. Ригони Стерн - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 

    Парень из нашей округи

    ...Когда его нашли, он лежал внизу, на выступе, возле него был автомат, в последнюю минуту, чтобы не сдаваться, он бросился со скалы...

    Луиджи Менегелло. Маленькие

    наставники

    Посвящается Примо Леви

    Он занимался тем, что ездил и забирал молоко в коровниках, разбросанных по всей округе, потом отвозил его на общественную сыроварню; ездил каждый день утром и вечером, круглый год в одно и то же время, потому что утром и вечером доят коров, и каждый день сыровар Сильвио наполнял котлы молоком, чтобы сделать молодой сыр, тот самый, что выдерживают три года, и тогда он приобретает запах залитых солнцем пастбищ.

    Как только он поднимался с постели, так сразу же смотрел в окно — как там на улице, потом, выпив чашку ячменного кофе, шел на конюшню к своей рыжей кобылке Линде и впрягал ее либо в сани, либо в телегу, в зависимости от времени года. На повозке еще с вечера стояли хорошо вымытые бидоны для молока и мерка с подвижной шкалой.

    Зимой бывало трудно, потому что стояли холода и шел снег, а кроме того, ветер иногда наметал такие огромные сугробы на пути между Костой и Эбене, что Линда, прокладывая себе дорогу, то и дело вязла в них, Но Линда была умница, ей не надо было говорить «но-о!» или «тпру!», она сама знала, когда трогаться, когда остановиться, а где повернуть. И вообще они друг друга хорошо понимали: на пустынной дороге он всегда рассказывал ей о своих делах. А лошадь отвечала ему, прядая ушами либо оборачивая голову и глядя на него.

    Зимой, когда он заканчивал свою первую ездку, было еще темно, день никак не наступал.

    Обычно, подъезжая к домам, он трубил в рожок, и люди поспешно выходили с ведрами молока, от которого на холодном воздухе шел пар. Разговаривали мало — не было охоты, в лучшем случае сообщат: «Сегодня Томбола отелилась».

    Или спросят: «Не слыхал, как там Кристиано Родигьери?»

    И после того, как молоко было отмерено и вылито в бидоны, после того, как в его блокнот и в книжки крестьян застывшими руками было вписано количество литров, он спешил дальше в дорогу, а они торопились в теплый хлев к своей скотине.

    Зимой утренние сумерки длились долго. День никак не наступал! Когда он подъезжал к сыроварне, навстречу радостно выбегала Волчица, и пока они с Линдой приветствовали друг друга, Джованни, его отец, работавший подручным сыровара, Сильвио и учетчик Массимо выходили на мороз, чтобы вместе с ним выгрузить бидоны с молоком. Потом он подходил к огню, на котором подогревали в котлах молоко; Сильвио тем временем проверял температуру молока, чтобы снять его с огня, когда оно свернется как следует, отец готовил на столе деревянные формы, а Массимо крутил маслобойку со сливками.

    «Ну, Чернявый,— говорил всякий раз Массимо,— расскажи, как твои амурные дела». Он был красивый парень и всегда веселый, приветливый, потому все девушки округи влюблялись в него.

    После полудня он снова проделывал весь этот путь, и почти сразу наступала ночь. В общем, из-за снега, который покрывал леса, пастбища и горы, работы было немного, поэтому он каждую субботу утром спускался в город, чтобы встретиться с друзьями и выпить с ними подогретого вина в «Башне» у Тони.

    Что его раздражало и казалось пустой тратой времени, так это предварительные военные учения: бухгалтер Скьявацци заставлял их маршировать взад-вперед по улицам городка и распевать гимн «Факел Весты»; если же погода была плохая, то они заходили в начальную школу, где в коридорах занимались гимнастикой, а иногда мэр рассказывал им о положении на фронтах.

    Но Чернявый уже наслышался о положении на фронтах во время своих поездок за молоком, потому что почти в каждом доме кто-нибудь служил в армии — либо на Балканах, либо во Франции, либо в России; все это были его друзья, и он всегда справлялся, что они пишут.

    В марте дни скачут галопом: быстро тает снег под полуденным солнцем, речки выходят из берегов, а над солнечными склонами заливаются ласточки. Тут уж Чернявый, закончив утренний объезд и поспешно выгрузив полные бидоны, не оставался поболтать возле огня, а тотчас уезжал. Дома, взвалив на плечи санки, он поднимался в лес за дровами, которые заготовил еще осенью.

    Дни становились длиннее, воздух прогревался, и пчелы отправлялись за добычей в вересковые заросли; крестьяне уже с охотой останавливались перекинуться словечком; часто Чернявому не было нужды трубить в рожок и объявлять о своем прибытии, потому что крестьяне уже ждали его на дороге, собираясь небольшими группами. Вечерами его поджидали женщины, они говорили с ним о тех, кто был на войне. А некоторые, молоденькие, приходили, только чтоб повидать его, поболтать, посмеяться.

    Когда горы очистились от снега, то у него в свободное от разъездов время появилось еще одно занятие: вместе со многими своими земляками он отправлялся на раскопки — выкапывал снаряды и осколки, оставшиеся еще с первой мировой.

    Так протекала его жизнь с тех пор, как он перестал ходить в школу внизу, в городке. Иногда выдавались тяжелые дни, иногда полегче, но, как бы там ни было, он всегда оставался веселым и приветливым. И вот однажды его вызвали на призывную комиссию, и вскоре он получил розовую карточку-повестку,

    Она прибыла досрочно, потому что дела на фронтах шли плохо. Такова уж судьба, так было когда-то и с его отцом, и с дядьями, и с односельчанами, и со всеми, чьи останки он иногда находил во время своих раскопок.

    Это произошло в конце весны сорок третьего года, когда крестьяне уже начали сенокос. Вечером он вместе с Линдой в последний раз совершил свой объезд, попрощался со всеми, с молодыми и старыми, с мужчинами и женщинами; девушки украдкой вздыхали, и многие тайком дарили ему свои фотокарточки, на память.

    На сыроварне он попрощался с отцом, с Массимо и Сильвио. Все желали ему оставаться веселым, говорили, что скоро война кончится, он вернется и будет снова разъезжать с Линдой за молоком. Дома он попрощался с матерью, братьями, сестрами, с лошадью, с кошкой, со снегирем в клетке, а потом сел в поезд, который шел на равнину.

    Так как он был физически сильным, высоким и крепкого сложения, его направили в альпийскую артиллерию, в Беллуно.

    26 июля я был в отпуске и отправился в этот день в лес Сотто заготавливать дрова. Мэр велел леснику выделить мне удобный участок, так как за бои в России я был награжден. Стоял, как сейчас помню, жаркий день, на северных склонах гор сгущались грозовые тучи; в полдень, только я разжег костер, чтобы подогреть поленту, как услышал снизу, из Баренталя, голос моего брата Иларио. Он кричал мне, чтоб я шел домой, потому что пришла телеграмма из штаба карабинеров и я должен вернуться в полк.

    В поезде, по пути на равнину, ехал и Чернявый, мы глядели в окошко и молчали — все вокруг нам казалось новым и каким-то зыбким. «Неужели это потому, что в Италии больше нет фашистского правительства?» — недоумевали мы.

    Однажды в конце сентября Массимо копал на поле картошку и вдруг, подняв голову, увидел выходившего из леса, опасливо озиравшегося человека: это был Чернявый, он возвращался домой.

    — Эй, Массимо! — закричал он издалека.— Как картошка?

    — Погляди сам,— ответил ему Массимо, опираясь на лопату.— Ну что, все кончено?

    Они весело поздоровались, и Чернявый спросил, есть ли здесь немцы.

    — Здесь пока нет,— ответил ему Массимо,— но в городке, кажется, уже появились.

    С возвращением Чернявого вся округа ожила, словно наступил праздник.

    — Чернявый приехал! — кричали мальчишки в коровниках и во дворах.

    Он быстро скинул с себя военное обмундирование и в тот же вечер, после ужина, отправился к управляющему сыроварней, чтобы узнать, может ли он заняться прежним ремеслом. Конечно, может, заверил его тот: это место всегда за ним.

    На следующее утро он уже сидел на телеге, свесив ноги, и рассказывал своей кобылке, как провел все эти дни после восьмого сентября. Крестьянам тоже хотелось его послушать, а девушки были рады и тому, что видят его.

    Тем временем постепенно возвращались домой другие солдаты, и некоторые местные жители решили припрятать в туннеле Валь-Лунга оружие и боеприпасы саперного батальона, который растаял как снег в мае,

    Осень со стадами коров на скощенных лугах, казалось, промелькнула спокойно, но в воздухе носилась неясная тревога. А уж зима настала совсем мрачная.

    Однажды Чернявый, отмывая молочные бидоны, услышал, как Массимо задумчиво насвистывает новый и в то же время вроде бы знакомый мотив. Он спросил у Массимо, что это такое. Массимо с минуту молча глядел на него, потом, собравшись с духом, объявил, что это «Интернационал», гимн социалистов, который он выучил во Франции. Ответил и снова принялся сбивать сливки. Но тотчас прервал свое занятие и, подойдя к нему, сказал:

    — Но если запеть его на площади — сразу же упекут в тюрьму.

    Он старался припомнить мотив, чтобы просвистеть его своей кобылке на пустынной дороге, а сам думал:

    «Почему это из-за песни могут упечь в тюрьму?»

    Незадолго до наступления зимы отряды призывников ушли в армию Грациани *; учитель Альфредо, сын Тони-пекаря и еще кое-кто подались в леса. В городке прочно обосновались немцы и батальон чернорубашечников; они начали прочесывать местность в поисках дезертиров — одним словом, лучше было не попадаться им на глаза, и вечерами, прежде чем войти в коровник, люди сперва оглядывались по сторонам.

    Чернявый охотно проводил время в коровнике Нина Сека, в ста метрах от своего дома. Нин рассказывал ему о жизни, о белом свете. Нин был спокойный человек, которого опыт и жизненные передряги научили смотреть на вещи с мудрой иронией. В пять лет он остался без матери, а отцу — бродяге и пьянице — было на него наплевать, вот он и кормился милостью бедных людей, которые иногда подбрасывали ему пару вареных картофелин. В семь лет он нанялся подпаском на горное пастбище, а в пятнадцать пешком отправился батрачить в Германию— так поступали очень многие. Он нашел место кочегара, а земляк Тони Пун стал ему заместо старшего брата. Когда он был подпаском, то сам выучился читать и писать, а теперь в Германии быстро усвоил немецкий. Он даже познакомился с коммунистами, которые дали ему прочитать «Манифест»,

    В 1914 году вспыхнула война, и он вернулся в Италию, где его сразу призвали в альпийские стрелки. На горе Фьор, откуда был виден дом, где он родился, Нин в конце 1917 года попал в плен к австрийцам и был отправлен в Маутхаузен. Под мундиром он носил на шее красный платок с портретом Ленина, а внизу желтыми буквами было написано: «Vive Lénine!»

    Вернувшись из плена, измученный и исхудалый, он сначала работал на восстановлении нашего разрушенного городка и после принялся за «раскопки». А еще он женился на Марии Коста по прозвищу Смуглянка.

    Молодожены вдвоем отправлялись на гору Коломбара или на гору Форно, перекапывали старые траншеи, и Нин говорил своим товарищам по работе:

    — Полюбуйтесь, каково буржуазное общество: сперва оно заставляло нас убивать и разрушать, а теперь, чтоб мы могли выжить, заставляет рисковать жизнью на такой работе.

    Копаясь в земле, изрытой снарядами, он часто находил останки убитых солдат, тогда его охватывала печаль и злоба, потому что это были такие же люди, как он, такие же, как его товарищи, которых он встречал по всему свету: это были пролетарии.

    Вместе с двумя друзьями, Пьеро Парлио и Валентино Наппой, он решил построить дом, потому что каждый человек должен иметь свой дом: построил, оставил в нем свою Смуглянку и отправился в Америку, чтобы выплатить оставшиеся долги. Шесть лет он как каторжный трудился на рудниках.

    Нин рассказывал Чернявому о своей жизни в долгие вечера при светомаскировке, и однажды Чернявый попросил его показать платок с надписью: «Vive Lénine!». Нин расстегнул рубашку, и поверх майки Чернявый увидел красный платок, выцветший от пота и времени.

    Как-то раз зимой из города прибежал человек и сообщил, что чернорубашечники готовятся прочесать округу, Чернявый и еще несколько человек ушли в лес, петляя, чтобы запутать следы на снегу.

    Чернорубашечники пришли, начали обыскивать все дома от погреба до чердака, коровники, сеновалы и амбары. У Нина они завалили поленницу, штыками стали протыкать картошку в зимней кладовой. Мария проклинала их и кричала, что они хамы и нахалы. С какой стати портить картошку, которая досталась таким трудом? Зачем разбрасывать повсюду сено, рискуя устроить пожар? Нин молча и спокойно следил за каждым движением этих бесноватых, а внутренне трепетал за двух английских солдат, которых уже неделю укрывал в проеме между поленницей и хлевом. Никто не знал, что они там спрятаны, ни жена, ни сын не знали. Мавр Коста — его тесть — привел их к нему вьюжной ночью. И теперь чернорубашечники, вместо того чтобы опрокинуть дрова наружу, привалили их к стене еще больше, и англичане остались под дровами. И ясное дело, сидели помалкивали.

    Когда чернорубашечники пришли обыскивать дом Чернявого, то офицер, проверив над дверью номер дома, громко выкликнул его имя. Даже мальчишки и те сказали, что такого нет, даже сестра Нельда, а мать заявила, что после восьмого сентября не имеет от него никаких известий. В сарае фашисты отвязали Линду, офицер сел на нее верхом, и все они возвратились в город.

    Вечером Чернявый вышел из леса и направился домой. Мать рассказала, как его искали и как увели лошадь. Он страшно огорчился, узнав о Линде, и тотчас же через заснеженные поля бросился к сыроварне, чтобы посоветоваться, что тут можно сделать.

    Отец, Сильвио и Массимо, когда увидели его, запыхавшегося, возбужденного, подумали, что случилось самое ужасное, потому как тоже видели чернорубашечников.

    — Линда! — сказал он.— Моя лошадь! Они увели Линду.— И заплакал, как ребенок.— Как я теперь буду забирать молоко без Линды?

    — Может, что-нибудь придумаем? Поговорим со старым мэром,— предложил Сильвио.

    Массимо покачал головой, почесал в затылке и сказал:

    — Для этих закон не писан.

    Чернявый домой не вернулся, а отправился за советом к Нину. Постучав в дверь, он услышал на кухне голоса и торопливые шаги, немного погодя Мария отворила верхнее окошко.

    — А, это ты, Чернявый,— сказала она,— обожди, сейчас открою.

    Англичане сидели на соломе, готовые в любой момент спрятаться в яслях под сеном. При виде двух иностранцев Чернявый даже позабыл про свою лошадь. Он робко поздоровался, сел и стал слушать, как Нин разговаривает с ними по-английски.

    — Понимаешь,— объяснял ему потом Нин,— эти двое бежали из концлагеря. Они должны были пробыть до весны здесь, и никто об этом не знал, но тут заявились чернорубашечники, ищут их. На этот раз все обошлось, но они, конечно, вернутся, и если найдут их, то как минимум спалят мой дом, а их отправят в Германию. А ты про свою лошадь! Речь идет о людях, а не о лошадях. Слушай меня хорошенько, ты ведь знаешь, что в лесу наши ребята, так вот этих двоих надо переправить к ним. Мой Эрранте слишком молод для этого, а я у всех на виду. Может, ты их проводишь?

    Чернявый проводил двух английских солдат и остался в горах. Он встретил там земляков, которые были чуть постарше его: Альфредо, Бепина, Джакомо, Нико, Альбино, Милио, и еще многих, кого он не знал,— они, в отличие от местных жителей, объяснявшихся на диалекте, говорили по-итальянски.

    А тем временем черные бригады вместе с немцами и власовцами наводили ужас на всю округу: искали английских солдат, евреев и уклоняющихся от воинской повинности, но ни разу никого не поймали.

    Как-то в мае Чернявый спустился с гор повидать своих и переодеться. Он вышел из лесу и крадучись пробрался к дому Нина, все время держась каменных оград, которыми были обнесены поля. Мария поливала огород и, подняв голову, увидела в зарослях горошка его улыбающееся лицо.

    — Чернявый! — тихо ахнула Мария.— Ступай немедленно в хлев и затаись там. Фашисты только что ушли от нас и теперь у твоих!

    Он остался ужинать. Мария дала ему белье Нина и фланелевые брюки: те, которые были на нем, держались на булавке. Когда стемнело, он, не заходя домой, вернулся в лес, потому что черные бригады все еще шныряли по округе, сопровождаемые Ваккой.

    В горах постепенно формировался организованный отряд. Союзники пару раз сбрасывали грузы в районе Кампо-Галлина — там было оружие и взрывчатка. В городе действовал подпольный комитет Сопротивления, туда входил и учетчик сыроварни Массимо. Была установлена связь с городами на равнине и с горными районами, даже самыми отдаленными. Через наше плоскогорье переправлялись люди из Швейцарии на Балканы и наоборот. Начались акты саботажа. В Мальга-Фоссетте собрался отряд, большую часть которого составляли люди с образованием и студенты из города. Там были и два англичанина. Командовал отрядом Тони Джуриоло, известный антифашист из Виченцы, а Чернявый, который хорошо знал горы, был у них проводником.

    В ночь с четвертого на пятое июня появилось большое количество войск. По всем дорогам в горы поднимались вереницы грузовых машин с немцами, фашистами и власовцами. Они блокировали зоны, со всех сторон окруженные дорогами и гребнями гор, устанавливали посты, откуда можно было бы контролировать любое движение, и прочесывали местность при поддержке артиллерии. Стреляли, поджигали лесничьи сторожки и хижины пастухов.

    На закате дня они вернулись в город, и в этот самый вечер на перекрестке дорог видели человека с седой головой, родниковая вода переливалась через край его ведер, бледный и неподвижный, глядел он на грузовики, которые спускались по дороге Сант-Антонио. Казалось, он старался проникнуть взглядом сквозь брезент на грузовиках и даже глубже, в сердце тех, кто сидел внутри. Это был Джованни, подручный сыровара, отец Чернявого.

    Спустя год война закончилась, и я вернулся домой. Я уединился, как раненое животное, которое зализывает раны в своей норе; я знал о партизанской войне в моих горах и о голоде, который был здесь, но теперь мне нестерпимо тяжело было праздновать вместе со всеми, слушать речи, рассказы о подвигах и о пережитых ужасах. А кроме того, я вынужден был искать работу, но не знал, чем заняться, и уже решил было эмигрировать.

    Как-то в полдень ко мне пришел Сандро. Вместе с доном Анджело, тетушкой Коринной и другими он был назначен партизанским командованием собирать тела павших в боях и расстрелянных, но не всегда было легко определить точное место — земля, трава и мох схоронили их. Некоторые уже были найдены и опознаны, церковь Сан-Рокко была вся уставлена гробами. Тут лежали люди из Гранеццы, из Черного Леса, из Коломбары, из Мальга-Фоссетты, но многих еще не нашли. В том числе и Чернявого.

    По рассказам выходило, что в бою, происшедшем пятого июня, Чернявый и несколько его товарищей, отстреливаясь, отступили, преследуемые немцами и власовцами, к обрыву горы Кастеллони близ Сан-Марко: гора круто спускалась вниз к Вальсугане. Они оборонялись до последнего патрона, что было дальше — неизвестно, Бруно Парент допрашивал одного фашиста, который принимал участие в карательной операции. Тот утверждал, будто Чернявый бросился со скалы вниз, чтобы не сдаться живым. Короче говоря, Сандро, вспомнив, что я занимался альпинизмом, просил меня помочь им обследовать склоны горы Кастеллони и поискать тело Чернявого и других товарищей.

    Четыре года я не ходил по горам, а в степи и лагере я, конечно, не мог поддерживать хорошую форму. Но мне сразу вспомнился тот июльский день, когда я встретил в поезде Чернявого, одетого в новенькую форму, вспомнилось, как все выглядело для нас новым, чужим.

    — У вас есть веревки?— спросил я Сандро.— Нужно по крайней мере полтораста метров. Но у меня не хватит сил спуститься, а потом подняться наверх.

    — Да мы сами сделаем все,— заверил он меня.— Ты только покажи нам, как это делается.

    Веревки нашлись: две от колоколов и одна от блока со стройки Мазена.

    Выехали мы рано утром в овощном фургончике Россо. Помню, собралась хорошая компания: Массимо, Сильвио, Мавр, Данило, Фернандо, Бруно, Бородатый, русский Василий, который был в отряде с Чернявым, и немец, бывший солдат по прозвищу Марио Берлинец — его на родине приговорили к смертной казни за то, что он был коммунистом и дезертиром, и он больше года сражался вместе с нашими партизанами.

    Фургон, дымя радиатором, поднимался по горной дороге; вокруг бушевала весна; почти все мои спутники были веселы, молоды и наслаждались жизнью, которую им удалось сохранить после трудной партизанской борьбы. А мною овладели смертельная усталость и черная тоска, как будто все годы, которые я провел в концлагерях, тяжким грузом легли на меня именно теперь, когда я, свободный, вернулся домой, но силы мои остались там, запутавшись в проволочных заграждениях.

    Мы прибыли в Мальга-Фоссетту, оставили там фургон, захватили веревки и двинулись по горной тропе Порта-Инкудине. Мы шли и рассуждали о бое, который проходил в этом районе год назад; Василий и Бруно Парент заспорили насчет некоторых деталей. Мы дошли до края пропасти глубиной почти в тысячу метров и принялись искать какой-нибудь след в чаще альпийских сосен и в расщелинах. В зарослях рододендронов Данило нашел горсть гильз от длинноствольного автомата девятого калибра и тут же позвал нас. Скала сперва круто обрывалась вниз, а дальше можно было увидеть нагромождение валунов, рвы с водой, участки ледника, острые пики, кустарник. Мы хорошенько закрепили веревку за ствол лиственницы, которая выдержала и время, и бури, затем опустили конец веревки вниз, но никто не умел спускаться на петле, поэтому я сделал из другой веревки страховку, и один из нас спустился. За ним второй, а Сильвио с выступа кричал им, куда надо идти. Внизу они начали тщательно осматривать уступы. В одной расщелине, где среди снега росли альпийские сосенки, был обнаружен труп. Они окликнули нас. Еще двое спустились вниз с простыней и мешком; потом все медленно, с трудом поднялись наверх. Сандро помогал мне управляться с веревками, а остальные тянули изо всех сил.

    Это был не Чернявый. Василий и Бруно опознали в разложившемся трупе партизана из Педемонтаны. Теперь мы разговаривали вполголоса, но никто не стал гадать, как прошла последняя минута этой жизни, угасшей в расщелине Кастеллони,— и так все было ясно.

    Мавр и Данило отошли в сторонку, чтобы развести костер и подогреть еду, а мы тем временем вытянули наверх веревки. Когда все собрались возле огня, я достал из кармана кусок черствого хлеба и молча начал есть. Мавр взглянул на меня и сказал:

    — Послушай, Марио, здесь и на тебя должен быть паек. Не забыли выделить паек для Марио? — спросил он у Сандро.

    Они тащили от самого низа ящик с американскими пайками, и Фернандо протянул мне запечатанный пакет. Я не съел все сразу — так меня поразило его содержимое: там, кроме продуктов, были даже три зубочистки, бумажные салфетки, жевательная резинка и десять очень душистых сигарет. Я с раздражением закурил, и у меня тотчас закружилась голова.

    Приближался вечер; мы соорудили из ветвей носилки и с нашим нетяжелым грузом вернулись к фургону. Мавр набрал большие букеты только что распустившихся рододендронов и усыпал ими простыню. Мы сидели молча, а когда въехали в город, поднялись на ноги. Люди, встречая нас, обнажали головы. Мы отвезли его в церковь Сан-Рокко, к остальным.

    Мы еще несколько раз возвращались к горе Кастеллони, нашли там еще тела партизан, но Чернявого среди них не было. На похороны съехался народ со всего плоскогорья, и гробов было так много, что они занимали всю церковную площадь. Все партизаны были захоронены на нашем кладбище в общей могиле с надгробьем: «Павшие за Свободу»; некоторых, правда, увезли в родные места.

    Но Массимо и Сильвио никак не хотели отказываться от поисков Чернявого, слишком дорог он был им, чтобы оставить его прямо на земле на съедение хищным зверям. Они должны были найти Чернявого ради его отца, ради того, чтобы положить своего друга рядом с теми, с кем вместе он сражался.

    В тот день с нами отправились двоюродный брат Чернявого Марио и сестра Нельда. Мы снова искали в самой труднопроходимой местности наших гор. Мы искали терпеливо, настойчиво — ведь никто, кроме нас, не мог вынести его отсюда,— а упорнее всех — Массимо и Сильвио.

    Мы обследовали узкое ущелье, куда спрыгнули роанские партизаны (после прыжка все спаслись, потому что в тот год было много снега и они скатились вниз), мы снова обшарили кусты, где раньше нашли трупы других партизан. Кроме автоматных гильз, мы обнаружили мины 91-го калибра, которыми пользовались альпийские стрелки, и гильзы австрийских маузеров, оставшиеся еще с 1916 года, а в расщелинах скал нам попадались неразорвавшиеся снаряды.

    И вот Бруно увидел в узкой трещине скалы платок. Он позвал нас. Все узнали этот платок — это был платок Чернявого. Один из нас по веревке спустился вниз и на первом выступе обнаружил автомат без единого патрона. Мы заглядывали вниз в пропасть Вальсуганы, и некоторым показалось, что они увидели какое-то темное пятно возле одинокой альпийской сосны, возвышающейся над пропастью.

    Мы попытались опустить веревки, но они не доставали до дна, а скалы в этом месте очень хрупкие. Сильвио сказал:

    — Я сделаю крюк и пойду низом от Порта-Молине.

    Мы остались ждать наверху, и, когда увидели внизу маленькую одинокую фигурку Сильвио, Массимо, держась одной рукой за ветку дерева, нависшего над обрывом, начал кричать ему, как лучше пробраться среди скал и галерей. Достигнув темного пятна, Сильвио сперва нам ничего не крикнул: он немного постоял сгорбившись, а потом постарался приблизиться к отвесной стене пропасти.

    — Давайте сюда веревки,— прокричал он снизу,— и простыню.

    Двое спустились на всю длину веревки; достигнув уступа, они вытянули ее к себе и как-то закрепили, чтобы снова опустить вниз. И затем осторожно спустились по крутому склону к Сильвио.

    Когда Сильвио поднимался вверх, неся на спине простыню с завернутым в нее телом, на нас обрушилась гроза, приближения которой мы вовремя не заметили. На полпути он остановился, не в силах двигаться дальше, потому что застывшие от холода руки не держали веревку, тогда еще двое спустились к нему на помощь.

    Простыня с телом лежала на уступе скалы, лил холодный дождь. Марио и Нельда стояли в стороне, в нескольких метрах; Сильвио был измотан и бледен; Массимо молчал, пристально глядел на завернутый труп. Василий и Бруно размотали простыню, Василий расстегнул куртку на мертвеце, вынул бумажник, открыл его. Оттуда выпали выцветшие и мокрые фотографии, на которых все еще можно было разглядеть улыбающиеся и мечтательные лица девушек. На обороте одной еще сохранилась надпись.

    — Это — Чернявый,— сказал Василий.

    Мы несли его вниз сквозь холодный ливень и град. У часовни альпинистов в Бассано остановились, чтобы переждать бурю. В фургоне мы положили возле него цветы — все в каплях дождя — и два дня спустя устроили ему такие похороны, о которых ни о дин король не мог бы и мечтать.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.