Селеньице в балке - Сержант в снегах, Рассказы, История Тёнле - М. Ригони Стерн - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16. > 

    Селеньице в балке

    Мело, мело по всей земле

    Во все пределы.

    Свеча горела на столе,

    Свеча горела.

    Борис Пастернак. Зимняя ночь

    Нет, снег не падал, это ветер вздымал его вихрями, заслонявшими звезды. Казалось, ты в страшном сне бредешь, окутанный серым облаком, и тебя до костей пронзают ледяные иглы. Порой неудержимо тянуло рухнуть на снег, сжаться в комок, чтобы ощутить последние капли тепла, еще уцелевшие в теле. Майор им приказал:

    — Идти быстро, пока не нагоните передовые патрули. Передайте тогда лейтенанту, чтобы он нас подождал — нужно выбраться на другую дорогу.

    Потом задула метель. Вначале она словно хотела проверить, способны ли еще сопротивляться ей снег и воздух, затем стала постепенно набирать силу. А потом (когда именно?) он увидел, что остался один и шагает в снежном облаке. Ни лая собак, ни избы, ни дерева — ничего, кроме разбушевавшейся метели. Иногда он чувствовал боль в ногах, ступавших по твердой, мерзлой земле, и ботинки звенели, точно металлические. А то вдруг проваливался в засыпанную снежной пылью яму, и ему казалось, что он вот-вот задохнется.

    Наступил рассвет, а он даже не сразу это заметил. Глаза жгло, а руки и лицо словно одеревенели.

    Сквозь льдинки, залепившие вязаную шапку, брови и бороду, он различил молочный свет, но и воздух, и свет сливались в сплошную ледяную пыль.

    На рассвете ветер утих, и ему почудилось, будто теперь он легко ступает по этой белой пыли, вот только ноги почему-то не поспевали за ним. Вокруг ничего, кроме снега да сухой травы на продутых ветром холмах. Некуда идти, негде укрыться, совсем негде. Ни на земле, ни на небе. Негде даже присесть и передохнуть.

    Не слышно больше ни выстрелов, ни криков, ни взрывов, не видно ни горящих деревень, ни вооруженных людей, ни даже мертвецов и воронов, ничего. Куда же теперь идти? Идти, идти и все. Шаг за шагом. Шаг за шагом.

    Он попытался оторвать руки от края одеяла, в которое закутался, и сразу появилось ощущение, будто ломаются пальцы. Потом непослушными руками порылся в кармане шинели и нащупал зернышки кофе. Вспомнил, что подобрал их, проходя мимо перевернувшихся саней. Собрал зернышки в щепотку, сжал в ладони, вынул из кармана и сунул в рот, отодвинув прежде задубевший край вязаной шапки. Жевать зернышки тоже было тяжело, но запах у кофе был крепкий и приятный. Он снова закутался в одеяло и зашагал вперед. Ветер поутих, и дышать стало легче.

    Взобравшись на холм, он различил на другом холме темную полосу леса, но селения за ним так и не увидел. «Если доберусь туда, может, сумею разжечь огонь»,— подумал он. И решительно направился к лесу.

    Батарею вместе с ротой альпийских стрелков придали тыловым частям. Они должны были задержать наступление русских по дороге, ведущей на юг. Тем временем головная колонна попытается вырваться из окружения. Батарее и стрелковой роте было приказано удерживать позицию до рассвета.

    По дороге уже прошли бесчисленные отряды, одни в походном строю, другие группками, в полном беспорядке. Многие уже побросали оружие, а венгры вообще все до единого были безоружны. На дне балки громоздились брошенные машины, сани и боеприпасы, а вокруг, словно что-то разыскивая, бродили отставшие от своих частей солдаты. Вдали высоко к серому небу вздымались клубы черного и желтого дыма, слышались глухие раскаты и взрывы.

    Еще несколько часов назад степь напоминала гигантский муравейник, но, когда бой на западе прекратился, толпы солдат по длиннющим склонам холма устремились в тыл. На истоптанном снегу остались лишь черные пятна: брошенное оружие и амуниция, а кое-где трупы застрелившихся, умерших от опьянения, ран или стужи солдат.

    Батарея заняла позицию на дороге позади колонны. Четыре гаубицы нацелили в пустынное небо, навстречу снежным хлопьям, свои стволы, солдаты орудийных расчетов окопались каждый у своей гаубицы. На положенном расстоянии лежали ящики со снарядами, а чуть позади неподвижно стояли мулы, поводя низко опущенными, заиндевевшими ушами. Перед гаубицами в снег были вкопаны два пулемета. А еще дальше цепочкой залегли альпийские стрелки.

    Издали, с вершины холма, могло показаться, будто отряд, завершая зимние учения, готовится к своему последнему маневру. Надвинулся вечер, а с ним и метель. Ветер, сначала легкий, слабый, теперь со свистом яростно обрушивался на людей. Наступила ночь. Наконец забрезжил рассвет. Одни солдаты зашевелились, другие остались лежать в снегу.

    А потом появились они. Метель ненадолго стихла. Вначале утреннюю тишину потревожил шум моторов, а затем ее разорвали грохот взрывов и треск выстрелов. В серой изморози первые ружейные залпы и прерывистые пулеметные очереди казались нелепыми, и такими же нелепыми были движения людей в снегу, медленные, неуклюжие. Губы шевелились, но слова застывали на ветру.

    Альпийские стрелки первыми открыли огонь по солдатам в маскировочных халатах, прижавшимся к броне танков. Один, а может, два танка загорелись и с грохотом взорвались. Но остальные неумолимо шли вперед среди взрывов гранат и ружейной пальбы. Гаубицы дали залп бронебойными снарядами. Снаряды с оглушительным воем проносились мимо, и лишь некоторые попадали в танки, и тогда те останавливались.

    Но танков было очень много. Слишком много. Они продолжали атаку, сквозь метель прокладывая себе путь гусеницами и мощным огнем. Когда шум моторов затих, снова наступила тишина, нарушаемая лишь свистом ветра, который вздымал ввысь снежные вихри. Немного спустя повалил снег, и почерневшая земля опять стала белой.

    Из сугроба выбрались два человека. Покопавшись в снегу, они что-то подобрали и потащились по бесконечной тропе. Целый день, не обменявшись ни словом, они безостановочно шли прямо на запад. Когда метель слегка унялась, они с вершины холма увидели вдали другой холм.

    — Вперед,— сказал один из солдат. Это первое слово с болью вырвалось из его обледеневшего рта.— Вперед,— повторил он.— Может, за тем холмом есть жилье.

    Казалось, до холма им никогда не дойти. Шаг, еще шаг, вдох, другой. Новый шаг и новый вдох.

    Под вечер на вторые сутки они вдруг увидели на снегу темную тень, как и они плетущуюся куда-то в тыл. Однако они этого, похоже, ясно не осознали, да и не было у них сил ускорить шаг и окликнуть незнакомца. Но вот они почти с ним поравнялись, и тут все трое остановились. Никто не решался или не хотел заговорить первым.

    — Итальянцы? — спросила наконец тень.

    — Итальянцы,— ответили они.

    — Альпийские стрелки?

    — Артиллеристы второго полка. А ты?

    — Альпийский стрелок шестого.

    Дальше они пошли вместе. И все трое добрались до березовой рощи. Хотели было наломать веток и разжечь костер, но ветки на гладких стволах росли слишком высоко от земли, да к тому же с них на головы осыпался снег. Они втроем улеглись рядышком под прямыми и с наветренной стороны голыми стволами берез.

    — Оставаться здесь нельзя,— сказал альпийский стрелок.— Надо уходить.

    Тишина и холод стали теперь полновластными хозяевами. С ветвей обрушивались вниз и рассыпались комья снега.

    — Надо вставать,— сказал один из артиллеристов.— Поднялись и двинулись дальше. Ну-ка, пошли!

    А снег все падал и падал, и никто из троих не поднялся.

    — Тебя как зовут?

    — Анджело. А вас?

    — Меня — Марко, его — Тони.

    Над ветвями в разводьях облаков заблестели звезды, бесконечно далекие, ледяные.

    — Надо вставать. Поднялись и двинулись дальше. Ну-ка, пошли!

    На горизонте, за белыми стройными березами, темная полоса леса постепенно сливалась со снегом.

    — Пошли,— сказал один.— Надо выбраться из этого леса. Может, на той стороне есть деревня.

    Снег был глубоким, и они проваливались в него по колено. Шли молча, то и дело один из них выходил вперед, чтобы проложить тропку. Наконец они выбрались из леса и очутились в безлюдной пустыне. И вдруг увидели огонек. Крохотный и невероятно далекий.

    Они добрались до этого огонька быстрее и легче, чем втайне смели надеяться: перед ними была маленькая изба, первая в ряду изб, словно бы схоронившихся в балке. Тут все пока уцелело — ни пожаров, ни выстрелов, ни единого следа на белом снегу. Даже собаки не лаяли. Все было окутано ватной тишиной.

    В заледенелом оконце мерцал огонек свечи. Они обошли вокруг дома и наконец отыскали дверь. Постучались в нее, позвали хозяев, а может, им лишь показалось, что позвали. Но вот дверь отворилась, и они вошли.

    В избе было словно разлито блаженное, обволакивающее тепло, пахло капустой, вареным картофелем, молоком. Они молча приблизились к печи, чтобы отошли у огня примерзшие к одежде и коже одеяла и вязаные шапки. Немного спустя альпийский стрелок с капральскими нашивками на шинели спросил у старика, открывшего им дверь:

    — Нма партизан? Нма руски солдат?

    Казалось, будто слова оттаивали у него в горле.

    — Нет,— ответил старик.

    — Ничего нет пожевать? Иест...— сказал капрал и рукой показал, как подносит ко рту еду.

    — Мало, поко, поко,— ответил старик и улыбнулся.

    — Ног не чувствую, ну, просто совсем не чувствую,— слабым голосом пожаловался альпийский стрелок, опускаясь на лавку.

    Они скинули одеяла, сняли шинели, каски и вязаные шапки и ощутили себя беспомощными и словно бы голыми перед стариком и старухой, которые молча глядели на них.

    На лавке альпийский стрелок пытался стянуть с ног ботинки и носки, а артиллеристы понемногу оживали, греясь у печи. Но всех троих уже начал мучить голод и боль в обмороженных ногах. В руки и ноги, казалось, вонзались сотни игл, а в животе кто-то точно ворошил палкой. Альпийский стрелок молча глядел на свои голые посиневшие ноги, касавшиеся земляного пола избы, и от боли еле сдерживал слезы.

    — Раз ноги болят, значит, они не омертвели,— сказал наконец капрал.— Погоди, сейчас я тебе их разотру мазью.

    Он вытащил из бокового кармана коричневую коробочку и положил ноги стрелка на лавку. Подошла старуха, отстранила его и сама принялась растирать альпийскому стрелку ноги. Старик, который до этого неподвижно смотрел на солдат, подошел к печи и открыл заслонку. Вынул большой глиняный горшок и поставил его на стол. Рядом положил три деревянные ложки и сказал:

    — Кушай, итальяни. Ешьте.

    Артиллеристы подошли к столу, помешали ложкой в горшке и, стоя, начали жадно есть. Проглотив несколько ложек горячего супа, один из них обратился к альпийскому стрелку:

    — Давай присоединяйся. Суп горячий, вкусный, аж до кишок достает.

    Все трое молча сели за стол. Слышно было лишь постукивание ложек, причмокивание, завывание ветра, гулявшего по крыше, да стук снега в оконные стекла.

    Ребятишки, спавшие на печи, зашевелились и что-то забормотали во сне; ласковый тихий женский голос снова их убаюкал.

    — Хороший суп? — спросил старик у солдат.

    — Очень кароши,— ответил артиллерист по имени Тони.— Спасиба.

    Подкрепившись, капрал встал и принялся обследовать избу. В углу перед иконами горела масляная лампадка, на полатях лежала молодая женщина, а рядом на овечьих шкурах безмятежно спали трое малышей. Он обошел вокруг стола, поднял крышку погреба и глянул вниз. Потом открыл дверь кладовой, вернулся и, растопив своим дыханием корочку льда на стекле, выглянул на улицу. Там было темно, только ветер вздымал и гнал куда-то клубы снега.

    Старики и молодая женщина на печи следили за каждым его движением. Наконец капрал подошел к старику и, мешая русские и немецкие слова, то и дело переходя на свой родной диалект, помогая себе жестами, объяснил, что они переночуют здесь, в избе. Метель не унимается, а они очень, очень устали и хотят спать. До жути хотят спать. Он показал на двух своих товарищей по несчастью, которые, уронив голову на стол, уже спали.

    — Ладно, тальяно,— сказал старик,— погоди минуту.— И пошел в кладовку. Вернулся он с двумя огромными, набитыми сеном мешками, овечьими шкурами и старой шинелью. Все это он расстелил на полу возле печки.

    — Здесь ложитесь,— сказал он.— Спите спокойно и, смотрите, ребятишек не разбудите.

    Капралу вдруг показалось, что старик вставляет в свою речь слова из его родного диалекта. Он с изумлением, молча взглянул на старика, а затем снова стал оглядываться вокруг. Старуха, неподвижно сидящая под иконами, его товарищи, уронившие головы на стол, молодая женщина с тремя малышами на печи. И понял — все это явь.

    Конечно, старик говорил по-русски, а ему показалось, будто на его диалекте. Он смертельно устал после вьюжной ночи, да еще вчерашний бой с русскими танками, вот у него в голове все и перепуталось. Нет, в эту январскую ночь он точно сидит в русской избе, после нескончаемого блуждания по степи, после боя, в котором он потерял всех своих друзей. Всех, кроме одного. А потом они встретили альпийского стрелка и остановились передохнуть в березовой роще, где могли остаться навсегда, но все же добрались до этого селения.

    Он встряхнулся и стал помогать старику стелить постель. Окликнул товарищей. Пришлось хорошенько их потрясти и приподнять за плечи. Они тут же снова уснули, бормоча что-то в беспокойном полусне. Альпийский стрелок закричал: «Вон они, вон они!» — но тут же вновь заснул.

    Капрал повалился на мешок, не сняв даже ботинок. Натянул на себя шинель и положил рядом карабин и ручную гранату, которую нашел в кармане. В тепле его разморило, во рту еще сохранился приятный запах каши. Ему казалось, будто он на сеновале родного дома, у себя в горном селении.

    Широко раскрытыми глазами, не мигая, глядел он на свечу, которая отбрасывала длинные тени, заставляя их плясать на стенах, едва ветер начинал сильнее завывать в печной трубе. Старик курил коротенькую трубку и глядел на него, не говоря ни слова. Внезапно он вполголоса спросил:

    — Не хотите снять ботинки? Кругом все тихо. Снимите ботинки.

    На этот раз он не ошибся — это же его родной диалект. Он рывком поднялся и сел.

    — Так вы итальянец?

    Они посмотрели друг на друга, старик, покуривая трубку, молчал. Потом встал с лавки, вынул из буфета бутылку и, протянув ее капралу, сказал:

    — Выпей малость. Ни о чем не думай. Выпьешь и заснешь.

    Водка была крепкая и отдавала луком — по всему телу разлилась теплота.

    Старик тоже отхлебнул из бутылки.

    — Я родился при австрийцах, во времена Франца-Иосифа, в восемьдесят четвертом году.

    Он рассказал, что служил солдатом в Боснии, потом был демобилизован и женился. В четырнадцатом году началась война, и его взяли в императорские егеря. Во время брусиловского прорыва в Волынии в шестнадцатом году он попал в плен к русским, и его увезли аж за Урал, в Сибирь. Потом вспыхнула революция, красные сражались с белыми, а он, стараясь уцелеть, скитался по необъятным землям России. Добрался он и до пустыни, где жили монголы, а потом перекочевал в Среднюю Азию, где ездят на верблюдах. Но он хотел вернуться на родину. И вот однажды попал в это селение, году в... в каком году это было? Стояла осень, он совсем выбился из сил, а тут было тихо, спокойно, и столько незасеянной земли, и так мало работников. Вот он и остался.

    Крестьянин сказал, что он русский солдат, австрийцы в Галиции взяли его в пятнадцатом году и он вместе с другими военнопленными строил в ближнем тылу, в Доломитовых горах, железную дорогу. Когда кончилась война, он, мол, вернулся домой, но никого из родни не нашел, и вот забрел в их селение, где, по рассказам, очень нужны землепашцы. Тут он прожил зиму, кажется, это был двадцать седьмой год. Пришла весна, а он так никуда и не уехал.

    Капрал слушал его негромкий рассказ, но водка все сильнее дурманила голову. Ему хотелось вытянуться и заснуть. «Как хорошо было бы проснуться уже весной»,— подумал он. Потом спросил у старика:

    — Где вы родились, тогда, при австрийцах?

    — В Трентино. Я из Джудикарии.

    — А как место называется?

    Старик назвал родное селение так, как его называли прежде, в старые времена, и капрал, когда услышал, вздрогнул, словно его ударило электрическим током. Он с трудом поднялся с лежанки и сел на лавку. Рукой привлек к себе и усадил рядом старика, стоявшего перед ним.

    — Рассказывайте, рассказывайте.

    Старуха неподвижно и отрешенно сидела под иконами, молодая женщина улеглась рядом с детьми, двое солдат спали. Альпийский стрелок постанывал во сне и перебирал ногами, словно еще брел по снегу.

    — Рассказывайте,— повторил капрал.— Ведь я тоже там родился.

    Старик, сидя рядом, неторопливо набивал трубку мелко нарезанным табаком. Возможно, ему не хотелось больше говорить; пожалуй, он и без того слишком много рассказал этому солдату из итальянской армии, забредшему зимним вечером в его дом. То были дела давно минувших дней. С той поры прошло уже тридцать лет, а может, и все триста. Воспоминания, которые время, казалось, погребло навсегда, ожили, стали яркими, зримыми. Прошлое вернулось, стоило ему только вспомнить название селения и услышать родной диалект, на котором он даже думать перестал, не то что говорить. С той самой весны тысяча девятьсот двадцать восьмого, когда он решил превратиться в русского солдата, возвратившегося из плена в Трентино.

    Как там сейчас? Он вспомнил резкие очертания гор на фоне ясного неба, скалы, леса, пастбища, луга, а внизу, в долине — озеро, окруженное ледниками, где он мальчишкой вместе с отцом охотился на серн. Водились в тех местах и медведи. Отец даже убил одного, который спустился вниз, вытоптал посевы овса и разорил пасеку. Отец ждал его в засаде пять ночей. Ему самому тогда было лет девять, и он все пять ночей упрямо боролся в своей постели со сном, чтобы не пропустить выстрел и рев раненого медведя. Вспомнились ему и друзья по школе и по играм: класс со стоявшими в три ряда партами, изразцовая печь, чернила, замерзавшие в чернильницах, географическая карта Австро-Венгерской империи, портрет Франца-Иосифа, суровый учитель с указкой в руке, обучавший их чистописанию, катехизису, арифметике, объяснявший, что такое гласные и согласные.

    — А учитель Андреа еще жив?— внезапно спросил он.

    — Жив,— ответил капрал.— Он и меня учил. Строгий, но справедливый.

    — А дон Бортоло?

    — Нет, он умер в самом начале войны. На его похороны собралась вся долина.

    Дон Бортоло, учитель Андреа, родное селение. Старик держал в руке потухшую трубку, уставившись взглядом в стеклянное окно напротив, в которое ветер швырял хлопья снега. Ветер стал еще неистовее, он словно силился сорвать с избы крышу. Старик хотел спросить еще и о жене, которую оставил в селении, о родичах. Но какое он имеет на это право?

    Капрал молчал, тоже погрузившись в воспоминания. Но все же ему хотелось узнать побольше о своем односельчанине, которого, как и его самого, занесло войной в этот уголок земли, где они и встретились.

    — А вы сами кто будете?— спросил он.

    Старик ничего не ответил, не хотел, видно, говорить. Он встал, вынул из печи головешку и раскурил трубку. Снова разжег в печи огонь и сел на лавку.

    — Знаешь Маттео Барроса? — сказал он наконец.

    — Маттео? Тележного мастера из Ривы! Да он же мой крестный!

    — А Бетту Дель Мазо знаешь?

    — У Бетты крестным был Маттио. Она мать Тони, вон того, что спит у печи.

    Старик взял бутылку, отхлебнул из горлышка. Он глубоко вздохнул, протянул бутылку капралу, и тот покорно отпил глоток.

    — Послушай парень, а ты чей будешь?

    — Марко Лонги. Моя мама — Маргерита Дель Мазо. Моего отца звали Пьеро, он погиб в войну четырнадцатого года, как раз когда я родился.

    Старик поднялся, подошел к двери, открыл ее, чтобы посмотреть, не унялась ли метель, но сразу же захлопнул, едва устояв под порывом ветра. Потом подошел к окну, обернулся и поглядел на жену, сгорбившуюся под иконами, на молодую женщину и малышей на полатях и вернулся к Марко Лонги. Впился в него взглядом. Его руки и рыжеватая бородка дрожали.

    — Твоя мать,— хриплым голосом сказал он,— твоя мать родила тебя, когда я был на фронте. Она мне написала об этом в марте шестнадцатого. Да, я помню, ты родился в марте шестнадцатого. Я тогда был в Волынии. Я, Марко, твой отец.

    Выговорив все это, старик сел напротив на лавке, у самого окна, и обхватил голову руками. Он не знал, что еще сказать сыну.

    Марко смотрел на него, а в дымоходе по-прежнему завывал ветер, и метель все силилась сорвать с избы крышу. Мать работала как каторжная, чтобы поднять и поставить на ноги детей,— в поле, в лесу, в господских домах Тренто. Много лет спустя с помощью итальянского правительства она выхлопотала себе пенсию из Вены. А его отца вначале числили в списках пропавших без вести, а потом — погибших на войне. Между тем вот он перед ним, в российской избе! Старуха зашевелилась в углу и что-то сказала мужу. Старик тихо ей ответил, и она тоже взобралась на полати и улеглась спать. Марко неподвижно сидел на лавке и смотрел на спящих товарищей. Старик поднялся и, повернувшись к нему спиной, глядел сквозь стекло во тьму, туда, где бушевала метель. Потом подошел и сел на лавку рядом с Марко. Не глядя на него, спросил:

    — А твоя мать? Ида? Виджилио?

    — Живут себе потихоньку. Виджилио — лесной сторож. У Иды семья, у Виджилио тоже. А мать, бедная женщина, ждет меня не дождется.

    — Послушай. Понимаешь, я не мог поступить иначе. Я устал идти и идти. Сколько лет я шел и шел, а все мои товарищи тем временем поумирали. Слишком много страшного я перевидел. И вот тут наконец нашел покой и работу. Потом я сошелся с этой женщиной, и она родила мне троих детей.

    Марко молчал, слушал рассказ старика и чутким ухом ловил завывание ветра на крыше. Затем медленно поднял руку и крепко обхватил отца за плечо. Старик вздрогнул.

    — Один сын в Красной Армии,— продолжал он.— Мы все ждем, что он рано или поздно сюда доберется. На полатях спит его жена с моими внучатами. Она укрылась тут от немцев. Дочку немцы угнали, и с того дня, как она попала на базаре в облаву, мы о ней ничего не знаем. Второй сын ушел к партизанам, и я уже три месяца его не видел. Вот ведь какая судьба! Будь прокляты эти войны! — Старик поднял с пола бутылку и отхлебнул еще глоток.— Будь прокляты фашисты с их войнами,— повторил он.— Завтра утром я запрягу лошадь в сани и отвезу тебя к твоим. Я знаю, где стоят наши и где отступала колонна итальянцев. За два дня я довезу тебя до Харькова и потом вернусь назад. Не могу же я бросить семью. Им ничего не рассказывай.— Он показал на двух спящих солдат.— Ни полслова, ладно?! Ну, а я буду говорить только по-русски.

    Марко Лонги согласно кивал головой, а рукой крепко обнимал старика за плечо.

    — Хоть ты, Марко, вернешься в нашу родную долину к матери,— прошептал старик.— Но и там ничего не говори. Не рассказывай односельчанам, что видел меня. Понял? Смотри не проговорись. Так будет лучше для всех. Теперь мое место здесь.— Он кивком указал на полати, где спали ребятишки и две женщины.— А то ведь они останутся одни, без защиты. Но ты доберешься до дома. Я помогу тебе. Какая все-таки судьба!

    Старуха зашевелилась, кашлянула и что-то пробормотала. Быть может, ей любопытно было, о чем он там толкует с чужим солдатом, а может, хотела, чтобы он тоже лег и перестал шептаться — ведь уже поздно. Ветер по-прежнему перемалывал снег и комками швырял его в стекла. Казалось, будто на земле все замело метелью, кроме этой избы,

    — Ложись, отдохни,— сказал старик.— Попробуй уснуть, ведь ты очень устал, а что нас ждет завтра — одному богу известно, Я тебя разбужу. Сядете в сани, и я вас завалю сеном. Говорить буду только по-русски. Спи, Марко.

    Старик мягко отстранил руку Марко, встал и, пристально поглядев сыну в лицо, убедился, что тот все понял. Нет, не простил, а понял, потому что прощать было нечего.

    Капрал горно-артиллерийского полка поднялся с лавки и минуту спустя уже лежал возле своих товарищей. На полатях захныкал малыш, и женщина ласково его убаюкала. Ветер срывал с крыши солому и уносил ее далеко, в степь, быть может, туда, где под снегом навеки уснули его однополчане, словно в саване из тумана. Он почти желал очутиться там вместе с ними. А ветер все завывал и, точно голодный волк, яростно грыз стены избы. Старик потушил свечу и все сидел на лавке, курил и думал свою думу.

    На рассвете ветер утих, и на затерявшееся в балке селеньице опустилась тишина. Старик выбил о ладонь трубку, поднялся, тяжко вздохнул и обвел взглядом спящих: с полатей до пола. Затем подошел к двери и с великой осторожностью открыл ее. Небесная мельница принялась снова перемалывать снег, и он падал теперь густыми и легкими хлопьями, сверкавшими в предутреннем свете. Он вытянул руку и ощутил, как тают на ладони снежинки. Взял из сарайчика охапку сучьев и чурок и вернулся в избу, чтобы затопить печь. Вполголоса позвал жену и велел ей почистить картофель, замесить тесто и испечь лепешки: может, ему дня на два придется уехать с этими итальянскими солдатами. Ступая легко и бесшумно, он вышел из избы и немного спустя вернулся с подойником молока. Вылил молоко в глиняный горшок, бросил туда очищенное просо и поставил на огонь. Дневной свет, проникавший в избу сквозь оконца, был словно процежен снегом, казалось даже, будто свет вообще излучают падающие беспрерывно хлопья снега, и был он мягким, а не холодным и враждебным. Лампадка перед иконами уже не была видна, точно погасла. Зато бумажные цветы и сухие колоски казались теперь живыми. Молодая женщина молча слезла с полатей, и в углу над тазом с водой стала ополаскивать лицо. Старуха, чтобы молоко не выкипело, помешивала ложкой в глиняном горшке.

    Старик подошел к Марко, наклонился, посмотрел ему в лицо, потом, не говоря ни слова, легонько его потряс. После чего разбудил и остальных. Альпийский стрелок судорожно взмахнул руками, точно хотел за что-то уцепиться, протер глаза и, оглядевшись вокруг, воскликнул:

    — Ну и здорово же я поспал!

    Артиллерист сел и принялся зашнуровывать ботинки. А капрал все лежал с открытыми глазами и глядел в потолок. «Может, остаться здесь?» — думал он. Но потом тоже поднялся, сел на подстилке и, надевая ботинки, сказал:

    — Вчера вечером, пока вы спали как убитые, я сговорился со стариком. Он запряжет лошадь в сани, закидает нас сеном и, даст бог, вывезет из «мешка».

    Старик со старухой, молодая женщина с ребятишками и они трое все вместе стали есть молочный суп с просом. Для гостей старуха поставила три деревянные миски, но и они черпали суп из глиняного горшка. Малыши то и дело поднимали головы и, поглядывая на солдат, вполголоса что-то спрашивали у матери.

    — Видели, как снег повалил?— сказал альпийский стрелок.— В такой снегопад легче проскочить незамеченными.

    Старик знаком велел солдатам подождать его в избе и снова вышел на улицу. Старуха тем временем принялась начинять лепешки картофелем и, прежде чем поставить их в печь, добавляла в каждую ложечку створоженного молока.

    Альпийский стрелок, еще не успевший надеть ботинки, снял носки и принялся растирать ноги мазью.

    — Больше не болят,— радовался он.— А вчера уж подумал — останусь я без ног. До чего же тут хорошо!

    Артиллерист пытался объясниться с молодой женщиной и с ребятишками. Капрал уложил свои пожитки в вещевой мешок и теперь смотрел куда-то вдаль, сквозь стекла, расцвеченные причудливыми ледяными узорами.

    Послышался скрип полозьев, тихое ржание и голос старика, осаживающего лошадь. Дверь распахнулась, и вошел старик, весь в белых клубах пара.

    — Давай, итальянски! Быстро! — сказал он.

    Старуха вынула из печи лепешки, и по избе распространился приятный запах свежеиспеченного хлеба. Эти еще дымящиеся лепешки она ловко положила в печной горшок.

    Альпийский стрелок стал торопливо зашнуровывать ботинки. Солдаты надели шинели, пристегнули патронташи, взяли лежавшее в углу оружие.

    — До свиданиа, бабушка,— сказал альпийский стрелок,— спасиба. Чао, маленки, чао, молода жена.

    Капрал попрощался с ребятишками, спросил, как их зовут. Одного звали так же, как и его,— Марк. Потом он попрощался с молодой женщиной и со старухой:

    — Спасиба, балшой спасиба,— сказал он.

    — Ну все? Старик торопит,— крикнул с порога артиллерист.— Всем вам привет и наша благодарность.

    — Быстро,— сказал старик.— Давай, итальянски.

    Снег уже запорошил сено и круп мохнатой лошаденки. Старик взял в руки вожжи, натянул, и сани бесшумно заскользили по снегу. Ребятишки и молодая женщина стояли в дверях до тех пор, пока сани не исчезли в пелене снега, который теперь падал на землю мягко и тихо.

    Старуха смотрела на отъезжающих в окно, потом пошла в угол, где висели иконы, и, шепча что-то, трижды перекрестилась.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.