Конкурсные экзамены - Сержант в снегах, Рассказы, История Тёнле - М. Ригони Стерн - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 

    Конкурсные экзамены

    Начальник управления нажал кнопку звонка, подал условный сигнал, и нештатные служащие счетного отдела оторвались от огромных потрепанных бухгалтерских книг. Они прошли по выбеленному коридору, похожему на тюремный — облачко пыли качалось в луче солнца, падающем через высокое узкое окно на грязный и зашарканный дощатый пол. Постучали в дверь, дождались, когда голос с южным акцентом пригласит их, вошли. Шеф, худой, смуглый, кудрявый мужчина, пахнущий импортными сигаретами и дешевым одеколоном, как всегда, сидел за столом в старом кресле. В руке он держал отпечатанный типографским способом циркуляр. Он даже не поднял головы, когда они вошли,— рассматривал циркуляр. Тишину нарушала лишь астматическая одышка самого пожилого из них.

    — Вот,— произнес наконец шеф,— взгляните. Получил с сегодняшней почтой. Вам предоставляется возможность принять участие в конкурсе. Министерство разослало циркуляр. Имеется сто четырнадцать вакантных мест одиннадцатой степени, на которые могут претендовать как штатные, так и нештатные сотрудники государственного аппарата группы С.— Несколько раз он прерывал свою речь, чтобы затянуться сигаретой, которую держал в пожелтевших пальцах.

    Никто из служащих не произнес ни слова, они так и стояли навытяжку в своих серых потертых костюмах.

    Шеф протянул циркуляр делопроизводителю.

    — Запротоколируйте и ознакомьте всех под расписку. Советую всем как следует подумать: штатная должность — это возможность карьеры. У меня все.

    Друг за другом они покинули кабинет: первый держал в руках циркуляр, последним шел астматик, страдающий к тому же плоскостопием.

    Вернувшись к себе в отдел, они приступили к чтению. «...Объявляется конкурс на замещение ста четырнадцати мест,— громко читал один из служащих.— В конкурсе могут принять участие сотрудники, которые... согласно положению от... Заинтересованные лица должны подать прошение в министерство... Письменные экзамены будут проводиться по программе... устные... и т. д., и т. д.

    Генеральный директор».

    По прочтении каждого абзаца вспыхивала оживленная дискуссия: количество мест, штатные единицы, льготы за особые заслуги, программа экзаменов, проездные, командировочные, три дня в Риме.

    — Мне это не подходит,— сказал самый пожилой.— Тем более что я вот-вот ухожу на пенсию.

    — Но с одиннадцатой степенью ты получишь приличную пенсию.

    — Погоди, дай-ка и мне взглянуть,— вмешался новичок. Получив циркуляр, он с карандашом в руке стал делать подсчеты.— Проклятье! — Он швырнул карандаш на стол орехового дерева, который когда-то стоял в трапезной монастыря.— Я не могу участвовать в конкурсе. Мне не хватает всего каких-то трех дней до необходимого стажа.— Он ушел, хлопнув дверью, понося правительство и министра.

    — А я рискну,— сказал другой служащий.— Должно же мне когда-нибудь повезти.

    Он уже трижды участвовал в конкурсах и все три раза срезался. «Не было поддержки» — так он объяснял. Но в этот раз у него был на примете один депутат. Важная шишка.

    Четвертый служащий, взяв циркуляр, изучал его внимательно, с озабоченным видом. Его волновало, на сколько именно повысится жалованье, и он делал в уме подсчеты: сразу прибавка на три тысячи лир в месяц, а впоследствии, возможно, и на десять. А потом престиж: архивист одиннадцатой степени — это вам не счетный работник третьей категории. Наконец-то жена перестанет ворчать, да и к детям в школе совсем иначе будут относиться... Но придется заниматься, купить книг и подыскать какого-нибудь приличного депутата. Да-да, стоит попробовать. И потом все-таки Рим...

    Правда, перспектива поездки в Рим несколько пугала его. Он представлял, как очутится один в городе исторических руин и кинозвезд; огромные министерства, чиновники в темных костюмах, бланки, циркуляры, законопроекты, декреты, политические деятели, священники и епископы на площади св. Петра — таким он видел Рим. А еще поезд, купе второго класса, беспокойная дрема, пыль, чемоданы, пересадки, города в ночи, полусонные станции...

    — Я тоже, пожалуй, рискну,— решился он.— Хочу попробовать. В конце концов, я ничего не теряю.— И пошел покупать бланк за двести лир для прошения.

    — Возьми и на мою долю,— крикнул ему из коридора служащий, который уже не раз участвовал в конкурсах.

    Тем временем у приемного окошечка вырос целый хвост посетителей, но на них никто не обращал внимания. Наконец пожилой астматик, страдающий плоскостопием, просунул голову наружу и спросил у первого в очереди властным голосом:

    — Что вам угодно?

    По нескольку раз они переписывали текст прошения на обороте использованного бланка: «В министерство... Нижеподписавшийся, состоящий на службе... в должности... имеет честь подать прошение о предоставлении ему возможности... Доводит до сведения, что удовлетворяет требованиям... С глубочайшим уважением... Подпись».

    Выработав окончательный текст, оба претендента — и дебютант и ветеран — уселись за пишущие машинки, и чем усерднее они старались не сделать опечатку, тем больше стирали и зачеркивали. Наконец они поставили свои подписи, отметили прошения в книге регистрации и положили их в папку, на которой круглым шрифтом с росчерками было выведено: «Начальник управления».

    По дороге домой продолжалось обсуждение той же темы, а все остальное — работа, телевикторина «Удвой или оставь», спортивная лотерея, субботний отдых — совершенно перестало занимать их мысли.

    Когда дебютант добрался до дома — а жил он в многоэтажном доме ИНА * — и после двух звонков, короткого и длинного, жена открыла ему дверь, он смутился, словно был в чем-то перед ней виноват. Умываясь над раковиной, он сказал ей серьезно и немножко взволнованно:

    — Я подал прошение для участия в конкурсе. Если все будет хорошо, мне повысят зарплату.

    — Какой еще конкурс? — удивилась жена.

    — Повышение по службе, прекрасная возможность сделать карьеру.

    — А где будет проходить этот конкурс?

    — В Риме.

    — И на сколько же увеличат зарплату?

    — Тысячи на три.

    Жена молчала. Она разливала суп.

    — По-моему, это очень мало, три тысячи лир,— наконец сказала она.

    — Все-таки лучше, чем ничего,— ответил он.— Да и в Риме я никогда не был.

    — Да ведь тебе понадобится уйма денег.

    — Мне все оплатят, можно даже немного выгадать, если постараться. Я навел справки.

    — Что-то не верится. Сколько раз ты мне сулил разные премии да авансы, а потом приносил домой в лучшем случае половину того, что обещал.

    Он шумно втягивал с ложки суп и налегал на хлеб.

    — И все-таки стоит попробовать. Заручусь чьей-нибудь поддержкой. Может, и проскочу. Кто не рискует, тот не выигрывает.

    — Много мне проку от твоих присказок. А конец месяца, так все на меня: выкручивайся как знаешь... Да ты хотя бы подготовься как следует.

    — Конечно, надо поскорее достать книги.

    — Ага, теперь еще и книги. Сплошные расходы.

    Дебютант вздохнул и неохотно взял из рук жены тарелку со вторым.

    В официальном бюллетене, появившемся через месяц после циркуляра, подробнейшим образом излагались условия конкурса. Все было расписано по параграфам и скреплено подписями министров и чиновников Государственного контроля. Прошения уже пошли наверх заказной почтой — все было сделано согласно данным указаниям.

    Наши конкурсанты энергично готовились к экзаменам, с программами они не расставались. То у одного, то у другого возникали вопросы, и часто между ними вспыхивали дискуссии о том, как трактовать ту или иную статью какого-нибудь закона или декрета. Случалось, они повышали голос, шум долетал до начальника управления, и тогда, отложив в сторону «Газетта уффичале» или штатное расписание, он вступал в спор со всем авторитетом дипломированного юриста. Спорщик он был отчаянный, кровь бросалась ему в лицо, он начинал заикаться. У него была больная печень.

    В последнее воскресенье месяца в город приехал областной депутат, и в приемной партийного комитета среди просителей о пенсии, вдов, безработных, подхалимов оказался и наш дебютант. Тщательно выбритый, в свадебном костюме, белой рубашке и в строгом галстуке, он терпеливо дожидался очереди. Но как раз когда она подошла, улыбающийся депутат вышел вместе с приходским священником, словно оправдываясь, развел руками и удалился от дел, отправившись завтракать в гости к священнику. Наш дебютант вернулся домой подавленный. Жена и дети ждали его за столом: стыли воскресные спагетти, соус высыхал по краям тарелок.

    Вскоре он получил выписанную им книгу. Она была составлена чиновниками министерства, и за нее пришлось заплатить наложенным платежом три тысячи лир — месяц сверхурочной работы. «Пособие по подготовке к экзаменам на одиннадцатую степень... Составлено доктором... Начальником отдела... Доктором... Начальником подотдела...» и так далее. Теперь каждый вечер после ужина, пока старший сын занимался логикой, он погружался в изучение государственного строя, административного аппарата, в статистику, в налоговое обложение, плутал в лабиринтах итальянской Конституции. Жена гладила или штопала носки. Время от времени сын приставал с каким-нибудь непонятным словом, и он, боясь опростоволоситься, раздраженно требовал, чтобы его оставили в покое, что с него хватит и собственных уроков. И мрачно склонялся над книгой, дымя вонючими сигаретами. «Папа,— поддразнивал его сын,— а если ты провалишься?» На такие вопросы он отвечал только взглядом, предвещавшим бурю.

    Начальник управления ездил в центр провинции и вернулся с известием, что экзамены состоятся в феврале. Оставалось всего два месяца.

    — Вы уж там поднажмите,— сказал он конкурсантам,— занимайтесь как следует, а если возникнут сложности, обращайтесь прямо ко мне, без церемоний. И поищите себе хорошие рекомендации. Поговорите хотя бы с приходским священником.

    В последнее воскресенье месяца вновь приехал областной депутат.

    — А, это о вас мне говорил священник?

    — Да, ваше превосходительство.

    — Ах, оставьте,— добродушно отозвался депутат,— я пока еще не министр.

    — Да, господин депутат.

    — Давайте я запишу ваши данные.

    И наш дебютант сообщил ему свое имя, фамилию, специальность, должность, а депутат записал все это на листочке бумаги, где уже были какие-то заметки.

    — А о каком конкурсе идет речь?

    — Конкурс на присвоение одиннадцатой административной степени и чина архивиста.

    — Понятно. И он состоится в Риме. Готовитесь?

    — Занимаюсь по специальному учебнику.

    — Женаты?

    — Да, у меня четверо детей. Знаете, во сколько обходятся дети, ваше превосходительство?

    — Дети — дар божий. Воевали?

    — Да, был в Африке и в плену в Индии.

    — Ах, в Африке! Я тоже. Правда, не совсем в Африке. На Сицилии, но это все равно что Африка. Хорошо, я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Но я не вхожу в комиссию этого министерства. Главное, занимайтесь, постарайтесь подготовиться как можно лучше. А я со своей стороны...— Он протянул ему руку, проводил до дверей, попрощался, пожелав успеха, и тут же спросил; — Ну, кто у нас следующий? — и так посмотрел на часы, словно дел у него невпроворот, а время — на вес золота.

    В середине февраля утренней почтой пришло уведомление, что они допущены к конкурсу. Начальник управления вызвал обоих претендентов и протянул им бумагу: «Сообщаем, что согласно положению... господин... допускается к конкурсу на замещение ста четырнадцати мест... Просьба поставить в известность заинтересованное лицо и в качестве подтверждения отослать обратно подписанный второй экземпляр. Участник конкурса должен явиться в Рим, в экзаменационный корпус, улица Индуно, в... утра... имея при себе...»

    Долгожданный день, с которым было связано столько волнений, приближался. Конкурсанты смотрели на календарь, высчитывая сроки поездки и пребывания в Риме, сумму, которая потребуется им на расходы. По плану Рима они изучали улицы, трамвайные маршруты, местоположение министерств и экзаменационного корпуса. Но самое интересное началось, когда один знакомый из соседнего отдела стал клясться и божиться, что они могут ехать первым классом до самого Рима и билет им полностью оплачивается.

    Надо же! В Рим! В первом классе! И совершенно бесплатно! На малиновом бархате, рядом с настоящими господами. Это просто неслыханно, прямо в голове не укладывается. А вдруг потом не выплатят разницу?

    Да нет, все правильно. Начальник управления подтвердил, что по закону они могут ехать первым классом и им обязаны выплатить проездные, а потом командировочные. В то утро вся бухгалтерия кипела; те, кто не подали прошение, кусали себе локти. Поездка в Рим, первым классом, совершенно бесплатно! Да еще командировочные! Игра стоила свеч даже в случае неудачи.

    — Ну нет,— твердили все в один голос,— больше такой случай мы не упустим. Мы теперь поедем на любой конкурс. В первом-то классе! Бесплатно!

    — А в прошлый раз как тебе оплатили?— спросил дебютант у ветерана,

    — Билет во второй класс и командировочные. Мне только-только хватило.

    Он вернулся домой счастливый, насвистывая, и сообщил мрачной жене:

    — Двадцать третьего у меня экзамены. Я уеду дней на пять.

    — Двадцать третьего? Да мы будем совсем без денег. Лучше бы уж после двадцать шестого.

    Получив, как обычно, на первое суп из бульонных кубиков, он стукнул кулаком по столу:

    — Опять эта бурда? Ты небось все кубики в городе скупила? Скоро сервиз в награду получишь.

    — Сервиз придется отложить до лучших времен, пока ты прибавку не принесешь,— раздраженно ответила жена.

    Он промолчал: и бедный может быть гордым. В наступившей тишине звякала ложка, капала вода из крана да вздыхала жена.

    — Дети поели?

    — Конечно, поели.

    — Как у них в школе?

    — Как всегда. Сколько тебе понадобится?

    — Думаю, тысяч двадцать.

    — Тысяч двадцать... Ничего себе. И где же мы их возьмем?

    — Попросим взаймы у твоего отца. Он как раз в этом месяце выходит на пенсию.

    — Опять брать у бедного старика...

    — Да мы же ему очень быстро отдадим, мне ведь все возместят.

    — А если не возместят?

    — Не говори глупостей.

    Жена убрала со стола, надела клеенчатый фартук и, насупившись, начала мыть посуду, а он снова взялся за учебник.

    Последние дни пролетели быстро. Он все больше зарывался в учебник. На использованных бланках набрасывал черновики сочинений на возможные темы письменного экзамена:

    «Италия — республика, основанная на труде... Все граждане имеют равные права и обязанности... Государственное законодательство основывается... Местная администрация включает в себя... От налогов освобождаются... Налог на наследство...» Он строчил страницу за страницей, а потом правил, подчеркивал, делал пометки на полях.

    Ночью он продолжал заниматься во сне, а еще ему снилось, что он уже на новой должности, пользуется авторитетом у коллег и даже начальник управления относится к нему с уважением. Тогда уж и дети постыдятся хватать переэкзаменовки, раз он в свои сорок лет и то выдержал экзамены! Да и жена угомонится, когда денег будет побольше.

    Деньги на поездку заняли у тестя. Но пенсии не хватило, и старик взял из банка часть своих жалких сбережений. Чемодан одолжили у свояченицы: маленький фибровый чемоданчик, с которым она ездила в свадебное путешествие. В него были уложены чистые рубашки, два галстука, носовые платки, вечная ручка, словарь, учебник, конспекты, карта Рима, а также мыло, безопасная бритва и полотенце.

    Ветеран уехал на два дня раньше. В Риме у него был друг, бывший сержант пехотных войск, он собирался остановиться у него и за оставшееся время заручиться поддержкой и покровительством влиятельных лиц. А дебютант отправился в субботу утром. Перед отъездом выслушал традиционные напутствия жены: осторожно на улице, не отстань от поезда, не спеши сдавать работу. А главное — строжайшая экономия, и никаких подарков... Разве что пакетик карамели для детей — можно купить в «Станде». И молиться, молиться святому Антонию.

    Стоя в плаще, с чемоданом, он утвердительно кивал. Потом поцеловал жену, детей и спустился по лестнице. На улице он обернулся: жена и дети махали ему, прижавшись к окну, запотевшему от их дыхания. На вокзале, покупая билет, он вынужден был дважды повторить: первый класс, пока кассир понял, что ему нужно.

    — Пожалуйста, первый класс, Рим, со скидкой.

    До центра провинции он так и не вошел в купе первого класса — постеснялся. Словно там ехали какие-то высшие существа, с которыми у него нет и не может быть ничего общего. Адвокат, торговец сыром, мэр со своим секретарем, строительный подрядчик, профсоюзный деятель. Нет-нет, ему там не место, и он притаился среди полусонных студентов, уткнувшихся в учебники, и молчаливых рабочих, державших на коленях узелки с завтраком. Контролер, которому он протянул билет первого класса, взглянул на него почтительно — и насмешливо улыбнулся.

    Доехав до центра провинции, он пересел на курьерский до Рима. Напустив на себя непринужденный вид, вошел в вагон первого класса и сразу почувствовал, как бросается в глаза его старомодный костюм. Тогда он осторожно двинулся по коридору, стараясь не привлекать к себе внимания. На одном купе было написано: «Для членов парламента», он видел иностранцев в причудливых нарядах, жеманную молодую аристократку, четырех серьезных мужчин, обложившихся газетами и журналами, и тому подобную публику. В конце концов он нашел себе место — остановился в последнем купе над самыми колесами, где из-за шума никто не хочет ехать, разве что усталые контролеры и проводники заходят туда отдохнуть. Он закинул чемодан на сетку, опасливо сел и стал смотреть в окно на телеграфные провода, километровые знаки, пригородные домики и сады. Потом закурил и начал вспоминать все, что вызубрил по учебнику. Так он сидел в полном одиночестве и очень обрадовался железнодорожнику, который, войдя в купе, поздоровался с ним и спокойно достал из узелка два бутерброда и бутылку вина.

    На станции он купил газету, не ту, местную, которую читал каждый день, а центральную, «Джорно». В общем, как ему казалось, он вел себя вполне достойно. Когда поезд пересекал По, он вспомнил о наводнении и даже посмотрел, не осталось ли каких-нибудь следов. Перед Болоньей появился официант из вагона-ресторана и записал заказы, потом он вернулся, звоня в колокольчик — в детстве, когда он был служкой в деревенской церкви, и у него был такой же. Он купил на станции два бутерброда и бутылку вина — четыреста лир. Почувствовал угрызения совести: дома на четыреста лир они ужинали всей семьей.

    Он почитал газету, пробежал конспекты, посмотрел в окно и выкурил несколько сигарет — так прошел день, а к вечеру за окном уже мелькали окрестности Рима.

    Он помнил их по старым гравюрам: арки старинных акведуков, приморские сосны, патрицианские виллы, но вместо всего этого на него вдруг надвинулись громады пустых, необитаемых домов, в большинстве недостроенных, рядом ютились бараки, крытые жестью и рубероидом, около них сновали бедно одетые люди и босые ребятишки.

    Поезд замедлил ход, остановился, но вскоре снова медленно двинулся вперед по лабиринту путей под сетью проводов. Конкурсант надел плащ, взял фибровый чемоданчик и направился к двери. Как только он ступил на перрон, гул, похожий на жужжание огромного улья, обрушился на него; оглушенный, он упал на скамейку и в растерянности стал озираться по сторонам. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким.

    Неоновые вывески, стекло, бетон, поезда, носильщики, швейцары из гостиниц, полиция, карабинеры в парадной форме, деловые приезжие, элегантные, надушенные женщины, южане с огромными чемоданами и оплетенными бутылями вина, скрежет и грохот составов. Да, ни разу в жизни он не чувствовал себя таким одиноким. С тоской вспоминал он спокойную жизнь в управлении, грустное родное лицо жены, свою чистую, уютную квартирку, веселые игры детей; на мгновение он даже прислушался: вдруг и здесь дети играют по вечерам возле дома и он услышит их голоса. Но ничего не услышал. Тут все было незнакомое, непривычное. На глаза навернулись слезы.

    Он поплелся вслед за пассажирами, сошедшими с поезда. Здание вокзала, пункт «Скорой помощи». Зияющий просвет — «Выход».

    Он вышел на привокзальную площадь; шел дождь со снегом, на асфальте отражались огни города. Подняв воротник, он двинулся вперед в полной растерянности.

    Попробовал было поговорить с постовым, но тот, даже не выслушав его, отвернулся и направился к цепочке остановившихся машин.

    — Простите,— обратился он к трамвайному контролеру,— вы не скажете, где бы я мог перекусить? Какая-нибудь недорогая остерия.

    — Перейдите на другую сторону и поверните направо. Вон там, видите большое здание? Палаццо ди Ветро. Как раз напротив много закусочных и пансионы есть.

    — Спасибо, вы очень любезны. Огромное спасибо.

    Он был растроган. Некоторое время он шел под дождем, потом остановился под портиком, вытер волосы носовым платком. Ноги промокли насквозь. По шоссе одна за другой мчались машины, и он никак не мог перейти улицу. Увидев женщину, которая спокойно шла по переходу, он пристроился к ней.

    С тротуара вниз вели ступеньки, внизу стеклянная дверь с надписью «У моряка». Оттуда поднимался запах горячей еды. Он вошел.

    Несколько постоянных клиентов смотрели телевизор; кроме них, две-три парочки и старики. Он удивился, увидев стариков. Он всегда думал, что старики должны сидеть дома в тепле или в деревенском трактире, но уж никак не в ресторане большого города. Что делать в большом городе старикам? Тем более без карт и без внуков? С его лица, плаща, брюк капала вода, вокруг ботинок разливались грязные лужицы. К нему подбежал услужливый официант, помог снять плащ, усадил в отдельной комнате со сводчатым потолком; стены комнаты были украшены искусственными цветами и картинками из старых календарей, на подоконниках громоздились фляги и бутылки, окна, выходящие прямо на тротуар, были исполосованы косым дождем. За его шумом почти не было слышно телевизора. Официант подал меню. Он поел с аппетитом, выпил бутылку вина, потом вторую. Вино согревало его. Попросил счет, заплатил и оставил небольшие чаевые. Обслужили его вполне прилично. Он спросил у официанта, где бы ему переночевать, и тот на оборотной стороне счета нарисовал ему, как пройти к пансиону.

    Дом он нашел сразу. Второразрядный пансион, хозяйка из иммигрантов. Вручил хозяйке свой паспорт и попросил проводить его в комнату. Комната на двоих, большая, грязная и холодная. Калорифер не работал. Он закрыл дверь и, дрожа от холода, вытер мокрую голову, потом вынул из чемодана учебник и конспекты. Быстро разделся, юркнул в постель и попробовал было взяться за учебник. Но он очень замерз, прямо окоченел, и так съежился, словно хотел проткнуть коленями живот. Выключил свет, но заснуть никак не удавалось. Он вспоминал свою бедняцкую, зато теплую квартиру, жену, детей и прислушивался к окружающим звукам: вот трамвай прогромыхал по улице, в туалете спустили воду, откуда-то доносился приглушенный смех, скрип кроватей, глухие голоса. Ему почему-то вспомнилась Индия, плен, только здесь вдобавок было холодно, ой как холодно. Спустя какое-то время он все же уснул и проснулся, дрожа с головы до ног. Зажег свет, взглянул на часы — пять. Еще три часа. Он почитал учебник, просмотрел конспекты — прошел еще час. Наконец он поднялся, надел брюки, стараясь не шуметь, пошел в туалет. Побрился, умылся холодной водой, оделся. Брюки все еще были влажными; он надел свежую рубашку, галстук. Дождь так и не перестал. Перед уходом он развернул на кровати план города и постарался запомнить нужные ему улицы и номера трамваев.

    — Предупредите меня, пожалуйста, когда будет улица Индуно,— попросил он кондуктора.

    Без десяти восемь он был у входа в экзаменационный корпус: сырое место, мрачное здание, скорее похоже на казарму, склад, на бывший гимнастический зал. В огромном унылом холле около буфета теснилась взволнованная, бурлящая толпа. Он с трудом протиснулся вперед и взял чашечку кофе, похожего на тот, что ему давали в армии. И только увидев своего сослуживца, он наконец улыбнулся.

    В холл выходили двери: аудитория А, аудитория Б, повсюду висели таблички и указатели. Откуда-то сверху из громкоговорителя раздался голос: «Участники конкурса на сто четырнадцать мест группы С... Участники конкурса группы В... Участники... Участники...» Перед дверями аудиторий выстроились очереди.

    Друг за другом они входили в аудиторию; дежурный проверял документы, а другой красным карандашом вычеркивал фамилии из списка. Сотрудники финансовой инспекции следили за соблюдением правил.

    Огромная зала, высоченный потолок, голые побеленные стены, два параллельных ряда столов теряются в глубине, дверь с надписью «Туалет», стол на возвышении, на нем микрофон и стопка бумаг, сбоку — доска. Все вошедшие сразу спешили пройти к задним столам.

    Пожилые седовласые мужчины со словарями и кодексами под мышкой, молодые люди, умащенные брильянтином, спокойные и самоуверенные, несчастные нервные женщины, без передышки дымящие сигаретами. Время от времени один из дежурных кричал в микрофон: «Тише, тише. Занимайте места! Садитесь за передние столы! Тише!» Голос его эхом отдавался под сводами аудитории.

    Он сел рядом со своим сослуживцем. За ним оказалась девушка, непохожая на всех присутствующих. Обернувшись, он печально улыбнулся ей. Ее нельзя было назвать красавицей, но все в ней вызывало доверие: и ее внешность, и одежда, и скромность, и спокойствие.

    Наконец комиссия расселась по местам вокруг стола. Поднялся председатель и произнес речь. Он сказал, что не надо волноваться, экзамены будут нетрудными, что они соответствуют уровню их подготовки, посоветовал не торопиться, писать ясно и разборчиво. Потом он подозвал конкурсанта с первого стола и, развернув перед ним веером три конверта, попросил выбрать один.

    Он зачитал тему: «Экзаменующемуся предлагается...» Как только он закончил чтение, зал взволнованно зашумел, но дежурные тут же навели порядок. Один из членов комиссии повторил тему, и дежурный написал ее на доске. Все двери в аудиторию закрыли, и у каждой уже стоял финансовый инспектор.

    Одни конкурсанты не скрывали своей радости, другие выглядели озабоченными, третьи — равнодушными. Какая-то женщина пронзительно вскрикнула и без сознания рухнула на пол. Началась суматоха, громкоговоритель вопил: «Спокойно! Ничего не случилось», только усиливая панику. Женщину вынесли на руках.

    Некоторые энергично принялись писать, другие обкусывали ручку, третьи сидели задумавшись, обхватив голову руками. Кое-кто пытался подглядеть в шпаргалки, спрятанные в словаре или в своде законов.

    Наш счетный работник третьего разряда погрузился в размышления, тщетно пытаясь сосредоточиться на теме. Он оглянулся на спокойную девушку, она дружелюбно улыбнулась ему, и, приободрившись, он начал писать. Слова ложились просто, связно, без всяких усилий, и он все строчил, то и дело поправляя букву или глагольное окончание. Он даже не заметил, что один из членов комиссии уже несколько минут наблюдает за ним. Он вздрогнул, неожиданно увидев его перед собой,— тот улыбался, одобрительно кивал. Покраснев и смутившись, он опустил голову.

    Многие уже сдали работы. После полудня закончили и остальные. В том числе и его сослуживец.

    Наконец закончил он сам; внимательно перечел написанное, кое-где подправил, а потом, не торопясь, старательно выводя каждую букву, стал переписывать начисто.

    По рядам прошли дежурные, разнося бутерброды и напитки. Он взял бутылку пива. У него совсем пересохло в горле.

    Переписывая, он пропустил две строчки; сконфуженный и растерянный, он подошел к столу комиссии и попросил еще один листок. Руки у него дрожали. Писал он уже через силу и еле дотянул до конца. Он чувствовал себя измученным и опустошенным.

    Собрав листы, он положил их в конверт, а этот конверт в другой — побольше. Было около двух часов дня.

    На свежем воздухе он немного пришел в себя. Дождь перестал, и голова словно прояснялась на ветру. Он зашагал по улицам наугад.

    В какой-то закусочной без всякого аппетита съел остывший суп, жесткие, недоваренные овощи и кусок острого сухого сыра. Выпил очень много воды. Потом прогулялся до Тибра; глядя на желтую грязную воду под мостом, предался школьным воспоминаниям: Камилл, Цезарь, Ромул и Рем, римские легионы, фашистские легионы. Он шел по набережной Тибра, пока не увидел вдали замок Сант-Анджело. Свернул на улицу Кончильяционе, где с любопытством осмотрел магазины предметов культа и сувениров; потом вышел на площадь св. Петра. Она была почти пуста и в общем-то разочаровала его, он ожидал увидеть нечто величественное. Прошел мимо Обелиска и прочитал надпись; ему вспомнилась гравюра, виденная в детстве: лебедки, люди тянут канаты, сановники и кардиналы в роли внимательных зрителей и суровый папа устремил свой сверкающий взор на чертеж. Он прошел налево, к колоннаде. Увидев ватиканскую почту, решил отправить несколько открыток: жене, тестю, начальнику управления, сослуживцам, тетке в Турин. Он все еще был на площади св. Петра. Американские туристы фотографировали вход, несколько немцев внимательно слушали объяснения священника, их соотечественника, то и дело заглядывая в путеводители, которые держали открытыми, как требник. Закинув голову, он стал разглядывать купол и чуть не налетел на чистильщика обуви; какой-то американец громко рассмеялся. Он все обошел, все осмотрел, потрогал бронзовую ногу святого Петра, встретил церковного служку и спросил у него, где же «Моисей» Микеланджело. И, услышав в ответ, что «Моисей» находится в церкви св. Петра-в-Узах, густо покраснел.

    Он пустился в обратный путь расстроенный. Попробовал помолиться, но молитва не принесла ему утешения. Стемнело, небо затянули зловещие тучи, гроза настигла его в совершенно незнакомом месте: улица ступеньками поднималась вверх, на холм, а на вершине его — статуя какого-то римского императора, вокруг развалины, лавры, дубы и полная тишина. Сначала поднялся ветер, потом засверкали молнии, загремел гром и пошел снег, обрывая лавровые листья. Он поспешно спустился по лесенке, выложенной прямо в холме; на скамейке под деревом обнаружил обнявшуюся парочку, которая даже не заметила, что началась гроза. Он зашагал по суматошным улицам, забитым машинами. С полчаса стоял под ледяным дождем на площади Венеции около памятника Неизвестному солдату, разглядывая балкон палаццо «Венеция», который столько раз видел в кинотеатре «Луче»; вытер платком лицо, потом решился перейти улицу, лавируя между обезумевших машин, которые яростно скрипели тормозами и обдавали прохожих грязной водой. Проехал на трамвае от улицы Национале до своего пансиона и, поужинав «У моряка», отправился спать.

    Он бросил на кровать пиджак, брюки, рубашку, а сверху накинул мокрый плащ. Только бы не замерзнуть, как в предыдущую ночь. Но заснуть ему опять не удалось. А на следующее утро без десяти минут восемь он снова был в холле экзаменационного корпуса.

    Все было точно так, как накануне: так же кричал громкоговоритель, та же аудитория, те же люди. Его сослуживец опоздал на две минуты, и его изрядно помытарили, прежде чем пропустили в аудиторию. Они заняли места за двумя соседними столиками. Та же процедура вскрытия конверта, напряженная тишина: «Составьте статистическую таблицу...» — шум, восклицания. Такую работу он делал каждый месяц в управлении и потому спокойно разлиновал бумагу и стал заполнять графы возможными величинами, приводя их в соответствие по горизонтали и по вертикали: столбец 6+столбец 7 == сумма; столбец 3 и т. д. Он так красиво и четко вывел заголовки и выписал цифры, что они казались напечатанными. За ним сидел пожилой мужчина в пенсне, седой и худощавый. Вид у него был угрюмый и несчастный, перед ним до сих пор лежал чистый листок. Он ободряюще кивнул ему.

    — Я не знаю, как это делается,— сказал старик,— мне не приходилось выполнять такую работу. Вот уже двадцать лет я оформляю только платежные ведомости.

    — Посмотрите мою.— И он отодвинулся в сторону, чтобы старик мог разглядеть его таблицу.

    Тот снял пенсне и протер глаза.

    — Не видно,— шепнул он.

    На клочке бумаги он набросал таблицу и украдкой подсунул старику, который тут же спрятал бумажку в словарь.

    Сбоку от него сидел чванливый напомаженный молодой человек. Заметив их переговоры, он спросил:

    — Извините, как пишется слово «столбец»? Через «а» или через «о».

    — Через «о».

    Вскоре последовал новый вопрос:

    — А «перенос» или «перинос»?

    — «Пере-»...

    Он задал ему еще несколько вопросов, а потом, как будто в оправдание, сказал:

    — Да мне, в общем, все равно, экзамены меня не волнуют. Сегодня утром один приятель сказал мне, что я уже допущен до устного.

    Наш дебютант переписал свою таблицу начисто и теперь оглядывал аудиторию в поисках вчерашней девушки. Она сидела за ним, через три или четыре столика, почти у задней стенки. Они встретились глазами, и она, безнадежно мотнув головой, показала ему чистый лист бумаги. К сожалению, помочь ей он не мог — она была слишком далеко. Его сослуживец тоже закончил таблицу и, прежде чем сдать, показал нашему герою:

    — Как тебе кажется, все в порядке?

    Тот внимательно посмотрел на нее.

    — В третьем столбце есть ошибка,— сказал он.

    — Это у тебя ошибка, у меня все в порядке.

    — Ну что ж, как хочешь.

    Сослуживец отличался упрямством, спорить с ним было бесполезно.

    Он сдал свою работу, ее номер был 103. Секретарь комиссии выдал ему справку о сданном экзамене, которую надлежало предъявить вместе с заполненной формой для оплаты командировочных и проездных. С экзаменами было покончено, он вышел на улицу.

    Город сиял под лучами как будто омытого дождем солнца. Пора было завтракать, но есть не хотелось. Он купил на улице два банана. Поднявшись на мост через Тибр, очистил их, побросав кожуру в воду, а потом стал потихоньку есть и разглядывать идущих мимо людей: дети, возвращающиеся из школы,— и его дети возвращались в это же время,— рабочие на велосипедах, женщины, конторские служащие, пенсионеры, лениво греющиеся на солнышке. Он помнил, что поезд отходит около восьми. Времени у него было достаточно. Он сориентировался по плану и, не спрашивая дорогу, пустился в путь.

    Время от времени он останавливался, читал названия улиц и площадей, мемориальные доски на старинных дворцах, осматривал развалины. Дважды заходил в бар выпить кофе; он очень удивился, заметив, что все посетители кладут на тарелочку, стоящую на стойке, монетку в десять лир и бармены рассыпаются в благодарностях из-за такой безделицы. Он прошел по улице Боттеге Оскуре, где, как он вычитал в какой-то газете, делается итальянская политика, осмотрел партийные эмблемы на зданиях. Потом очутился около Сената и опять вышел к Тибру. Хотел было найти улицу Венето, но так и не сумел. Он погулял еще некоторое время без всякой цели, пытаясь открыть для себя очарование Рима, и наконец добрался до вокзала «Термини».

    Внимательно изучив транзитное расписание, он взял обратный билет и вернулся в пансион расплатиться и забрать свой фибровый чемодан. «У моряка» он съел спагетти и баранину, выпил бутылку вина и отправился на вокзал. Подсчитал оставшиеся деньги — пять тысяч лир. Ну что ж, не так уж плохо.

    Вокзал уже не произвел на него такого ошеломляющего впечатления, как два дня тому назад, наоборот, он даже почувствовал себя спокойнее и увереннее, во всяком случае, здесь ему не грозила опасность каждую минуту попасть под машину. Куда лучше, когда люди ходят по земле.

    Совсем стемнело, в окно не посмотришь. В купе сидел мужчина, погруженный в чтение «Боргезе», и двое офицеров, которые вполголоса обсуждали знакомых женщин.

    Его сослуживец тоже должен был ехать этим поездом. Но он так его и не встретил, видно, тот остался еще на несколько дней в Риме у своего друга-сержанта.

    Время шло, и, окутанный теплом, убаюканный шепотом офицеров, он уснул. И вот он дома: до чего же тихо и спокойно в его городке. Ему казалось, что он отсутствовал очень-очень долго; совсем как тогда, после плена, он с радостью узнавал знакомые лица и удивлялся, что они, оказывается, так дороги ему.

    — Добрый день! Здравствуйте! Привет! Откуда вы? С приездом!

    Дверь его квартиры была не заперта. Он вошел тихонько, не постучав, решив сделать сюрприз. Жена, согнувшись, подметала пол. На ней был фартук в цветочек. Он вдруг разволновался и растрогался,

    — А вот и я.

    — Ах,— вздрогнула она.— Ты меня напугал. Мог бы позвонить. Разве так можно? Ну как дела?

    — Надеюсь, все в порядке. Я смертельно устал.

    — М-да, ну и вид у тебя... Сейчас я сварю тебе крепкий кофе, а потом поспишь часок-другой.

    Он последовал за ней в кухню и обнял за талию, она мягко высвободилась:

    — Подожди, у меня дел невпроворот.

    — Посмотри, что я тебе привез.— Открыв чемодан, он вынул две пары чулок.— Нейлоновые, красотища!

    — Да ты с ума сошел, они небось стоят бог знает сколько. И размер наверняка спутал. Покажи. Смотри-ка, кажется, годятся. Правда красивые. А ребятам?

    — Ребятам конфеты и носки. И знаешь, почти даром. Ты не поверишь. Истратил всего тысячу пятьсот лир. В «Станде». У меня еще осталось пять тысяч.

    — Очень кстати, этот месяц я еще не платила за молоко. Давай их сюда.

    На следующий день он пошел на работу. Сослуживцы с нетерпением ждали его и, сгорая от любопытства, сразу набросились с расспросами. Началось бурное обсуждение.

    — Да это же пара пустяков. Раз плюнуть. Нет, здесь ты ошибся, надо было... Пойди проверь по Главной книге... Давай сравним отчет по форме 133...

    Начальник управления тоже принял участие в обсуждении. Он очень подробно расспросил нашего конкурсанта.

    — Все правильно,— подвел он итог,— думаю, вы пройдете, А теперь хватит, займитесь делами, надо дать ответ на эти циркуляры, поднимите данные полугодовых отчетов.

    Жизнь вошла в привычную колею и потекла, монотонная, однообразная, как прежде, только сослуживцы поглядывали на него с завистью и уважением. Приехал ветеран, правда, вид у него был довольно мрачный, и вопросы, с которыми накинулись на него сослуживцы, сразу привели его в раздражение.

    — Думаю, что сдал,— отрезал он.— А если провалюсь и на этот раз, ставлю крест.

    Время летело быстро. Приближалось лето. Трава по обочинам дорог сохла на солнце, начались разговоры об отпусках. Начальник управления собирался на курорт. Он был холостяк, а на курортах много красивых девушек, да и пансион можно подобрать недорогой! Дети нештатных служащих третьей категории отправлялись на море в лагерь ЭНПАС *. А родители за этот месяц, поднатужившись, сумеют отложить немного денег и купить что-нибудь из одежды. Ведь детям только и подавай хлеб, конфеты, молоко — какая уж тут экономия! И потом, когда дети на море, у родителей может получиться премилый медовый месяц.

    Со времени письменных экзаменов прошло уже пять месяцев. Вместо начальника управления, который развлекался на курорте, появился пожилой чиновник восьмого разряда из областного управления. Высокий, благородного вида северянин; он не допускал никаких фамильярностей и держал подчиненных на расстоянии. Командировка пришлась ему очень кстати — он решил проблему отдыха для всего семейства, взяв его с собой и устроив в лучшем местном пансионе. Правда, не скажешь, чтобы городок особо жаловали отдыхающие, ну да, конечно, до гор далеко, но зато радуют плавные линии тенистых холмов да студеные ручьи, бегущие в долину. Во всяком случае, лучше, чем в большом городе. Каждое утро исполняющий обязанности, опираясь на трость, отправлялся на почту, забирал корреспонденцию, гулял по площади, покупал газету, выпивал чашечку кофе, заходил в пансион, чтобы выгнать на природу жену и дочь, и появлялся в управлении с сознанием исполненного долга.

    В конце июня пришло письмо из министерства: «Содержание: Конкурсные экзамены... Просьба передать прилагаемое уведомление заинтересованному лицу... и т. д.». И уведомление в двух экземплярах на бланке министерства: «Господину... Доводится до сведения... получив на письменных экзаменах следующие оценки... Вы допускаетесь на устные конкурсные экзамены... Вам надлежит явиться в Рим, имея при себе... в помещении вышепоименованного министерства...»

    Исполняющий обязанности внимательно прочитал сопроводительное письмо и не менее внимательно ознакомился с уведомлением. Потом позвонил, вызвал делопроизводителя и, держа в руках уведомление, сказал:

    — Пошлите мне служащего, который принимал участие в конкурсе.

    — А именно?

    — В конкурсе на сто четырнадцать мест одиннадцатой степени.

    — Да нет, синьор. Какого служащего? В конкурсе принимали участие двое.

    — Двое? Подождите.— Он прочитал на уведомлении имя, фамилию и должность.

    Делопроизводитель опрометью вылетел из кабинета, от сквозняка дверь с шумом захлопнулась. Исполняющий обязанности вздрогнул, лицо у него перекосилось.

    Претендент складывал длинные столбцы цифр и вполголоса бормотал:

    — Сорок семь, пятьдесят, пятьдесят девять...

    — Эй,— окликнул его делопроизводитель.— Эй! Но он продолжал шевелить губами и только отмахнулся.

    — Эй,— крикнул делопроизводитель погромче,— тебя вызывает шеф. Ты допущен к устным экзаменам.

    — Что? — Претендент наконец очнулся.— Что ты сказал?

    — Ты допущен к устным экзаменам. Пришло уведомление. Оно у шефа.

    Он поднялся, не говоря ни слова, взволнованный и смущенный. Коридор прошел неуверенно, шатаясь как пьяный. Постучал в дверь шефа, подождал, пока властный голос пригласит его, вошел и встал по стойке «смирно».

    — А, это вы. Прекрасно, вот взгляните. Поставьте подпись на втором экземпляре. Вы допущены к устным экзаменам. Поздравляю.

    Подписывая, он склонился в три погибели над столом, а шеф, протягивая ему другой листок, сам уже погрузился в изучение какого-то объемистого дела. Затаив дыхание, конкурсант попятился к двери и вышел. Он был счастлив. Самое трудное позади, а за месяц он успеет подготовиться к устным экзаменам. По правде говоря, он уже видел себя архивистом одиннадцатой степени: прибавка к зарплате, довольная улыбка жены, восхищение детей — какой прекрасный пример он им подал! Сослуживцы ожидали его с нетерпением и уведомление прямо вырвали у него из рук.

    — Вот это да, молодчина!

    — Хотя сдавать-то было особенно нечего...

    — Можешь считать, что ты с повышением.

    — Видно, за тебя кто-то здорово похлопотал.

    Он стоял растерянный, не зная, что сказать, и только попытался утешить своего помрачневшего соперника:

    — Тебе тоже придет. Вот увидишь. Они, наверно, рассылают в алфавитном порядке. Подожди денек-другой.

    Но второй конкурсант так ничего и не получил.

    Зато пришел перевод на оплату расходов за предыдущую командировку. Жена успокоилась, но деньги тестю вернуть не удалось — ведь предстояла еще одна поездка.

    По вечерам, вместо того чтобы сидеть с женой у соседей и смотреть телевизор — сейчас, когда дети на море, они могли себе это позволить,— он оставался дома и зубрил. Но сосредоточиться было очень трудно: в распахнутое окно дул теплый вечерний ветерок, доносились песни фестиваля в Пьедигротте, голос Майка Бонджорно и рокот мотоциклов. В отчаянии он хватал «Доменика дель Коррьере», и жена, следившая за ним, кричала: «Так ты занимаешься? Сейчас же брось газету!»

    На сей раз он уехал со спокойной душой, поездка в Рим уже не казалась ему невероятным событием. Он преспокойно сел в вагон первого класса, словно всю жизнь только в нем и ездил. Снял пиджак, развязал галстук и даже не постеснялся расшнуровать ботинки — они были новые, купленные перед отъездом и сильно жали.

    Вечерело, когда он подъезжал к Риму, но солнце еще не зашло. Он смотрел и ничего не узнавал: желтеющие поля, ветерок с моря, веселые пригороды, огромный, залитый светом, чистый вокзал, постовые в белоснежной форме, сморенные усталостью, добродушные римляне, дома, дворцы, совсем не мрачные, не закупоренные, а распахнутые настежь, хранили ласковое тепло летнего дня.

    Он остановился в том же пансионе, теперь можно было не опасаться холода. Хозяйка вышла к нему в халате из чьей-то спальни на первом этаже. Он успел заметить, что в комнате царит ужасный беспорядок, но дверь тут же захлопнулась.

    Вслед за хозяйкой он поднялся по темной лестнице, где пахло мочой и потом, вошел в мрачную и душную каморку. Хозяйка распахнула ставни: кровать, вешалка, ночной столик, комод, один-единственный стул. Убожество, духота, вонь. Шаркая ногами, хозяйка удалилась; он закрыл дверь, разделся до пояса и стал мыться. Тошнотворное ощущение грязи и липкости постепенно исчезало; по мере того как вода, текущая из крана, становилась все холоднее, он приходил в себя.

    Потом он растянулся на кровати и задремал.

    Ужинать он пошел к «Моряку», погулял среди светящихся вывесок и роскошных витрин, заглянул в кино, где шел фильм про индейцев. Поначалу очень развеселился, но потом вспомнил о детях, которые были в лагере «ЭНПАС», вспомнил, как он водил их на такие фильмы, подумал, как они далеко, одни, и снова загрустил. Он вернулся домой, но заснуть не смог, духота была невыносимая, в голове мутно, и сам как вареная курица. Прямо как в плену в Индии, где по вечерам время словно останавливалось и казалось, в мире нет ничего, кроме беспредельной тоски и отчаяния.

    Министерство находилось рядом с пансионом, даже на трамвае ехать не надо. Он тщательно побрился, надел чистую рубашку, строгий галстук, отряхнул свой серый костюм, протер ботинки носовым платком и вышел на улицу. Ему было назначено явиться к восьми.

    Вот и министерство — огромное, тяжеловесное здание. Его охраняли карабинеры и полиция. Черные блестящие машины на полной скорости въезжали под арки, разносчики выкрикивали названия утренних газет. Служащие, чиновники, женщины, мужчины целыми толпами устремлялись к подъездам; привратники и охранники окидывали входящих безразличным профессиональным взглядом. Неверной походкой он робко засеменил вслед за толпой в этот храм бюрократии. Он очутился в квадратном дворе, очень похожем на двор средневекового замка, в центре фонтан, облезлые пальмы и снова черные блестящие машины — по углам под портиками. Портики похожи на монастырские, но без арок и колонны квадратные. Множество стрелок и указателей: лестница А, лестница Б, Директорат... Отдел... На него пахнуло кофе и тостами; он прошел мимо бара, где толпился народ. Поднялся по лестнице, следуя указателю «Директорат», клетка лифта ползла в цокольный этаж. «Наверно, там хранятся циркуляры и бланки»,— подумал он. Он поднялся на несколько ступенек, и тут громкий голос остановил его. Почему-то он сразу понял, что вопрос обращен именно к нему.

    — Вам куда?

    Сконфуженный, он быстро обернулся.

    — В директорат. Я пришел сдавать экзамен.

    — Какая группа: B или C?

    — C.

    — Надо было спросить,— сказал совсем молоденький вахтер, одетый в черную униформу, всю расшитую галуном; второй, рядом с ним, довольно ухмылялся.

    — Извините, я вас не заметил.

    — Ладно, ладно.— Вахтер великодушно простил ему неуважительное отношение.— Поднимитесь на два пролета, поверните направо во второй коридор, третья дверь налево. Там будет длинный коридор. Пройдите до конца.

    — Спасибо.

    Он поднялся на два пролета, вместо того чтобы повернуть направо, повернул налево и попал в лабиринт бесчисленных коридоров и дверей. На одной из дверей он прочел: «ГОСПОДИН МИНИСТР» — и прямо прирос к месту. Тут его окликнул вахтер в ливрее — он давно уже наблюдал за ним,— спросил, что он ищет, он объяснил, запинаясь и путаясь, и вахтер любезно довел его до самого места.

    В длинном коридоре, где горел свет, ожидали другие конкурсанты. Они с интересом разглядывали друг друга, словно стараясь угадать, у кого шансов больше. Прошел слух, что экзамены отложили на вечер, между тем все теснились у стола, за которым сидел вахтер и где под стеклом лежала ведомость с результатами экзамена, который состоялся накануне. Из какой-то двери вышла пожилая, сильно накрашенная женщина в черном фартуке.

    — Участники конкурса группы С, приготовиться! — сказала она.

    И, вызвав первого по списку, скрылась за дверью.

    Один за другим конкурсанты входили к секретарю комиссии, который был в чине советника второго разряда. Секретарь проверял документы, делал пометку на заранее заготовленном листке и говорил каждому:

    — Экзамены состоятся вечером, в двадцать один час.

    Когда вошел наш конкурсант, секретарь ободряюще улыбнулся ему и, подмигнув, сказал:

    — Хорошо подготовились? Ну стоит ли так волноваться! — И вполголоса задал ему несколько вопросов по государственному строю.— На этом все засыпаются. Повторите. До вечера.

    Он вышел, в коридоре негромко переговаривались конкурсанты. Среди них многие уже сдали экзамен накануне и теперь обсуждали вопросы и оценки. Другие должны были сдавать только завтра, но приехали в Рим на день раньше, чтобы потолкаться в приемных, узнать, как сдают.

    Кончив регистрировать документы, секретарь вышел к ним, попрощался и всех отпустил. По коридору сновали деловитые машинистки и чиновники с кожаными портфелями под мышкой, сонные вахтеры лениво отвечали на телефонные звонки, курьеры разносили телеграммы, официанты несли на подносах напитки и кофе.

    В одиннадцать часов он выбрался на волю и пошел бродить по Риму. Он был совершенно оглушен уличным движением и почти ничего не сумел посмотреть из того, что себе наметил. Вернувшись к пансиону, он позавтракал «У моряка». Ему вспомнился тот зимний вечер, когда он впервые пришел сюда, вымокший и окоченелый; сейчас ему казалось, что он у себя дома. Официант, явно из Абруцци, улыбаясь, бросился ему навстречу и подал меню. Он вернулся в пансион вспотевший и усталый. Разделся, умылся и прилег на кровать, решив повторить по учебнику государственный строй. Простыни липли к телу, тошнотворный запах въедался во все поры, ему казалось, что государственный строй мрачной тучей навис над сонным городом, задыхающимся в послеполуденном зное, и давит на него всей своей тяжестью.

    Ему удалось поспать около часа. Потом он зашел в аптеку купить что-нибудь от головной боли, затем в кафе перекусил печеньем, запивая кофе с молоком, и в половине девятого был у министерства. Смеркалось, легкий ветерок качал листья пальм в пустынном дворе, и он почувствовал горьковатый аромат дуба и лавров. Впервые город приблизился к нему вплотную, проник в кровь. Горьковатый запах в пустынном дворе министерства — вот, оказывается, чем был для него Рим. Он прислонился к колонне, закурил, а потом подошел к фонтану, чтобы насладиться этим Римом, который он подсознательно все время искал и только сегодня наконец обрел.

    Шаги под портиком вернули его к действительности, к экзаменам. Вновь он очутился в длинном полутемном коридоре, где нервно расхаживали, проглядывая конспекты, десятка два конкурсантов. Члены комиссии уже собрались, и секретарь вызвал первого по списку. Томительно потекло время, все поглядывали на часы, нетерпеливо ожидая, когда выйдет первый экзаменующийся. Наконец он появился, сам не свой от волнения, его окружили и засыпали вопросами — он с трудом отвечал на них.

    — Ну как?

    — Что тебя спрашивали?

    — Что там за люди?

    Вахтер зашикал и попросил отойти подальше. Женщины восклицали: «Боже мой!», оправляли платья, приводили в порядок прически. Какая-то тощая старая дева спокойно вышагивала по коридору, в полный голос отвечая на воображаемые вопросы.

    Конкурсанты следовали один за другим. Одни выходили очень быстро, буквально через несколько минут: кто-то улыбаясь, довольный собой, кто-то понурившись. Другие задерживались надолго и появлялись взмокшие, измученные. Сразу начиналось обсуждение вопросов, выяснения, уточнения. Некоторые вопросы были совсем простые и имели прямое отношение к их работе, другие посложнее, теоретические. Попадались и мудреные, головоломные. Атмосфера была тяжелая, воздух насыщен сигаретным дымом, потом, бессмысленными, ненужными словами: месячные отчеты, штатные единицы, статистические данные, административный порядок, юридический статус и т. д., и т. п.

    Советник второго класса выкрикнул его фамилию, и какая-то женщина шепнула ему вслед: «Ни пуха».

    Очутившись в просторной высокой зале, уставленной кожаными диванами и креслами, он увидел только одно — пятерых мужчин, грозных, как судьи в долине Иосафатской, вокруг большого освещенного стола. Он двинулся к ним, коленки у него подгибались. Чей-то голос произнес: «Садитесь»,— и он упал в кресло. Где-то часы бесконечно долго отбивали одиннадцать ударов.

    — Расскажите о государственном строе.

    Некоторое время он молчал, а потом что-то забормотал.

    — Это меня не интересует,— раздался неумолимый голос,— я просил вас рассказать о государственном строе.

    — Итальянская республика...— сделал он новую попытку. Увидав, как прояснилось на мгновение лицо экзаменатора, он стал говорить о президенте республики, парламенте, выборах, о порядке принятия законов и декретов.

    — Достаточно, у меня больше нет вопросов,— остановил его первый экзаменатор.

    Последовало еще несколько вопросов, заданных небрежно и лениво, он, как мог, ответил на них, изо всех сил выжимая из себя подходящие слова, но голова его вдруг словно опустела, и все, что он учил, испарилось вместе с капельками пота, которые бисером усеяли его лоб.

    — Достаточно, вы свободны,— сказал чей-то голос.

    Секретарь поднялся, проводил его, закрыл за ним дверь. Сейчас они будут выставлять ему оценку. Он совершенно перестал понимать, что происходит вокруг, и не знал, что сказать коллегам, которые толпились вокруг него.

    Экзамены закончились в полночь. Секретарь вынес ведомость. Оценка была хорошая, не самая высшая, но вполне приличная. Но будет ли этого достаточно? Почти тысяча человек сдавали письменный экзамен, триста были допущены до устного, а мест всего сто четырнадцать.

    Он вышел из министерства пошатываясь. Костюм весь пропах табаком. Даже Рим перестал интересовать его. Зашел в пансион за фибровым чемоданом и сразу — на вокзал «Термини». В висках стучало... Рассвет застал его сидящим на каменной скамейке в ожидании первого поезда на Север.

    Вечером он был дома. И на этот раз окончательно.

    Прошло еще несколько месяцев. Однажды начальник управления передал ему письмо, пришедшее с утренней почтой. Оно было адресовано ему, и на обратной стороне стоял штамп «Палата депутатов». Он смущенно повертел его в руках и, волнуясь, распечатал.

    «Счастлив сообщить Вам, что Вы выдержали экзамены...» и т. д. Письмо заканчивалось традиционным «Уважающий Вас...», внизу стояла разборчивая подпись областного депутата.

    Но с этого момента начались его мучения. «Да, экзамены я выдержал,— думал он,— но ведь это еще ничего не значит. Может, все коту под хвост? И я на всю жизнь останусь счетным работником третьей категории».

    Дома он был груб и вспыльчив; на работе ленив и невнимателен.

    Он с тревогой ожидал выхода «Официального бюллетеня кадров» с окончательными итогами конкурса. Год спустя после экзаменов «Бюллетень» появился. Он не нашел своего имени. Экзамены он сдал, но по конкурсу не прошел. А значит, прощай повышение зарплаты, прощай карьера, зависть сослуживцев, уважение жены, детей. Так и будет складывать цифры и составлять акты до конца своих дней. Видно, ему это на роду написано.

    Он не вернулся домой к ужину. Бродил по пустынным улочкам, и в голове у него, точно в бредовом вихре, кружились Индия, Африка, папки с делами, списки, цифры, циркуляры, экзамены...

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.