ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - Пучина - Х. Э. Ривера - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    Прежде чем во мне заговорила страсть к женщине, я поставил свое сердце на карту, и оно досталось Жестокости. Я не ведал ни упоительных наслаждений, ни сентиментальных признаний, ни тревоги робких взглядов. Мне чужды были любовные вздохи, — в любви я был всегда властелином, и губы мои не знали пощады. Но все же я стремился обладать божественным даром идеальной любви, которая бы духовно зажгла меня так, что душа моя осветила бы тело, как огонь освещает питающий его костер.

    Когда глаза Алисии принесли мне несчастье, я уже отказался от надежды изведать чистую любовь. Напрасно руки мои, уставшие от свободы, тянулись ко многим женщинам, вымаливая для себя цепь. Никто не угадывал моей страстной мечты. Сердце мое продолжало молчать.

    Победа была легкой: Алисия сдалась без колебаний, в надежде на любовь, которую во мне искала. Даже в те дни, когда ее родители, с благословения священника, замышляли выдать ее замуж и рассчитывали принудить меня силой отказаться от нее, она не думала о браке со мной. Она выдала мне их коварные планы. «Я умру одна, — говорила она, — мое несчастье станет помехой на твоем жизненном пути».

    Затем, когда Алисию выгнали из родительского дома и судья объявил моему адвокату, что сгноит меня в тюрьме, я со всей решимостью сказал ей однажды ночью в ее тайном пристанище: «Разве я могу бросить тебя? Бежим! Раздели мою судьбу, но дай мне любовь!»

    И мы бежали...

    Этой ночью, первой ночью в Касанаре 1[1 Касанаре — степь в восточной Колумбии.], я поверил свои мысли бессоннице.

    Сквозь сетку от москитов я видел, как мерцают звезды на беспредельном небе. Листья пальм, давшие нам убежище, шелестели все тише и тише. Бесконечная тишина колыхалась вокруг, окрашивая синевой прозрачный воздух. Рядом с моим гамаком на узкой походной кровати спала Алисия, неровно дыша.

    Обуреваемый печалью, я предался самым черным мыслям. Что сделал ты со своей судьбой? Что сделал ты с этой девушкой, которую принес в жертву твоей страсти? С мечтами о славе, стремлением к успеху, с первыми проблесками известности? Безумец! Петля, привязывающая тебя к женщинам, душит тебя. Из ребяческой гордости ты сознательно обманул себя, приписав этой девочке то, чего никогда не находил в других, зная заранее, что идеал недостижим: его носят в себе. Какая цена после того, как удовлетворена прихоть, телу, которое так дорого тебе досталось? Душа Алисии никогда тебе не принадлежала, и, хотя сейчас ты ощущаешь ее тепло, чувствуешь ее дыхание у своего плеча, духовно ты так же далек от нее, как от этого безмолвного созвездия, скрывающегося за горизонтом.

    В эту минуту я ощутил малодушный страх. Не потому, что я боялся ответственности за свои поступки, — нет, меня уже начинала охватывать скука совместной жизни. Мне легко досталось обладание Алисией, но все же я совершил безумство. А что будет после безумства и обладания?..

    Касанаре со своими наводящими ужас легендами не пугал меня. Инстинктивная жажда приключений толкала меня бросить вызов вольным степям, и я был уверен, что выйду победителем, что позднее, в незнакомых мне городах, я не раз затоскую о пережитых опасностях. Но Алисия связывала меня, как цепь. Если бы она по крайней мере была смелее, проворнее, выносливее! Бедняжка покинула Боготу в подавленном состоянии, она не умела ездить верхом, солнечные лучи обжигали ее, и, если временами она предпочитала идти пешком, мне приходилось безропотно следовать ее примеру и вести лошадей под уздцы.

    Никогда не проявлял я подобной кротости. Мы были беглецами, но двигались медленно, были неспособны свернуть с дороги, чтобы избежать встречи с прохожими, в большинстве своем крестьянами, которые останавливали нас и участливо спрашивали: «Хозяин, почему плачет нинья?» 1 [1 Нинья — обычное в Колумбии обращение к молодой женщине.]

    Поселок Какеса надо было во что бы то ни стало проехать ночью: там нас могли задержать власти. Я несколько раз намеревался перекинуть через телеграфные провода аркан и оборвать их; но меня удержало тайное желание быть пойманным, чтобы освободиться от Алисии и возвратить себе свободу духа, которую человек никогда не теряет, даже в тюрьме. Когда стемнело, мы пересекли окраину поселка и, свернув затем к долине реки, где пришлось пробраться сквозь шуршащие стебли тростника, которые наши кони обкусывали на ходу, решили попросить ночлега в трапиче 2. [2 Трапиче — небольшая примитивная сахароварня]. До нас доносился шум давильного жернова; тени волов, вращавших жернов, и тень мальчика-погонщика то и дело удлинялись и падали на огонь печи, в которой варилась патока... Женщины собрали нам поужинать и дали Алисии настой целебных трав от лихорадки. Мы пробыли здесь неделю.

    Пеон, посланный мной в Боготу, вернулся с тревожными вестями. Разгорался скандал, раздуваемый сплетнями моих недоброжелателей; наше бегство служило пищей для кривотолков, и газеты спекулировали на любовной драме. Письмо товарища, к которому я обратился с просьбой выступить в мою защиту, заканчивалось припиской: «Вас обоих арестуют! Тебе остается одно убежище — Касанаре. Кому придет в голову, что такой человек, как ты, способен бежать в пустыню?»

    Тем же вечером Алисия предупредила меня, что мы слывем за подозрительных постояльцев. Хозяйка дома выспрашивала ее, кто мы: брат с сестрой, законные супруги или просто знакомые, и вкрадчивым голосом уговаривала ее показать монеты, которые мы делаем, если этим занимаемся, в чем нет ничего дурного, когда нужда заставляет. На следующий день мы еще до рассвета пустились в путь.

    — Тебе не кажется, Алисия, что мы бежим от призрака, могущество которого создано нашим воображением? Не лучше ли возвратиться?

    — Чем больше ты говоришь мне об этом, тем больше я убеждаюсь, что надоела тебе. Зачем ты взял меня с собой? Ведь это была твоя мысль! Уходи, оставь меня! Бог с вами, с тобой и с твоим Касанаре!

    И она разрыдалась.

    Я знал историю ее несчастной жизни, и мысль, что Алисия чувствует себя одинокой, опечалила меня. В те дни, когда мы с ней познакомились, ее хотели выдать за старика помещика. Она еще подростком влюбилась в своего двоюродного брата, бледного и хилого юнца, и тайно с ним обручилась; потом появился я, и старик, опасаясь, что я отобью у него добычу, засыпал девушку подарками и сжал кольцо осады при энергичной поддержке родственников Алисии. Тогда Алисия в поисках спасения бросилась в мои объятия.

    Но опасность и теперь не миновала: старик, несмотря ни на что, не отказывался от мысли о женитьбе.

    — Оставь меня, — повторяла Алисия, соскочив с лошади. — Мне ничего от тебя не надо. Я пойду пешком — по дороге найдется добрая душа. Мне ничего не надо от тебя, негодяй!

    Я достаточно прожил на свете, чтобы знать, как неразумно отвечать рассерженной женщине, и продолжал молчать, враждебно молчать. Алисия, сев на землю, судорожно выдергивала пучки травы.

    — Алисия, я убеждаюсь, что ты меня никогда не любила.

    — Никогда!

    И она отвернулась в сторону.

    Потом она принялась жаловаться, что я бесстыдно обманываю ее:

    — Думаешь, я не заметила твоих ухаживаний за девчонкой в трапиче? И сколько притворства, чтобы ее соблазнить? А еще говорил мне, что мы задерживаемся из-за твоего нездоровья. Если теперь ты позволяешь себе это, то что же будет дальше? Оставь меня! Я ни за что на свете не поеду в Касанаре, а с тобой никуда, даже в рай.

    Упрек в неверности заставил меня покраснеть. Я не знал, что ей ответить. Мне хотелось обнять девушку, поблагодарить ее за ревность прощальным поцелуем. Разве я виноват, если она сама хочет, чтобы я ее бросил?

    Когда я слез с лошади, намереваясь поговорить с Алисией по душам, мы вдруг увидели, что по склону холма спускается всадник и галопом скачет к нам. Алисия в испуге крепко схватила меня за руку.

    Незнакомец, спешившись неподалеку от нас, подошел и снял шляпу.

    — Позвольте вас спросить, кабальеро?..

    — Меня? — резко перебил его я.

    — Да, ваша милость. — И, откинув плащ, он протянул мне свернутую бумажку. — Вот вам повестка от моего крестного.

    — А кто он такой?

    — Здешний алькальд 1. [1 Алькальд — глава муниципалитета; в сельских местностях — староста.]

    — Это не мне, — сказал я и возвратил бумажку, не читая ее.

    — Значит, это не вы были в трапиче?

    — Конечно, нет. Я еду интендантом 2 [2 Интендант — чиновник, возглавляющий интендантство (административная единица в степной, малозаселенной части Колумбии).] в Вильявисенсио, а эта сеньора — моя жена.

    Получив такой ответ, незнакомец растерялся и не знал, как ему поступить.

    — А я-то думал, — пробормотал он, — что вы те самые фальшивомонетчики, что останавливались в трапиче. Оттуда послали в село нарочного, чтобы начальство арестовало их, но крестный был в поле. Он открывает алькальдию только в рыночные дни. Кроме того, на его имя пришло несколько телеграмм. А ведь я теперь полицейский комиссар...

    Не дав «комиссару» времени продолжить объяснения, я приказал ему подвести лошадь сеньоре. Алисия, чтобы скрыть свою бледность, опустила на лицо вуаль. Мы тут же двинулись в путь. Появившийся так некстати незнакомец проводил нас молча глазами, но потом внезапно вскочил в седло и, догнав нас, с улыбкой обратился ко мне:

    — Ваша милость, распишитесь на этой бумажке, пусть крестный удостоверится, что я выполнил его поручение. Подпишитесь, как интендант.

    — А есть у вас чем писать?

    — Нет, но по дороге найдем. Я должен привезти расписку, иначе алькальд посадит меня.

    — За что? — спросил я, не останавливаясь.

    — Если верно, что вы назначены чиновником, помогите мне. Вышел такой случай... Кто-то украл телку, а подумали на меня. Меня арестовали, но крестный взял с меня подписку о невыезде, а потом, за отсутствием комиссара, определил меня на эту должность. Зовут меня Пепе Морильо Ньето, а прозвали Пипой...3 [3 Пипа — большая безобразная жаба.]

    Болтливый плут продолжал ехать справа от меня, рассказывая о своих злоключениях. Он взял у меня узел с одеждой, положил его к себе на седло и заботливо следил за тем, чтобы он не упал.

    — Мне не на что купить приличный плащ, и нужда заставляет меня ходить босиком. Извольте видеть, ваша милость, этой шляпе больше двух лет, и я привез ее из Касанаре.

    При этих словах Алисия испуганно взглянула на Пипу.

    — Вы жили в Касанаре?

    — Да, сеньора, я знаю льяносы 4 [4 Льяносы — степная полоса между Кордильерами и Ориноко, лежащая на территории Колумбии и Венесуэлы; общее наименование южноамериканских степей, называемых также саваннами и пампой.] и каучуковые леса Амазонки. Немало ягуаров и змей убил я там с божьей помощью.

    В эту минуту нам встретились гуртовщики, гнавшие скот. Пипа стал упрашивать их:

    — Сделайте одолжение, дайте карандашик расписаться.

    — Таких вещей не держим.

    — Не говорите при ней о Касанаре, — шепнул я Пипе. — Едемте со мной, и при первом удобном случае вы дадите мне сведения, которые могут быть полезны мне как интенданту.

    Докучливый Пипа тараторил без умолку, рассыпаясь в любезностях. Он заночевал с нами близ Вильявисенсио, превратившись в пажа Алисии и развлекая ее своей болтовней. И в ту же ночь он сбежал, украв мою оседланную лошадь.

    Все эти мрачные воспоминания теснились в моей голове, как вдруг мое внимание привлекла яркая вспышка недремлющего пламени костра, разложенного в нескольких метрах от наших гамаков, чтобы предохранить нас от нападения ягуара и других ночных опасностей. Дон Рафо раздувал огонь, стоя перед ним на коленях, как перед божеством.

    А между тем унылая пустыня продолжала молчать, и душу мою наполнило ощущение бесконечности, излучаемой мерцающими созвездиями.

    И я опять вернулся к воспоминаниям. Вместе с угасшим днем навсегда ушла половина моего «я», и мне предстояло начать новую жизнь, отличную от прежней, рискуя погубить остаток молодости и самый смысл моих мечтаний, ибо, если бы они и расцвели вновь, их или некому было бы посвятить, или алтарь, для которого они предназначались, был бы занят неведомыми прежде богами. Алисия, наверное, думала о том же, и, усиливая во мне угрызения совести, она в то же время смягчала мою тоску, деля ее со мной, потому что и она сама летела, как семя, уносимое ветром, не зная куда и страшась земли, которая ее ожидает.

    Алисия несомненно обладала страстным характером: в минуты отчаяния решимость торжествовала в ней над робостью. Порою она жалела, что не отравилась.

    — Пусть я не любила тебя такой любовью, какой ты ищешь, — говорила она, — но как ты решился воспользоваться моей неопытностью и обречь меня на несчастья? Разве я когда-нибудь забуду, какую роль сыграл ты в моей жизни? Чем ты оплатишь мне свой долг? Уж не тем ли, что будешь обольщать крестьянок на постоялых дворах и увлекать меня за собой, чтобы потом бросить. Если у тебя такие замыслы, то лучше не удаляйся от Боготы, — ты меня знаешь. Ты поплатишься за это!

    — Тебе хорошо известно, что я до смешного беден.

    — Мне все уши прожужжали этим, когда ты бывал у меня. Но ведь я прошу от тебя не денег, а места в твоем сердце.

    — Зачем ты молишь меня о том, что я сам уже отдал тебе добровольно? Я все оставил ради тебя и самого себя отдал на произвол судьбы, не задумываясь о последствиях. Хватит ли у тебя мужества, чтобы страдать и верить?

    — Разве я не всем для тебя пожертвовала?

    — Ты боишься Касанаре?

    — Я боюсь за тебя.

    — Судьба одна, а нас двое.

    Такой разговор вели мы вечером в одной из хижин Вильявисенсио, дожидаясь жандармского офицера. Наконец, перед нами предстал приземистый человек в форме цвета хаки, с седеющей шевелюрой, щетинистыми усами и несомненно пьяница.

    — Здравствуйте, сеньор, — пренебрежительно сказал я ему, когда он остановился на пороге и оперся на саблю.

    — О поэт! Эта девушка — достойная сестра девяти муз! Надо быть поласковее со старыми друзьями! И он обдал меня спиртным перегаром. Сев на скамейку рядом с Алисией и прижимаясь к ней, он прохрипел, хватая ее за руки:

    — Какой бутончик! Ты уже забыла меня? Я — Гамес-и-Рока, генерал Гамес-и-Рока! Когда ты была маленькой, я сажал тебя на колени.

    И он попробовал повторить это теперь.

    Алисия вскрикнула, изменившись в лице:

    — Нахал! Нахал! — И она оттолкнула его.

    — Что вам угодно? — с негодованием закричал я и плюнул ему в лицо.

    — Что с вами, поэт? Того ли заслуживает благородный человек, который хочет избавить вас от тюрьмы? Оставьте мне ее, я друг ее родителей, а в Касанаре она у вас погибнет. Я сохраню молчание. А вещественное доказательство — мне, мне... Оставьте ее мне!

    Не дав ему кончить, я в порыве гнева сорвал с Алисии туфлю и, отшвырнув жандарма к стене, принялся бить его туфлей по лицу и по голове. Генерал, невнятно бормоча, рухнул на мешки с рисом в углу комнаты. Там он и заснул с громким храпом, а мы с Алисией и доном Рафо, полчаса спустя, уже ехали по бескрайним степям.

    — Кофе готов, — произнес дон Рафо, подойдя к гамакам, затянутым сеткой от москитов. — Просыпайтесь, дети, мы в Касанаре.

    Алисия приветствовала нас весело и ласково.

    — Уже восходит солнце? — спросила она.

    — Еще рано, Звездный воз только склоняется к горам. — И, указав на цепь Кордильер, дон Рафо добавил: — Простимся с ней, мы ее больше не увидим. Теперь будут только льяносы, льяносы и льяносы.

    Мы принялись за кофе. Из степи до нас доносилось дыхание утра, запах свежих трав, сырой земли и недавно срубленных веток. Тихо перешептывались пальмы под прозрачным звездным небом, благоговейно склоняя к востоку свои веерообразные кроны. Неожиданное веселье кипело в жилах, и души наши возносились ввысь вместе с воздухом пампы, радуясь жизни и свету.

    — Как прекрасен Касанаре! — повторяла Алисия. — Не знаю почему, но, как только я попала в степь, у меня исчезла боязнь перед нею.

    — Эти края, — объяснил дон Рафо, — влекут к себе и своими радостями и своими страданиями. Здесь, даже умирая, человеку хочется целовать землю, в которой ему суждено истлеть. В этой бескрайней степи никто не чувствует одиночества: солнце, ветер и бури — наши братья. Никто не боится и не проклинает их.

    И, произнеся эти слова, дон Рафо спросил меня, такой ли я хороший наездник, как мой отец, и так ли смело встречаю опасность.

    — Каково семя, таково и племя, — хвастливо ответил я, а Алисия, освещенная пламенем костра, доверчиво улыбнулась.

    Дону Рафо было за шестьдесят. Он держал себя с достоинством человека, знавшего лучшую жизнь. Седеющая борода, спокойные глаза, средний рост и даже блестящая лысина — все в его внешности было приятным, и он невольно вызывал в людях симпатию и расположение к себе.

    Когда мы с Алисией прибыли в Вильявисенсио, он, услыхав мое имя и узнав о грозящем мне аресте, пришел к нам с доброй вестью — генерал Гамес-и-Рока клятвенно обещал оказать мне поддержку. В Вильявисенсио дон Рафо сделал для нас все покупки по заказу Алисии и вызвался быть нашим проводником в Касанаре и обратно. На время своей поездки в Арауку он предложил поселить нас в ранчо одного из своих клиентов, где мы могли бы спокойно прожить несколько месяцев.

    В Вильявисенсио дон Рафо попал случайно, по дороге в Касанаре. Разорившись и овдовев, он свыкся с льяносами и каждый год ездил туда, торгуя скотом и мелочным товаром, который закупал на средства зятя. Он никогда не приобретал больше пятидесяти голов скота зараз, а теперь гнал на скотоводческие фермы в низовья реки Меты несколько лошадей и двух мулов, навьюченных дешевым товаром.

    — Значит, вы утверждаете, что избавились от происков генерала?

    — Вне всякого сомнения.

    — Как меня напугал этот негодяй! — прибавила Алисия. — Я дрожала, как лист. Явился в полночь! Сказал, что знает меня!.. Но он получил по заслугам.

    Дон Рафо похвалил мою смелость: «Таким людям, — сказал он, — только и жить в Касанаре!»

    Не переставая разговаривать, он распутал лошадей и надел на них уздечки. Я помогал ему, и вскоре мы были готовы к дальнейшему пути. Алисия, светившая нам фонарем, упрашивала дождаться восхода солнца.

    — Значит, этот Пипа — степная лисица? — спросил я дона Рафо.

    — Хитрейший вор и грабитель. Его несколько раз сажали в тюрьму, а он, как вылечится там от лихорадки, убежит и опять с еще большей дерзостью продолжает разбойничать. Он был главарем диких индейцев, знает наречия многих племен, был гребцом и вакеро 1. [1 Вакеро — пастух.]

    — А какой он льстивый, лицемерный и лукавый! — прибавила Алисия.

    — Вам повезло: он украл у вас только одну лошадь. Попадись он мне...

    Алисия беспокойно поглядывала на меня, но забавные рассказы дона Рафо рассеяли ее тревогу.

    И вот перед нами загорелась заря. Мы не смогли уловить того мгновенья, когда над степями заколыхался розовый пар, струившийся в воздухе, как прозрачная кисея. Звезды угасали, и в опаловой дали, на краю горизонта, появилось зарево пожара, резкий мазок кисти, рубиновый сгусток. При свете зари поднялись в воздух крякающие утки, неповоротливые, как плывущая кудель, цапли, изумрудные попугаи различных оттенков, пестрые какаду. И повсюду над степями и заливными лугами, над кронами пальм весело струилось дыхание жизни, в котором чувствовались радость, трепет и ласка. А тем временем на алом фоне зари, развернувшейся громадной палитрой, сверкнул первый солнечный луч, и красный диск, огромный, как купол, пробуждая стада и хищных зверей, медленно поднялся над степями в синеву неба.

    Алисия со слезами на глазах обнимала меня и, вне себя от восторга, повторяла, как молитву: «Боже мой, боже мой! Солнце, солнце!..»

    Мы тронулись в путь и исчезли в бескрайности льяносов.

    Мало-помалу наше радостное возбуждение сменилось усталостью. Мы успели задать множество вопросов, и дон Рафо отвечал на них с осведомленностью настоящего степняка. Мы уже знали, что такое мата, каньо, сураль 2, [2 Мата — роща. Каньо — рукав реки. Сураль — проток.] и Алисия впервые в жизни увидала ланей. Они паслись на заливном лугу и, заметив нас, настороженно повернули к нам свои чуткие уши.

    — Не расходуйте револьверных патронов, — сказал дон Рафо. — Вам кажется, что лани близко, а они дальше пятисот метров. Обманчивое атмосферное явление.

    Разговор затруднялся тем, что дон Рафо шел впереди, ведя под уздцы свою лошадь, следом за которой трусили по выгоревшей траве остальные. Раскаленный воздух сверкал, как отполированная поверхность металла, и среди миражей за унылой степью вырисовывался вдали черный массив леса. Временами, казалось, слышно было, как дрожит воздух.

    Мне часто приходилось слезать с седла, чтобы потереть Алисии виски лимоном. Вместо зонта она повязалась поверх шляпы белым шарфом и концами его вытирала слезы каждый раз, когда с грустью вспоминала о доме. Я делал вид, что не замечаю ее слез, хотя меня беспокоил лихорадочный румянец ее воспаленных щек: я боялся солнечного удара. Но укрыться от безжалостного солнца было негде: ни пещеры, ни рощи, ни единого дерева.

    — Хочешь отдохнуть? — озабоченно предлагал я Алисии.

    Она отвечала с улыбкой:

    — Когда достигнем тени. Закрой себе лицо, ты обгоришь на солнце.

    К вечеру нам стало казаться, что на горизонте возникают фантастические города. Свет, отражаясь от темной чащи леса, создавал миражи, и на небе вырисовывались султаны пальм над куполами сейб и копэев 3, [3 Сейба — хлопчатное дерево. Копэй — южноамериканское растение.] багряные цветы которых напоминали черепицу крыш.

    Наши лошади, которых мы пустили в степь, ускакали далеко вперед. «Почуяли воду,— заметил дон Рафо. — До леса еще полчаса пути; там разогреем еду».

    Лес окружали зловонные болота, покрытые плавучей тиной; по зеленой поверхности с громким писком, балансируя хвостами, прыгали водяные птицы. Обогнув широким полукругом трясину, мы проникли в чащу леса, достигнув того места, где лошади нашли себе водопой; я стреножил их в тени. Дон Рафо своим мачете 1 [1 Мачете — большой нож, тесак.] обрубил кустарники вокруг огромного дерева, увитого гирляндами желтоватых лиан, и с дерева, к ужасу Алисии, посыпались безобидные гусеницы изумрудного цвета.

    Повесив гамак, мы закрыли его широкой сеткой, чтобы защитить Алисию от пчел, которые забивались ей в волосы в поисках капелек пота. Задымил спасительный костер, и к нам возвратилось спокойствие. Я подкладывал в огонь приносимые доном Рафо ветки. Алисия предлагала мне свою помощь:

    — Давай я послежу за костром, это, не мужское дело.

    — Не выводи меня из терпения. Тебе велено отдыхать и изволь слушаться.

    Обидевшись на мой тон, Алисия принялась качаться на гамаке, отталкиваясь ногой от земли. Но когда мы с доном Рафо отправились за водой, она попросила не оставлять ее одну.

    — Пойдем с нами, если хочешь, — ответил я. Алисия пошла следом за нами по заросшей тропинке. Заводь с желтоватой водой была затянута листьями болотных растений. Между ними, высовывая красноватые головы, плавали черепахи галапаго; тут и там кайманы качирре пялили из тины лишенные век глаза. Задумчивые цапли, стоя на одной ноге, ударами клюва баламутили унылую топь; зловонные испарения колыхались меж деревьями, как траурный флер. Я срубил ветку и нагнулся, чтобы отстранить ею водоросли, но меня внезапно остановили рука дона Рафо и крик Алисии. Разевая пасть, вынырнула змея гуио, огромная, как бревно; я выстрелил из револьвера, и она, всколыхнув болото, нырнула обратно и через секунду показалась уже у другого берега.

    Мы возвратились с пустыми котелками. Алисия в паническом страхе забралась на гамак. Ее тошнило, но от глотка пива ей сразу полегчало. С не меньшим ужасом я угадал причину ее тошноты и, обняв будущую мать, сам себя не помня, выплакал все свои горести.

    Когда она уснула, я уединился с доном Рафо и, примостившись у дерева, с благодарностью выслушал его советы.

    Лучше пока скрыть от Алисии ее состояние, но нужно окружить ее самой внимательной заботой. Мы будем делать короткие переходы и не позднее чем через три месяца вернемся в Боготу. К тому времени обстоятельства переменятся.

    Разве дети — законные и незаконные — не равного происхождения и не одинаково любимы? Все зависит от среды. В Касанаре, например, с такими предрассудками не считаются.

    Дон Рафо сам когда-то мечтал о блестящем браке, но судьба указала ему иной путь, — девушка, с которой он жил в те дни, стала в его глазах выше любой невесты: признавая себя недостойной его, она полагала, что лучшим украшением ей будет скромность, и всегда считала себя в долгу перед ним за проявленную к ней доброту. И он оказался счастливей в семейной жизни, чем его брат, жена которого, аристократка по происхождению, рабыня социальных предрассудков, внушила мужу такой ужас к знатным семьям, что он развелся и вернулся к былой жизни.

    В жизни нельзя отступать ни перед каким препятствием, ибо, только столкнувшись с ним, можно найти способ его избегнуть. Правда, мои родственники могут ополчиться на меня, если я возьму на себя крест и буду продолжать жить с Алисией или поведу ее к алтарю. Но к чему смотреть так далеко? У страха глаза велики. Никто не скажет, что я рожден для брака, а если и так, — кто даст мне иную жену, чем та, которую указала судьба? Чем Алисия хуже других? Она скромна, развита, хорошо воспитана, из порядочной семьи. В каком кодексе, в каком учебнике, в какой книге я вычитал, что предрассудки выше действительности? Что ставит меня выше других, кроме моих произведений? Талант, подобно смерти, не признает сословных различий. Почему другие девушки казались мне лучше? Уж не потому ли, что безрассудное мнение света заразило меня своей глупостью, уж не ослепил ли меня блеск золота? Разве богатство, происхождение которого всегда темно, — не относительная вещь? Не кажутся ли жалкими наши богачи по сравнению с заморскими миллионерами? Разве я не достигну золотой середины, относительного благополучия? Какое мне тогда дело до остальных, они сами будут курить мне фимиам. Передо мной стоит одна задача, заслоняя все остальное: накопить деньги и вести скромную, но безбедную жизнь. Остальное приложится.

    Я молчал, мысленно перебирая доводы дона Рафо и отделяя истину от преувеличений. «Дон Рафо, — сказал я ему, — я смотрю на вещи с другой стороны. Ваши выводы вполне основательны, но не они занимают меня в эту минуту. Эти вопросы встанут передо мной, но до них еще далеко. Главное в моих отношениях с Алисией — это я сам. Не будучи влюблен в нее, я притворяюсь влюбленным, честность заменяет мне недостающую нежность, и я внутренне убежден, что благородство моего характера толкнет меня даже на самопожертвование ради чуждой мне дамы сердца, ради любви, которой я не испытываю.

    Привычка к притворству помогла мне приобрести среди женщин репутацию пылкого любовника, но я всегда чувствовал себя одиноким. Я старался рассеять тоску, искренне желал обновить свою жизнь, бежать от разврата, но, куда бы я ни устремлял с надеждой свой взор, я всюду находил жалкую пустоту, прикрашенную фантазией и сулящую разочарование. Обманывая себя мною же самим выдуманными истинами, я изведал все страсти, пресытился и бесцельно иду, сам не зная куда, искажая свой идеал, чтобы уверить себя в близости искупления. Химера, за которой я гонюсь, имеет человеческий облик, и я знаю, что от нее ведут дороги к успеху, любви и счастью. Но дни идут, молодость проходит, а моя мечта не видит верного пути; среди простых женщин я не встречаю простоты, среди любящих — любви, среди верящих — веры. Сердце мое — как камень, поросший мхом; в нем никогда не иссякают слезы. Вы видели: сегодня я плакал, не от душевной слабости — я слишком ожесточен против жизни, я оплакивал обманутые надежды, утраченные мечты, то, чем я никогда не был, то, чем я никогда не буду...»

    Я постепенно повышал голос и вдруг заметил, что Алисия не спит. Я осторожно подошел и увидел, что она подслушивает наш разговор.

    — Ты что? — спросил я.

    Ее молчание смутило меня.

    Дон Рафо решил продолжать путь до ближайшего моричаля 1. [1 Моричаль — роща мориче, маврикиевых пальм.] Оставаться в лесу было крайне опасно: на много лиг 2 [2 Лига — мера длины, равная 5,5 км.] вокруг не было воды, и сюда сходились на водопой животные, а к ночи появлялись и хищные звери. Шаг за шагом, при первых вечерних шорохах, мы выбрались оттуда. Заря уже угасала, когда мы начали готовиться к ночлегу. Пока дон Рафо разжигал костер, я вывел лошадей на луг и стреножил их. Потянуло вечерней свежестью, и внезапно, с неровными интервалами, до моего слуха донеслись звуки, похожие на плач. Я инстинктивно подумал об Алисии, а она приблизилась ко мне и спросила:

    — Что с тобой? Что с тобой?

    Долго еще, собравшись вместе, мы прислушивались к этим стонам, повернувшись в ту сторону, откуда они исходили, но не могли разгадать их причину. Это пальма маканилья, тонкая, как кисть художника, плакала в сумерках, покорная ветру.

    Неделю спустя мы заметили вдали ранчо Мапорита. Заводь близ корралей 3 [3 Корраль —загон для скота.] золотилась на солнце. Огромные псы выбежали нам навстречу с громким лаем и разогнали наших лошадей. У передних ворот, где сушился на солнце красный байетон 4, [4 Байетон — род плаща или бурки из шерстяной ткани с большим ворсом.] дон Рафо, поднявшись на стременах, крикнул:

    — Хвала господу!

    — ...и его пресвятой матери! — ответил женский голос.

    — Велите кому-нибудь отогнать собак!

    — Сейчас.

    — А где нинья Грисельда?

    — На реке.

    Мы с удовольствием оглядывали чистенький двор, усаженный бальзамином, бессмертниками, табаком, маками и другими цветами. В саду манили в тень бананы, шурша резными листьями из-за бамбукового палисадника, окружавшего дом, на коньке которого распустил свой яркий хвост павлин.

    Наконец, в дверях кухни, вытирая руки о подол нижней юбки, показалась старая мулатка.

    — Киш вы! — крикнула она, швыряя скорлупой в копошившихся на грядках кур.— Проходите, нинья Грисельда ушла купаться. Собак не бойтесь, они не кусаются.

    И она занялась своими делами.

    Мы расположились в служившей залой комнате, обстановку которой составляли два гамака, раскладной столик, две скамейки, три сундука и швейная машина «Зингер». Алисия, тяжело дыша, присела отдохнуть на гамак. Вошла Грисельда, босая, с купальным костюмом на плече, с гребенкой в волосах и мылом в тазике из выдолбленной тыквы.

    — Простите, пожалуйста, — сказали мы ей.

    — Ранчо и его хозяйка всегда к вашим услугам. А! И дон Рафаэль здесь! Зачем пожаловали?

    И, выйдя во двор, она фамильярно пожурила его:

    — Беспамятный, опять забыли журнал? Я на вас зла, как ягуар. Не перечьте мне, а то поссоримся.

    Это была смуглая крепкая женщина среднего роста, с круглым лицом и приятными глазами. Она смеялась, показывая широкие белые зубы, и ловким движением руки выжимала воду из волос на расстегнутый корсаж платья. Вернувшись к нам, она спросила:

    — Вам еще не подали кофе?

    — Пожалуйста, не хлопочите...

    — Тьяна, Бастьяна, что же ты?..

    И, сев на гамак рядом с Алисией, Грисельда принялась расспрашивать, настоящие ли бриллианты в ее серьгах и нет ли у нее других для продажи.

    — Если они вам нравятся, сеньора...

    — Я за них дам эту машину.

    — Вечная любительница меняться,—любезно произнес дон Рафо.

    — Нет! Просто мы все распродаем потому, что уезжаем отсюда.

    И с жаром Грисельда принялась рассказывать, что приехал некий Баррера и вербует людей на каучуковые разработки на реке Вичаде.

    — Вот случай поправить наши дела: там дают еду и пять песо 1 [1 Песо — колумбийская денежная единица.] в день. Я так и сказала Франко.

    — А кто такой этот Баррера? — спросил дон Рафо.

    — Нарсисо Баррера, вербовщик, он привез товары и моррокоты 2, [2 Моррокота — золотая монета, равная по стоимости двадцати долларам.] чтобы раздавать их и угощать.

    — И вы верите в эту аферу?

    — Молчали бы уж, дон Рафо! И не вздумайте отговаривать Фиделя. Ему предлагают верные деньги, а он не решается бросить усадьбу. Он больше любит коров, чем жену! А кроме того, мы обвенчаемся в Порэ, потому что до сих пор жили по-граждански.

    Алисия бросила на меня косой взгляд и улыбнулась.

    — Этот переезд может принести убытки, нинья Грисельда.

    — Дон Рафо, кто не рискует, тот всегда в проигрыше. Скажите сами, разве не стоит завербоваться, когда все у нас об этом только и говорят? В Ато Гранде, усадьбе Субьеты, почти никого не осталось. Старик Субьета еле упросил вакеро помочь ему загнать стада. Люди не хотят ничего делать. А по ночам пляшут хоропо!..3 [3 Хоропо — местный танец.] Нет, вы подумайте: среди них Кларита... Я запретила Фиделю оставаться там, а он не слушается. С понедельника уехал. Завтра ждем его.

    — Вы говорите, Баррера привез много товаров? И дешево продает?

    — Да, дон Рафо. Вам не стоит даже развязывать тюки. Все уже накупили всякой всячины. А почему вы не привезли мне модных журналов? Они мне так нужны. Я хочу одеваться по последней моде.

    — Вот, привез один.

    — Ну, спасибо!

    Старая Себастьяна, седая, со сморщенным, точно винная ягода, лицом, дрожащими руками протянула нам несколько чашек горького кофе, которого не могли заставить себя выпить ни Алисия, ни я; дон Рафо пил его с блюдечка. Грисельда поспешила принести темную патоку в кувшине и предложила нам подсластить кофе.

    — Спасибо, сеньора.

    — А эта красавица — ваша жена? Вы — зять дона Рафо?

    — Не зять, а ближе зятя.

    — А вы тоже из Толимы?

    — Я из департамента Толима; Алисия — из Боготы.

    — Она словно на танцы вырядилась! Какая модница! Что за ботинки! А платье какое хорошенькое! Вы его сами скроили?

    — Нет, сеньора. Но я кое-что понимаю в шитье. Я три года училась этому в школе.

    — Вы научите меня? Правда, научите? Я для этого и купила машину. Посмотрите, какие у меня шикарные отрезы. Мне их подарил Баррера, когда приезжал к нам. Тьяне он тоже подарил материю. Где она у тебя, Тьяна?

    — Убрала к себе. Сейчас принесу.

    И старуха вышла.

    Грисельда, в восторге оттого, что Алисия согласилась обучить ее шитью, сняла с пояса ключи и, открыв сундук, показала нам яркие ткани.

    — Да это же обыкновенный сатин!

    — Что вы, дон Рафо, — это чистый шелк. Баррера щедрый. А вот, смотрите, виды фабрик на Вичаде, куда он нас собирается взять. Скажите по совести, разве это не великолепные здания, разве это не шикарные фотографии? Баррера их повсюду раздавал. Смотрите, сколько я их наклеила в сундуке.

    Это были цветные открытки с изображением двухэтажных зданий, расположенных на высоком берегу реки; на верандах домов стояли люди; в небольшой гавани дымили паровые катера.

    — Там живет больше тысячи человек народу, и все зарабатывают по фунту в день. Я буду вести хозяйство в бараках. Подумайте, какие деньги я сразу загребу! Да сколько еще Фидель заработает! Смотрите — вот это каучуковые леса. Баррера правильно говорит: больше такого случая не представится.

    — Жалко, я стара стала, а то бы и я поехала с сынком, — сказала старуха, снова появляясь на пороге. — Вот материя, — прибавила она, развертывая красную бумажную ткань.

    — Ты в ней будешь похожа на горящую головешку.

    — Подумаешь, — ответила старуха, — хуже, когда человек ни на что не похож.

    — Поди, — приказала ей Грисельда, — достань дону Рафо спелых бананов для лошадей. Но сначала скажи Мигелю, чтобы перестал валяться в гамаке, потому что лихорадка у него все равно от этого не пройдет. Пусть вычерпает воду из лодки и осмотрит крючки, не объели ли карибе 1 [1 Карибе — мелкая хищная рыбешка.] наживу. Может, попался багре 2. [2 Багре — большая рыба без чешуи, около метра в длину.] И дай нам чего-нибудь закусить, гости приехали издалека. Пойдемте сюда, нинья Алисия, переоденьтесь с дороги. В этой комнате мы будем жить вдвоем.

    И, остановившись передо мной, она прибавила с плутовским вызовом:

    — Я увожу ее. Вы уже спите врозь?

    Мне было очень жаль дона Рафаэля, потерпевшего неудачу в торговле. Грисельда была права: все уже запаслись товарами.

    Но все же два дня спустя из усадьбы Ато Гранде приехали несколько бледных, тощих людей на взмокших конях, провалившиеся бока которых были прикрыты байетонами. Люди кричали с другого берега, чтобы мы подали лодку, и, решив, что их не слышат, дали залп из винчестеров. Никто не отозвался. Тогда, не спешиваясь, они пустили коней вплавь и переплыли реку, держа на голове свернутые байетоны.

    Всадники подъехали к воротам ранчо. На них были холщовые штаны, рубашки навыпуск и широкополые коричневые шляпы. Большими пальцами босых ног они упирались в стремена.

    — Добрый день... — устало произнесли они. Лай собак заглушал их голоса.

    — Вы чуть нас не убили, такую подняли стрельбу! — вскричала Грисельда.

    — Нам лодку...

    — Еще лодку вам! Здесь не перевоз!..

    — Мы приехали посмотреть товар...

    — Проходите, только оставьте своих кляч здесь. Приезжие спешились и теми же веревками, которые служили уздечками, привязали лошадей к саману 3 [3 Саман — тропическое хвойное дерево.] у ворот и вошли во двор с плащами через плечо. С небрежным видом они присели вокруг кожи; на которой дон Рафо разложил товары.

    — Посмотрите диагональ экстра; вот патентованные ножи; обратите внимание на кожаный пояс с кобурой для револьвера — все высшего качества.

    — Хина есть?

    — Самая лучшая, и порошки от жара.

    — Почем нитки?

    — Десять сентаво 4 [4 Сентаво — мелкая монета, сотая часть песо.] за моток.

    — По пять сентаво отдадите?

    — Берите за девять.

    Они все потрогали, пощупали, прикинули, не произнося почти ни слова. Чтобы узнать, не линяет ли материя, они смачивали пальцы слюной и мяли ткань. Дон Рафаэль с метром в руках все им показывал, без умолку расхваливая каждую вещь. Но им ничего не нравилось.

    — Отдадите за двадцать реалов эту наваху?

    — Берите.

    — Я за пуговицы не дам дороже, чем сказал.

    — Держите.

    — Только чур, впридачу иглу, чтоб было чем пришивать.

    — Получайте.

    Так они купили разных пустяков на два-три песо. Человек с карабином, развязав уголок платка, достал золотую монету:

    — Плачу за всех! Вот вам двадцать долларов. И он звякнул моррокотой о ствол винчестера.

    — Сдача найдется?

    — Почему не берете остальное?

    — При такой цене пришлось бы отдать и винчестер в придачу. Приезжайте к Субьете, увидите, сколько вещей нам подарили.

    — Тогда отправляйтесь с богом!

    Вакеро вскочили на лошадей.

    — Эй, хозяин! — крикнул, возвращаясь, самый подозрительный из них. — Баррера послал нас отнять у тебя товары, и лучше тебе убраться отсюда подобру-поздорову. Тебя предупредили: подальше со своим барахлом! Сейчас мы ничего не взяли потому, что товаров мало и цена дорога!

    — А за что же отнять? — спросил дон Рафо.

    — За конкуренцию!

    — Ты думаешь, несчастный, что за этого старика некому заступиться? — воскликнул я, хватаясь за нож.

    Женщины громко закричали.

    — Смотри, — показал всадник на свою голову. — Выше шляпы надо мной никого нет. Как земля ни велика, она всегда останется у меня под ногами. Я с вами не связываюсь. А если угодно — и на вас управа найдется.

    Пришпорив жеребца, он бросил мне в лицо купленные вещи и ускакал с товарищами в степь.

    Этим вечером, около десяти часов, вернулся домой Франко. Лодка бесшумно скользила по глубокой реке, но псы почуяли ее, и в доме поднялась суматоха.

    — Это Фидель, это Фидель, — говорила Грисельда, натыкаясь на наши гамаки. Она вышла во двор в одной рубашке, закутавшись с головой в темную шаль; дон Рафаэль следовал за ней.

    Алисия тревожно окликнула меня в потемках из соседней комнаты:

    — Артуро, слышишь? Кто-то приехал!

    — Да, но ты не беспокойся, лежи. Это хозяин. Во фланелевой рубашке и с непокрытой головой я вышел во двор. Под бананами с зажженным факелом прошла группа людей. Послышался звон цепи причалившей лодки, из которой выскочили два вооруженных человека.

    — Что здесь случилось? — сказал один из них, обнимая Грисельду.

    — Ничего, ничего! Почему ты вернулся в такое время?

    — Кто остановился у нас?

    — Дон Рафаэль и его знакомые: мужчина и женщина.

    Франко и дон Рафо дружески обнялись и вместе с другими вошли в кухню.

    — Я очень беспокоился: сегодня вечером я вернулся в Ато Гранде со стадом и узнал, что Баррера посылал сюда людей. Мне не дали уехать на лошади, но, как только началась попойка, я взял лодку и — был таков. Зачем приезжали эти разбойники?

    — Отнять у меня галантерею,— скромно ответил дои Рафо.

    — И чем кончилось дело, Грисельда?

    — Ничем, но могла завязаться драка, потому что приезжий полез на них с ножом. Ужас! Мы так кричали!.. Проходи в дом, — прибавила хозяйка, бледная, дрожащая,— и пока согреют кофе, вынеси свой гамак на террасу: в комнате со мной спит сеньора.

    — Ничего не придумывайте, мы с Алисией уйдем под навес,— произнес я, выходя на террасу.

    — Вы здесь не хозяин, — ответила Грисельда, — Познакомьтесь, это мой муж.

    — Ваш покорный слуга, — отвечал тот, обнимая меня. — Можете на меня положиться. Для меня достаточно, что вы друг дона Рафаэля.

    — А если бы ты видел, с какой он женщиной приехал! Румяная, как мерей! 1 [1 Мерей —тропический грушевидный плод.] А руки — только шелк кроить. Она научит меня всем модам.

    — Можете распоряжаться вашими новыми слугами, — повторил Франко.

    Он был худ и бледен, среднего роста, немного выше меня. Его фамилия соответствовала его характеру 2; [2 Франко — по-испански откровенный.] лицо и слова его были, впрочем, не так красноречивы, как сердце. Благородные черты лица, правильное произношение и манера подавать руку указывали на хорошее воспитание и обличали в нем человека, не выросшего в пампе, а пришедшего в нее.

    — Вы уроженец Антиокии?

    — Да, сеньор. Я некоторое время учился в Боготе, поступил потом в армию; меня назначили в гарнизон Арауки, но я дезертировал после ссоры с капитаном. Оттуда я и приехал с Грисельдой, расчистил усадьбу и теперь не оставлю это ранчо ни за что на свете. — И он повторил: — Ни за что на свете!

    Грисельда сделала кислую гримасу, но промолчала. Под предлогом, что ей нужно одеться, — она выбежала встречать мужа полураздетой, — она ушла к себе, загораживая ладонью колеблющийся огонек свечи.

    Больше она не возвращалась.

    А тем временем старая Тьяна разожгла сложенный из трех камней очаг, над которым висел на проволоке котел. В теплом мерцании света мы сели в кружок на корни бамбука и черепа кайманов, служившие сиденьями. Приехавший с Франко мулат дружелюбно оглядывал меня, положив на голые колени двустволку. Одежда на нем промокла, он засучил штаны и выжимал из них воду на мускулистые икры. Звали его Антонио Корреа. Это был сын Себастьяны; спина мулата была так широка и так крепка была его грудь, что он походил на туземного идола.

    — Мама,— сказал он, почесывая голову, — какой это смутьян распустил в поместье у Субьеты слух насчет товаров дона Рафо?

    — В этом ничего нет худого. Без рекламы — плохая торговля.

    — Да, но зачем он ездил туда ночью, когда приехали гости?

    — Я почем знаю! Наверно, нинья Грисельда посылала.

    На этот раз Франко сделал гримасу. После короткого молчания он спросил:

    — А сколько раз сюда приезжал Баррера, мулатка?

    — Я не считала. Мое дело — кухня.

    Выпив кофе и осведомившись у дона Рафо о наших дорожных приключениях, Франко спросил Себастьяну, возвращаясь к своим обычным домашним заботам:

    — А что делают Мигель и Хесус? Свиней в хлев загнали? Ворота у корралей починили? Сколько коров дают молоко?

    — Только две с большими телятами. Остальных нинья Грисельда распорядилась выпустить: уже появились москиты и насмерть заедают телят.

    — А где же эти лодыри?

    — У Мигеля жар. Не знаю, чем и лечить его: я сорвала пять верхних листьев боррахи 1, [1 Борраха — огуречная трава.] — если снизу срывать, от них тошнит. Сварила настой, а Мигель не пьет. Он собирается уехать на каучуковые разработки. Все играет в карты с Хесусом, а этот тоже только и думает, как бы уйти!

    — Так пусть убираются сию же минуту в лодке Субьеты и больше не возвращаются. Я не потерплю у себя на ранчо ни сплетников, ни соглядатаев. Пойди в каней 2 [2 Каней — большая хижина без стен, с крышей из пальмовых листьев.] и скажи, что я их рассчитал и что ни они мне ничего не должны, ни я им.

    Когда Себастьяна вышла, дон Рафаэль осведомился о положении дел в поместье Субьеты:

    — Правда, что у него дела совсем плохи?

    — Да, Баррера все перевернул вверх дном,— ни тени того, что было прежде. Жить там стало немыслимо. Лучше б уж сразу сожгли усадьбу.

    Потом Фидель рассказал, что все работы в Ато Гранде прекратились: вакеро, собираясь группами в назначенном месте в степи, покупают тайком спирт у агентов Барреры и пьянствуют. Напившись, одни сами лезут на рога быкам, и те убивают их, другие, пытаясь повалить быка, запутываются в аркане и получают смертельные раны, остальные продолжают бражничать с Кларитой или загоняют верховых лошадей, устраивая скачки и делая ставки на наездников. И нет никого, кто бы навел порядок и вернул все в прежний вид. В расчете на близкий отъезд на каучуковые разработки, никто не желает ничего делать и уже считает себя богачом. Вместо объезженных лошадей остались одни неуки, вместо вакеро—гуляки, а хозяин поместья, старик Субьета, пьяница и подагрик, знать ничего не хочет и валяется в гамаке. Баррера обыгрывает его в кости, Кларита спаивает его, а пеоны вербовщика режут по пяти голов скота в день, бракуя тех, которые при свежевании оказываются слишком тощими.

    И в довершение всего индейцы с берегов Гуанапало, истребляющие сотни голов скота своими стрелами, захватили ранчо Атико, увели женщин и перебили мужчин. Хорошо еще, что степной пожар преградила река, но зарево на другом берегу полыхало еще много ночей.

    — А что вы думаете делать со своим ранчо? — спросил я Фиделя.

    — Оборонять его! Десять порядочных всадников с ружьями, и в живых не останется ни одного индейца.

    В этот момент вернулась Себастьяна.

    — Они уезжают.

    — Как бы они не прихватили мою гитару, мама!

    — А передать ничего не надо?

    — Пусть передадут старому Субьете, чтобы не ждал меня; я буду пасти его скот, если он даст мне хороших вакеро.

    Мы вышли во двор следом за мулаткой. Ночь была темная; начало накрапывать. Франко провел нас в залу и растянулся на гамаке. Отчалившие от берега Мигель и Хесус запели дуэтом:

    Сердце, неуком не будь;

    Научись быть кротким с милой,

    Если любит — полюби,

    А не любит — не насилуй.

    Удары весел по воде и шум внезапно усилившегося дождя заглушили звуки песни.

    Спалось мне плохо. Заснуть я смог лишь после первых петухов. Мне снилось, что Алисия идет одна унылой степью, направляясь в зловещее место, где ее ждет какой-то человек, возможно Баррера. Прячась в траве, я крадусь за ней с двустволкой наперевес, но каждый раз, когда я навожу ружье на обольстителя, оно превращается в моих руках в застывшую, холодную змею. Дон Рафо машет шляпой из-за ограды корраля и кричит: «Вернись! Все равно дела не поправишь!»

    Видел я затем, как Грисельда, одетая в золото, сидит в неведомой стране на вершине скалы, у подножья которой вытекает белый ручеек каучукового сока. Толпы людей, припав к земле, пьют этот сок. Франко, стоя на помосте из скрещенных ружей, обращается к жаждущим со словами: «Несчастные, за этой сельвой начинается потустороннее!» У каждого дерева умирает человек, и я подбираю черепа, чтобы увезти их на барке по безмолвной темной реке.

    И опять я видел Алисию, растрепанную и обнаженную, убегающую от меня сквозь заросли темного леса, освещенного гигантскими светляками. Я нес в руках топорик, у пояса был привешен металлический сосуд. Я остановился перед араукарией с темными цветами, похожей на каучуковое дерево, и надрубил ее кору, чтобы собрать сок. «Зачем ты губишь меня? — зашептало растение слабеющим голосом.— Я твоя Алисия, меня превратили в лиану».

    Дрожа, весь в поту, я проснулся около девяти часов утра. Небо после дождя сверкало синевой, как вымытое. Легкий ветерок смягчал зной.

    — Идите завтракать,— пробормотала мулатка.— Дон Рафо с мужчинами уехал, а женщины купаются.

    Пока я завтракал, она села на пол и принялась поправлять зубами цепочку от ладанки, висевшей у нее на шее.

    — Я ношу эту ладанку, потому что она чудотворная. Не знаю, возьмет меня Антонио или нет. Но если он бросит меня одну, я положу ему в кофе сердце тукана. Он может уйти далеко, в другие земли, но, где бы он ни услышал эту птицу, он загрустит и захочет вернуться, потому что мое заклятие заставит его тосковать по родине, по ранчо и по близким людям, и если он не вернется, то умрет с горя. А может, отдам эту ладанку сыну, она пригодится ему в дороге.

    — Разве Антонио тоже собирается на Вичаду?

    — Кто знает! Франко не хочет расстаться с насиженным местом, а жена его только и думает о переезде. Антонио сделает, как захочет хозяин.

    — А почему ушли работники?

    — Хозяин прогнал их. Он догадлив, В день вашего приезда Хесус ночью отправился в поместье Субьеты к Баррере — предупредить его, что в Мапорите чужие. Вот и все. Но хозяин догадался, в чем дело, и рассчитал Хесуса.

    — А Баррера часто бывает здесь?

    — Не знаю. Может быть, встречается с Грисельдой на реке; она иногда выезжает на лодке, будто для рыбной ловли. Баррера — получше мужа; он много чего сулит. Но муж — человек вспыльчивый, и она боится его после того, что произошло в Арауке. Ему наговорили, что капитан волочился за Грисельдой, он застал его с ней и убил двумя ударами ножа...

    В этот момент, прерывая наш разговор, подошли, оживленно беседуя, Алисия, Грисельда и элегантный мужчина в высоких сапогах, белом костюме и серой фетровой шляпе.

    — Это сеньор Баррера. Познакомьтесь.

    — Кабальеро, — произнес тот, раскланиваясь, — я вдвойне счастлив: неожиданный случай привел меня к ногам супруга, достойного такой прекрасной жены. И, не дожидаясь другого повода, он поцеловал руку Алисии. Затем, здороваясь со мной, льстиво прибавил:

    — Хвала руке, написавшей такие прекрасные стихи! Я наслаждался ими в Бразилии, и они вызывали у меня тоску по отчизне, потому что поэты обладают даром крепко привязывать к родине ее детей, рассеянных жизнью по чужим странам. Судьба балует меня, но я даже не смел мечтать лично выразить вам свое искреннее преклонение.

    Хоть я заранее был настроен против этого человека, признаюсь, что лесть оказала свое действие и ослабела недовольство, вызванное его ухаживанием за Алисией.

    Он просил извинения, что входит в залу в простых сапогах, и, справившись о здоровье хозяина дома, пригласил меня выпить стаканчик виски. Я уже заметил, что Грисельда держит в руках бутылку.

    Когда Себастьяна расставила на грубо сколоченном столике стаканчики и Баррера наклонился наполнить их, я заметил, что на поясе у него висит никелированный револьвер и что бутылка уже почата.

    Алисия, поглядывая на меня, не решалась пить.

    — Еще рюмочку, сеньора, вы уже убедились, что это — сладкий ликер.

    — Как! — вскричал я, нахмурясь. — Ты тоже пила?

    — Сеньор Баррера так настаивал... И он подарил мне флакон духов, — пролепетала она, доставая из корзинки спрятанные там духи.

    — Этот скромный подарок... Извините, пожалуйста, я нарочно захватил его...

    — Не для моей жены. Это, верно, для Грисельды! Или вы все трое уже знакомы?

    — Ничего подобного, синьор Кова. Судьба не была настолько благосклонна ко мне.

    Алисия и Грисельда покраснели.

    — Я узнал о вашем присутствии здесь, — продолжал Баррера, — от тех двух парней, которые вчера вечером приехали в Ато Гранде. Я был несказанно огорчен, что шестеро всадников — без сомнения грабители — хотели отнять товары, якобы по моему приказу, и, как только рассвело, я отправился сюда выразить мое негодование по поводу гнусного покушения. Это вино, эти духи — скромные подарки человека, которому нечего предложить, кроме своего сердца, должны были подтвердить мою искреннюю привязанность к хозяевам дома.

    — Алисия, сейчас же отдай духи Грисельде.

    — А разве вы наравне с нами не хозяева этого ранчо? — обиженно процедила Грисельда.

    — Я тоже так считаю, ведь где бы вы ни находились, ваше обаяние делает вас хозяевами всего окружающего, — поддакивал ей Баррера.

    Его не смутило враждебное выражение моего лица, но он переменил тему разговора.

    В Касанаре, сказал он, происходят такие вещи, что страшно подумать, во что превратился этот благословенный край, колыбель гостеприимства, честности и трудолюбия. Здесь невозможно стало жить: беженцы из Венесуэлы все разорили, как саранча. Сам он натерпелся горя с добровольцами, которые упрашивали взять их на Вичаду. Многие из них выдавали себя за политических эмигрантов, а оказались просто уголовными преступниками, беглыми каторжниками. И нельзя было наотрез отказать им — они могли отомстить. К этому разряду безусловно принадлежат и те, кто пытался ограбить дона Рафаэля. Никакими деньгами администрация каучуковых разработок на Вичаде не сможет возместить причиненных ему неприятностей! Правда, его, Барреру, очень ценят и уважают, и было бы черной неблагодарностью с его стороны жаловаться на компанию. Недавно он ездил с большим грузом каучука в Бразилию, где проживают главные акционеры компании, и те упрашивали его взять на себя управление разработками. Но он отказался, ссылаясь на недостаток способностей. Ах, если бы он мог предугадать тогда, что в эту пустыню попаду я. Вот если бы я рекомендовал ему подходящего человека, он с гордостью предложил бы его кандидатуру компании, и если бы этот кандидат согласился поехать с ним, то мог бы рассчитывать на назначение...

    — Сеньор Баррера, — прервал я его, — я никогда не предполагал, что на Вичаде существуют такие крупные предприятия, как ваше.

    — Не мое оно, не мое! Я скромный служащий, которому платят две тысячи фунтов в год, не считая представительских расходов.

    Он нагло впился в меня льстивыми глазами, затем вытер лицо шелковым платком, погладил узел галстука и распрощался, несколько раз попросив передать отсутствующим мужчинам привет и его возмущение налетом грабителей; Он рассчитывал, по его словам, скоро приехать опять, чтобы извиниться лично.

    Грисельда проводила его до речки и задержалась там дольше, чем требует простое прощанье.

    — Откуда появился этот тип? — напустился я на Алисию, когда мы остались одни.

    — Он приехал на лошади тем берегом, и Грисельда перевезла его в лодке.

    — Ты была раньше знакома с ним?

    — Нет.

    — Он нравится тебе?

    — Нет.

    — Ты принимаешь от него эти духи?

    — Нет.

    — Отлично! Отлично!

    И, выхватив флакон из кармана ее передника, я с яростью бросил его о камни прямо к ногам возвращавшейся Грисельды.

    — Вы с ума сошли! Вы с ума сошли!

    Алисия, обиженная и недоумевающая, открыла машину и принялась шить. Временами слышались только жужжанье колеса и болтовня попугая на жердочке.

    Грисельда, понимая, что не следует оставлять нас одних, сказала, лукаво улыбаясь:

    — Этот Баррера, если ему что взбредет в голову, обязательно добьется своего. Теперь ему загорелось раздобыть изумруды, и он глаз не сводит с моих серег. Он готов вырвать их у меня из ушей!

    — Как бы он не унес их вместе с хозяйкой, — добавил я, громко рассмеявшись. И я ушел в корраль, не слушая взволнованно кричавшую мне вслед Грисельду:

    — Очень хорошо, что уходите. Все равно вы не правы. Забравшись на изгородь, я дал волю своей злобе. Солнце палило нестерпимо. Вдруг вдали, над пальмовой рощей, я заметил густую колеблющуюся тучу пыли и вскоре на фоне леса разглядел силуэт всадника, который скакал во весь опор по степи, изгибаясь в седле и размахивая арканом. Пампа гудела от конского топота. Через некоторое время на равнину выехали другие всадники, а затем я разглядел табун, от которого то и дело отбегали молодые кобылицы, игриво брыкаясь и становясь на дыбы. Я уже явственно различал голоса всадников, просивших открыть ворота, и не успел я снять засов, как табун с громким фырканьем и ржаньем устремился в корраль.

    Франко, дон Рафаэль и мулат Корреа соскочили с храпящих взмыленных коней, которые остановились у изгороди и принялись тереться об нее головами.

    — Что же вы не взяли меня с собой?

    — Кто встает с зарей, причащается дважды. Еще успеете научиться бросать аркан.

    Пока мужчины запирали ворота загонов, закладывая их толстыми жердями, прибежали Алисия и Грисельда. Они принялись разглядывать через просветы частокола шумный табун, сбившийся у ограды корраля. Алисия, держа в руках шитье, вслух выражала свой восторг лошадьми, их лоснящимися боками, развевающимися по ветру гривами и звонким цокотом копыт. «Это моя! Нет, эта — всех красивей! Смотрите, как она встает на дыбы!» Кони дико ржали, порывисто дыша и вздымая пыль. Казалось, самый воздух был насыщен радостью жизни и ощущением грубой силы.

    Корреа был счастлив.

    — Поймали голубчика! Вон этого черного, гривастого с белыми бабками. И на него нашлась управа; лучше бы ему не родиться. Все мулаты боятся его, как огня, а вот посмотрите, сбросит он сына моей матери?

    — Что ты собираешься делать, проклятый? — проворчала старуха. — Это тебе не мать, а лошадь.

    Воодушевленный нашим вниманием, мулат заявил, обращаясь к Алисии:

    — Эту затею я посвящаю вам. Как позавтракаете, так я и двинусь.

    Почувствовав запах пролитых на землю духов, он сказал, раздувая ноздри:

    — А... Женщиной пахнет, женщиной пахнет!

    Сам мулат отказался от завтрака. Он сунул в рот горсть печеных бананов, оторвал кусок мяса и промочил глотку крепким кофе. Затем под ворчанье Себастьяны он вышел во двор с седлом на плече.

    Мы тоже поспешили с завтраком: новизна предстоящего зрелища волновала нас. Алисия мысленно молилась за Антонио.

    — Хозяева, — плакала старуха, — не дайте этому зверю убить моего курчавого.

    Мы достали сыромятные ремни и короткие путы из крепкого сизалевого каната.

    Жеребец увертывался от аркана, прячась среди метавшегося по карралю табуна. Франко приказал открыть ворота соседнего загона и отделить кобыл. Когда конь остался один, он бросился к изгороди, но мулат накинул на него аркан. Жеребец делал отчаянные прыжки, стараясь сбросить с опозоренной шеи петлю. Он задыхался, гневно храпел, всхлипывал, пока в изнеможении не рухнул на землю вверх копытами.

    Франко сел на повергнутого коня и, схватив за уши, оттянул его гордую голову назад, а мулат надел путы и подвязал к репице хвоста веревку. Так они усмиряли его и, вместо того чтобы вести под уздцы, тянули за хвост, пока несчастный конь, упиравшийся в землю, не оказался за пределами корраля. Там на него надели шоры, и седло впервые сжало бока непокорного скакуна.

    Из корраля тем временем выпустили беспокойный косяк кобылиц, и они с громким ржаньем разбежались по степи; жеребец, обернувшись к равнине, пугливо и злобно дрожал.

    Когда с коня снимали путы, всадник крикнул:

    — Мама, дай ладанку!

    Франко и дон Рафаэль велели оседлать лошадей и для себя, но мулат попросил пока не мешать ему.

    — Поезжайте следом, и если конь вздумает упасть на спину, накиньте на него аркан, чтобы он не придавил меня.

    Себастьяна завопила. Антонио надел ладанку на шею, перекрестился и быстрым движением сорвал с коня шоры.

    Ни дикий мул, в ужасе старающийся сбросить с себя впившегося ему в затылок ягуара, ни яростно ревущий бык, кружащийся по арене с воткнутыми в хребет бандерильями, ни морская корова, почувствовавшая гарпун, не проявили бы той ярости, с какой жеребец ощутил первый удар хлыста. Он рванулся с диким ржанием, сотрясая землю ударами своих копыт; мы с замиранием сердца, следили за Корреа, а Фидель и дон Рафо не отставали от него, размахивая плащами. Конь, с приросшим к седлу всадником, то отчаянно брыкаясь, то поднимаясь на дыбы, описывал большие круги, а потом, подобно кентавру, вихрем унесся в степь, и мы едва могли различить вдалеке белую рубаху мулата.

    Всадники вернулись к вечеру. Пальмы приветствовали их, качая кронами.

    Жеребец пришел разбитым, взмыленным, покорным, не чувствуя ни хлыста, ни шпор. Не пользуясь шорами, его расседлали, стреножили, и он неподвижно замер у раскрытых ворот корраля.

    Мы радостно обнимали Корреа.

    — Что вы скажете о моем увальне? — гордо повторяла Себастьяна.

    — Я ему всем обязан, — произнес Франко, обращаясь ко мне. — Это его выдумка — устроить для нас лучшее развлечение в Касанаре. Мы как раз в эти дни загоняли лошадей Субьеты и поймали этого жеребца. Он был мой, а теперь он ваш. Как его объезжали, вы видели сами.

    Ночью, при свете полной луны, король пампы, опозоренный и обессиленный, жалобным ржаньем простился со своим могуществом.

    Признаюсь, к стыду своему, что на этой неделе я поступил дурно. Я начал ухаживать за Грисельдой и имел скандальный успех.

    В те дни, когда Алисию трясла лихорадка, я был как нельзя более нежен и внимателен к ней, но теперь, спрашивая свою совесть, я понимаю, что мне доставляло не меньшее удовольствие встречаться с хозяйкой, ухаживая за больной, чем заботиться об Алисии.

    Раз Грисельда проходила мимо моего гамака, и я, заигрывая, схватил ее за передник. Она замахнулась на меня, словно собираясь дать мне пощечину, но, убедившись, что Алисия спит, принялась щекотать меня:

    — Бесстыдник, я знала, что нравлюсь тебе.

    Грисельда наклонилась к моей груди. Серьги, свесившись вперед, ударились о ее щеки.

    — Это те самые изумруды, которых добивается Баррера?

    — Да, но я отдам их тебе.

    — А как мне их снять?

    — Вот так, — ответила она, укусив меня за ухо, и убежала, давясь от смеха. Но через несколько минут вернулась, приложив палец к губам.

    — Только, чтобы муж не знал. И твоя жена тоже.

    Однако честность охладила мою кровь, и я с рыцарской стойкостью прогнал искушение. Как мог я, бежавший от всех соблазнов, обесчестить друга, соблазнив его жену, которая была для меня всего лишь женщиной, самой обыкновенной женщиной? Но в первую очередь мое решение было продиктовано сознанием, что Алисия обходилась со мной теперь уже не просто с безразличием, а с плохо скрываемой пренебрежительностью. С тех пор я вновь почувствовал себя влюбленным в нее и начал ее идеализировать.

    Мне казалось теперь, что раньше я был близорук и видел свою подругу совсем не такой, как она есть. Верно, она не красавица, но, когда она проходит мимо мужчин, они улыбаются ей. Меня пленяло в ней больше всего очарование ее грустного, почти презрительного взгляда и приобретенная; ценою несчастья, печальная задумчивость. В ее застенчивых устах голос приобретал воркующую мягкость, красноречивую выразительность, а длинные ресницы резко оттеняли ее похожие на темный миндаль глаза. Солнце окрасило ее лицо легким загаром, и родинки на щеках стали менее заметны. Слегка пополневшая, она все же казалась мне выше ростом.

    Когда я познакомился с Алисией, она производила на меня впечатление увлекающейся, легкомысленной девушки. Теперь ее украшал ореол собственного достоинства и строгости, сознания близкого материнства. Однажды я навел ее на разговор об этом, но она ответила с досадой:

    — И тебе не стыдно?

    Одетая в светлое простое со скромным вырезом платье, небрежно причесанная, она выглядела еще милее. В ее волосах шелковая голубая лента напоминала большую живую бабочку. Когда Алисия садилась шить, я растягивался на соседнем гамаке и, притворяясь, будто занят своими мыслями, украдкой следил за ней. Холодность ее обращения настолько выводила меня из себя, что я раздраженно спрашивал подчас:

    — Разве ты не слышишь, что я к тебе обращаюсь? Стремясь разгадать причину ее замкнутости, я пришел к мысли, что она ревнует, и слегка намекнул ей на Грисельду, с которой она почти не разлучалась, даже плакала вместе с ней.

    — Что тебе обо мне говорит хозяйка?

    — Что ты хуже Барреры.

    — Как? В каком смысле?

    — Не знаю.

    Эти слова окончательно спасли честь Франко: с этой минуты я возненавидел Грисельду.

    — Хуже, потому что я не ухаживаю за ней?

    — Не знаю.

    — А если бы ухаживал?

    — Спроси свое сердце.

    — Алисия, ты что-нибудь заметила?

    — Какой наивный! Так все в тебя и влюбляются? Во мне заговорила уязвленная гордость, я засучил рукав и крикнул Алисии в лицо:

    — Глупая, спроси, чьи это укусы?

    На пороге появился дон Рафо.

    Он приехал из Ато Гранде, куда отправился утром продавать лошадей. Сопровождавшие его Франко и Грисельда остались у Субьеты и должны были вернуться к вечеру. Воспользовавшись лодкой, дон Рафо уехал оттуда раньше, чтобы посоветоваться со мной о крупной сделке и получить мое согласие на нее. Старик Субьета давал нам взаимообразно тысячу или больше быков по низкой цене, при условии, что мы сами поймаем их, но требовал гарантии, и Франко, пойдя на риск, предложил в качестве залога свое ранчо. Нам представлялся выгодный случай объединить наши капиталы: прибыль получалась огромная. Я радостно ответил дону Рафо:

    — Я на все согласен. — И, сжимая Алисию в объятиях, воскликнул: — Эти деньги будут твоими!

    — В счет своей доли,— сказал дон Рафо, — я дам лошадей и помчусь в Арауку требовать уплаты долга. Собрать я смогу около тысячи песо, и этой суммы хватит на покрытие части расходов по поимке быков. Франко в качестве залога дает Мапориту, и старик согласится на сделку с ним, потому что без Фиделя он как без рук, особенно теперь, когда вакеро безобразничают и все его хозяйство разваливается.

    — У меня тридцать фунтов в кармане. Вот они! Вот они! Я только немного оставлю на расходы Алисии и на оплату нашей жизни в этом доме.

    — Отлично! Я уеду через три дня и вернусь к вам в середине будущего месяца, до больших дождей — ведь скоро зима. В конце нюня мы с гуртом скота будем в Вильявисенсио. А потом — в Боготу, в Боготу!

    Когда Алисия и дон Рафаэль вышли во двор, моя фантазия расправила крылья.

    Я снова видел себя среди университетских товарищей: я рассказываю им наши похождения в Касанаре, преувеличивая свое неожиданное богатство, товарищи поздравляют меня, удивляются и завидуют. Я приглашаю их к себе на обед — тогда у меня уже будет собственный дом, и мой рабочий кабинет будет выходить окнами в сад. Там я собираю друзей и читаю им свои новые стихи. Алисия часто выходит из комнаты, чтобы укачивать плачущего сына, которого мы назовем Рафаэлем в честь нашего постоянного спутника дона Рафо.

    Семья моя осуществит заветную мечту и переедет в столицу; хотя строгость семейных нравов и заставит родителей отречься от меня, я все же буду присылать к ним по праздникам кормилицу с ребенком. Сначала они откажутся принимать его, но потом любопытные сестры возьмут племянника на руки и воскликнут: «Смотрите, это — вылитый Артуро!» Мать, обливаясь слезами, будет радостно нянчиться с ним, приглашая отца посмотреть на внука; но непреклонный старик, дрожа от волнения, запрется в своем кабинете,

    Мало-помалу литературные успехи завоюют мне прощение. Мать будет твердить, что надо пожалеть меня. Я получу университетский диплом — и все забудется. Даже знакомые девушки, заинтригованные моими приключениями, снисходительно отнесутся к моему прошлому: «Ах, уж этот Артуро!..»

    — Идите сюда, мечтатель, — позвал меня дон Рафо, — разопьем последнюю бутылку бренди из моего багажа. Выпьем втроем за удачу и любовь.

    Слепцы! Мы должны были пить за горе и смерть!

    Мысль о богатстве превратилась в эти дни в навязчивую идею и так сильно овладела мной, что я уже считал себя крупным богачом, приехавшим в льяносы, чтобы развернуть там широкую финансовую деятельность. Даже в тоне Алисии я чувствовал беззаботность человека, уверенного в обеспеченном будущем. Правда, она продолжала быть такой же замкнутой, скрытной, но я тешил себя мыслью, что это капризы богатой женщины.

    Когда Фидель сообщил мне, что в сделку с Субьетой внесены выгодные для нас изменения, я нисколько этому не удивился. Мне казалось, что управляющий докладывает об успешном выполнении моих приказов.

    — Это верное дело, Франко. Ну, а если оно прогорит, у меня найдется, чем возместить вам убытки.

    Тут Фидель впервые поинтересовался, с какой целью я приехал в пампу. Предполагая, что дон Рафо успел проговориться, я уклончиво сказал:

    — Разве вам не говорил об этом дон Рафаэль? — и после отрицательного ответа добавил: — Простая прихоть! Мне хочется побывать в Арауке, спуститься по Ориноко, а затем отправиться в Европу. Но Алисия так плохо себя чувствует, что я не знаю, как быть. К тому же эта затея мне по душе. Надо чем-нибудь заняться.

    — Мне неприятно, что эта невежда Грисельда превращает вашу супругу в портниху.

    — Не беспокойтесь. Алисия находит развлечение в том, что применяет полученные в школе знания. Дома она занимается рисованием, музыкой, вышивает, вяжет...

    — Разрешите мои сомнения: это вы дали лошадей дону Рафо?

    — Вы сами знаете, как я его уважаю! У меня украли лучшую из них, с седлом и всем багажом.

    — Да, дон Рафо мне рассказывал... Но у вас осталось несколько хороших коней.

    — Неплохие... Мы оставили их себе.

    — Они, конечно, понравятся старику Субьете. Нам просто чудом удалось сторговаться с таким недоверчивым человеком, как он! Субьета предложил нам эту сделку, вероятно, чтобы натянуть нос Баррере. Старик никогда еще не продавал столько скота. Он обычно отвечал покупателям: «Мне нечего продавать! У меня всего остался с десяток голов!» Стараясь разжечь алчность Субьеты, они вручали ему, будто на хранение, деньги, предназначенные для уплаты за скот, рассчитывая, что он не даст ускользнуть золоту из своих рук. Однажды подобную тактику применил гуртовщик из Согамосо, человек бывалый и опытный торговец. Чтобы завоевать расположение старика, он пьянствовал с ним несколько дней. Когда они начали отбирать быков, Субьета расстелил за корралем плащ, развязал кошелек покупателя и сказал: «За каждого бычка, который выйдет из загона, клади сюда монету, я не умею считать». Кошелек вскоре опустел, и гуртовщик взмолился: «Мне не хватает денег! Поверьте мне остаток быков в долг!» Субьета ухмыльнулся:

    «Не вам не хватает денег, приятель, а у меня слишком много скота!» И, подобрав с земли плащ, с непреклонным видом отправился домой.

    Я выслушал эту историю и самодовольно похлопал Франко по плечу.

    — Фидель, — сказал я ему, — не удивляйся, старик знает, что делает! Он слышал обо мне и...

    — Почему ты так переменился, ветреник?

    — Вы со мною уже на ты, нинья Грисельда?

    — Смотрите, как он заважничал после сделки с Субьетой! Хочешь золота — поезжай на Вичаду да возьми меня с собой. Я тоже хочу поехать туда.

    Грисельда обняла меня, но я отстранил ее локтем. Она удивленно отшатнулась:

    — Я знаю, в чем дело: ты боишься моего мужа.

    — Вы мне противны!

    — Неблагодарный! Нинья Алисия ничего не знает. Она только говорит, чтобы я не верила тебе.

    — Что? Что вы сказали?

    — Что степняк — простак, а горец — врать мастак!

    Побледнев от гнева, я вбежал в залу.

    — Алисия, мне не нравится твоя близкая дружба с Грисельдой! Ее вульгарность может передаться тебе. Не смей больше спать в ее комнате.

    — Хочешь, чтобы я оставила тебя наедине с ней? Ты не стыдишься даже хозяина дома?

    — Истеричка! Опять твоя глупая ревность?

    Алисия расплакалась, а я ушел в каней. Старая Тьяна латала рубашку мулата, а тот, дожидаясь, растянулся нагой по пояс на бычьей шкуре.

    — Отдохни на гамаке, белый. Жара смертная. Напрасно старался я уснуть. Мне мешало клохтанье курицы, копошившейся у плетня, в то время как ее товарки, разинув клювы, отдыхали в тени, равнодушные к ухаживаньям петуха, вертевшегося вокруг них с распушенными крыльями.

    — Не дают вам спать, проклятые!

    — Где твоя родина, мулатка? — спросил я.

    — Где я сама, там и родина.

    — Ты уроженка Колумбии?

    — Я из льяносов, с Манаре. Говорят, я из Краво, а я не из Краво; говорят, я из Пауто, а я и не из Пауто. Моя родина — все эти степи! Зачем мне другая родина, когда степь так красива и так широка! Знаешь поговорку: «Где твой бог? — Где солнце всходит».

    — А кто твой отец? — спросил я Антонио.

    — Про то мать знает.

    — Не все ли равно, раз ты родился, сынок!

    Невольно улыбнувшись, я спросил:

    — Ты собираешься на Вичаду, мулат?

    — Я было собирался, да хозяин узнал, и мне влетело. А потом, говорят, там одни леса, верхом не проехать. На что мне леса! Я, как быки, люблю только степи да свободу.

    — В лесах одним индейцам жить, — прибавила старуха.

    — Этим голышам саванны тоже по нраву; сколько вреда они причиняют христианам! Быка арканом им не поймать! Для этого нужен хороший и резвый конь. Так эти дьяволы догоняют быков на бегу в голой степи и одному за другим подрезают поджилки, раз — и готово! Сорок быков в день зарежут, а съедят одного; остальные достаются коршунам и стервятникам. И людей не милуют: к покойному Хаспе они подкрались в лесу, окружили его в одну минуту вместе с лошадью и зарезали. Мы кричали на них, но это не помогло. Как на грех, мы были безоружны, а их было человек двадцать, и они засыпали нас стрелами.

    Старуха, завязав потуже платок на голове, вмешалась в разговор:

    — Хаспе сам был виноват, он преследовал индейцев со своими вакеро и собаками. После облавы он разводил костер и делал вид, будто поджаривает и ест индейцев, чтобы это видели те, кто не попался к нему в руки, да дозорные на верхушках пальм.

    — Так ведь, мама, индейцы убили всю его семью, а властей здесь нет, и каждому приходится выкручиваться самому. В Атико они всех христиан перерезали, до сих пор там головешки тлеют. Надо собраться как-нибудь, белый, и устроить на них облаву.

    — Что ты? Охоту, как на диких зверей? Это бесчеловечно!

    — Тогда, если вы их не зарежете, они вас зарежут.

    — Не перечь ему, мулат, тоже мне мудрец выискался! Белый поученей тебя. Спроси лучше, жует ли он табак, и угости его.

    — Нет, табак я не жую. Спасибо.

    — Ну вот, и починила твои лохмотья,— сказала старуха, встряхнув рубашку,—рви их теперь на здоровье в лесу. А венгавенгу достал? Сколько раз тебя просили!

    — Угости кофе, достану.

    — Что это за венгавенга?

    — Хозяйка просила. Это кора одного дерева, из нее делают приворотное зелье.

    Мне случалось переживать тяжелые нервные кризисы, когда казалось, что разум пытается существовать отдельно от мозга. И хотя физически я был совершенно здоров, мой хронический недуг — привычка все время мыслить — постепенно ослаблял меня: даже во сне я не мог избавиться от видений. Внешние впечатления достигают подчас максимума влияния на мое обостренное воображение, но впечатление через несколько минут после его восприятия превращается в свою противоположность. Я, как в музыке, пробегаю гамму восторга, чтобы затем предаться беспросветной меланхолии, от гнева перехожу к сентиментальной уступчивости, от благоразумия — к вспышкам слепого бешенства. Моя душа — как море: за приливом неизменно следует отлив.

    Мой организм отвергает наркотическое возбуждение, хотя оно и разгоняет тоску. В тех редких случаях, когда я бывал пьян, я делал это скуки ради или из любопытства, пытаясь заглушить тоску или познать власть, превращающую человека в животное.

    В день отъезда дона Рафо я испытал смутную тревогу, вестницу близких бед, предчувствие, что разлука может оказаться вечной. Провожая дона Рафо, я разделял уверенность в успехе предприятия, начало которому он должен был положить. Но как туман поднимается к горным вершинам, так в душе моей поднималась тоска, увлажняя глаза, и я с жадностью выпил на прощанье несколько рюмок.

    Ко мне вернулось на миг искусственное оживление, но в душе неотвязно звучали отголоски рыданий Алисии, которая, судорожно обняв дона Рафо, с отчаянием в голосе сказала: «С этого дня я остаюсь в пустыне».

    Я понял, что, говоря о пустыне, она намекала на мое сердце.

    Помню, что Фидель и Корреа должны были проводить дона Рафо до Таме, охраняя его от возможного нападения сообщников Барреры. Там они предполагали нанять верховых вакеро для ловли быков Субьеты и не позднее чем через неделю возвратиться в Мапориту.

    «Дом оставляю на вас»,— сказал Франко, и я неохотно принял это поручение. Почему они не берут меня с собой? Или они думают, что я не такой же мужчина, как они? Возможно, они превосходят меня в ловкости, но во всяком случае не в отваге и пылкости.

    В этот день я почувствовал себя оскорбленным и, обезумев от вина, чуть было не крикнул: «Кто заботится о двух женщинах, живет с обеими!»

    Когда они уехали, я вошел в спальню, чтобы утешить Алисию. Закрыв лицо руками, она лежала ничком на гамаке и громко всхлипывала. Я наклонился, чтобы приласкать ее, но она резким движением одернула платье и оттолкнула меня:

    — Оставь! Не хватало только видеть тебя пьяным! Тогда у нее на глазах я обнял хозяйку.

    — Ты любишь меня, правда? Я ведь выпил всего две рюмки, не так ли?

    — А выпьешь с хиной, и лихорадка пройдет.

    — Да, любовь моя! Для тебя все что угодно! Все что угодно!

    Несомненно, тогда-то Грисельда, выйдя с бутылкой на кухню, и всыпала в вино венгавенгу. Но я крепко заснул у ног Алисии.

    В этот вечер я больше не пил.

    Я проснулся с тяжелым чувством, хмурый и раздраженный. Из Ато Гранде на взмыленном, закусившем удила жеребце прискакал Мигель. Он разговаривал с Себастьяной в канее:

    — Я приехал за своим петухом и хочу попросить у Антонио гитару.

    — Здесь теперь распоряжается приезжий. Насчет петуха спроси у него. Гитары не дам — я ей не хозяйка.

    Мигель спешился и робко подошел ко мне:

    — Этот петух — мой, я хочу привязать его на веревку, скоро петушиные бои. Если разрешите взять его, я подожду сумерек, чтобы поймать его на насесте.

    Поведение Мигеля показалось мне подозрительным.

    — Баррера ничего не просил передать?

    — Вам — ничего.

    — А кому же?

    — Никому.

    — Кто тебе продал это седло? — сказал я, узнав седло, украденное у меня Пипой.

    — Сеньор Баррера купил его у человека, который приехал из Вильявисенсио недели две назад и сказал, что продает седло, потому что лошадь у него издохла от змеиного укуса.

    — А как зовут этого человека?

    — Я не видел его. Слышал только, как он рассказывал.

    — А ты всегда пользуешься седлами Барреры? — вскричал я, схватив его за шиворот.— Если не признаешься, где он, куда спрятался, я изобью тебя до полусмерти! А если честно ответишь на мой вопрос, я дам тебе петуха, гитару и два фунта.

    — Пустите меня, я все открою вам по секрету.

    Я отвел Мигеля к изгороди.

    — Баррера остался ждать по ту сторону леса. Он не увидел условного сигнала — плаща, повешенного на заборе, красной подкладкой наружу. Поэтому он и послал меня, чтобы я, если путь безопасен, расседлал коня и ждал его. Он приедет вечером, а я, чтобы дать ему знак, должен сыграть на гитаре; но я еще не успел переговорить с хозяйкой.

    — Ни слова ей!

    И я заставил его расседлать лошадь.

    Уже стемнело, и только на горизонте солнце оставило за собой кровавый след. Старая Тьяна вышла из кухни с зажженной керосиновой лампой. Другие женщины заунывно шептали молитвы. Я оставил Мигеля дожидаться Грисельды, а сам пошел за гитарой в каморку Антонио. Там было темно. Я снял с жерди гитару и прихватил с собой двустволку.

    Когда женщины окончили молитву, я, уже с пустыми руками, подошел к Грисельде:

    — Какой-то мужчина спрашивает вас во дворе.

    — Это, наверно, Мигелито! Насчет гитары?

    — Да, пусть берет. Отнесите ему гитару. Она здесь, в углу, — сказал я.

    Когда Грисельда ушла, я тщетно старался прочесть в глазах Алисии следы сообщничества, но она, сославшись на усталость, отправилась отдыхать.

    — Пошли бы поглядеть на восход луны, — предложила мне Себастьяна.

    — Что-то не хочется, — ответил я.— Когда будет нужно, я позову тебя.

    И я незаметно сунул под плащ бутылку вина. Спокойно, ничем не выдавая своих намерений, я сказал Грисельде, как только она возвратилась:

    — Себастьяна может лечь здесь, в зале. Я устрою свой гамак на террасе канея. Хочется подышать свежим воздухом.

    — Хорошо придумано. В такую жару не уснешь, — заметила мулатка.

    — Если хотите, — предложила хозяйка, — отворите дверь настежь.

    При этих словах я почувствовал коварное удовлетворение.

    Я пожелал Грисельде спокойной ночи и подчеркнуто добавил:

    — Мигель предлагает спеть корридо 1. [1 Корридо — песня, частушка.] Я скоро лягу.

    Через несколько минут в ранчо погасили свет.

    Я прежде всего проверил, дома ли собаки: вполголоса окликнул их и тщательно осмотрел все закоулки. Пусто! На мое счастье, псов взяли с собой Франко и дон Рафаэль.

    Я вошел в каней, направляясь на огонек папиросы Мигеля.

    — Мигель, хочешь глоток?

    Он возвратил мне бутылку, сплюнув:

    — Какой горький ром!

    — Скажи, с кем у Барреры свидание?

    — Не знаю, с которой из двух.

    — С обеими?

    — Похоже, что так.

    Сердце бешено застучало у меня в груди, в горле пересохло, и я еле выговорил:

    — Баррера — порядочный человек?

    — Мошенник. Обещает завербованным пеонам любой товар, заставляет расписываться в книге, а потом в счет этого дает разную мелочь и говорит: «Остальное получите у меня на Вичаде». Я уж теперь ни на что не надеюсь.

    — А сколько денег ты от него получил?

    — Пять песо, а расписку он взял за десять. Посулил мне новый костюм и ничего не дал. И так со всеми. Он уже послал людей в Сан-Педро-де-Аримена, чтобы они приготовили на Муко лодки. Ато Гранде совсем опустел. Даже Хесуса нет, — его старый Субьета послал с запиской к начальству.

    — Ну ладно, бери гитару и пой.

    — Еще рано.

    Мы прождали почти час. Мысль о неверности Алисии приводила меня в ярость, и я, чтобы не разрыдаться, кусал себе руки.

    — Вы хотите убить его?

    — Нет, нет! Я только хочу узнать, к кому он ездит.

    — А если он путается с вашей женой?

    — Все равно.

    — Но ведь вам это, наверно, неприятно?

    — По-твоему, я должен убить его?

    — Дело ваше. От меня бы ему не поздоровилось. Спрячьтесь за изгородь, я сейчас стану петь.

    Я выполнил совет Мигеля. Минуту спустя он сказал мне:

    — Не пейте больше и цельтесь вернее.

    Вскоре на листве банановых деревьев появился неверный отблеск лунного света, постепенно разлившийся по всему небу.

    Раздались меланхолические аккорды гитары:

    Коршун бедную голубку

    Подстерег и закогтил;

    Только кровь ее осталась

    Там, где он ее схватил.

    Напрягая зрение, я целился то в сторону реки, то в сторону корралей, а то еще куда-то. Резкий крик павлина, сидевшего на коньке крыши, пронизал ночную тьму.

    Где-то на степной тропе завыли собаки.

    Только кровь ее осталась

    Там, где он ее схватил.

    Женщины в комнате зажгли свет. Старая Тьяна показалась на пороге, как привиденье.

    — Хватит, Мигель, нинья Грисельда не может уснуть.

    Певец умолк и подошел ко мне.

    — Я забыл сказать вам, что я обещал подать ему лодку. Когда мы поедем обратно, стреляйте в сидящего впереди. Если не промахнетесь, я брошу его кайманам, и кончены счеты.

    Я видел, как он отчалил и поплыл по сумрачной реке, пересеченной неподвижными тенями деревьев. Но вот он вступил в черную полосу заводи, и видно было лишь поблескиванье весла, сверкавшего, как широкий ятаган.

    Я ждал до рассвета. Никто не вернулся.

    Бог знает, что происходило в это время.

    Под утро я оседлал лошадь Мигеля и повесил двустволку на плетень. Грисельда, поливавшая из кувшина цветы, с беспокойством наблюдала за мной.

    — Что ты делаешь?

    — Поджидаю Барреру, который здесь ночевал.

    — Что ты говоришь! Что ты говоришь!

    — Слушайте, Грисельда. Сколько мы вам должны?

    — Я не понимаю тебя!

    — Отлично понимаете. Ваш дом — не для порядочных людей. А вам не пристало валяться на траве в степи, когда дома есть кровать!

    — Придержи язык! Ты пьян!

    — Только не от вина, которое вам привез Баррера.

    — А разве он привез его мне?

    — Вы хотите сказать — Алисии?

    — Ты не можешь заставить ее ни любить тебя, ни следовать за тобой. Любовь — как ветер: куда захочет, туда и дует.

    При этих словах я торопливо сделал несколько глотков из бутылки и схватился за ружье. Грисельда убежала. Я распахнул дверь.

    Полуодетая Алисия сидела на кровати.

    — Ты понимаешь, что здесь из-за тебя происходит? Одевайся! Едем отсюда! Скорей! Скорей!

    — Артуро, перестань, ради бога!

    — Я убью Барреру у тебя на глазах!

    — Неужели ты способен на такое преступление?

    — Не смей плакать! Ты уже и мертвого его жалеешь?

    — Боже мой... Помогите!

    — Я убью его! Я убью его! А потом тебя, себя и всех остальных! Я в своем уме! Не смей говорить, что я пьян! С ума сошел? Нет! Неправда! Я в своем уме! Остуди жар, который палит мне мозг! Где ты? Пощупай мне голову! Где ты?

    Себастьяна и Грисельда старались удержать меня.

    — Успокойся, успокойся, ради всего святого! Это я. Ты не узнаешь меня?

    Они повалили меня на гамак и хотели связать его края, но я ударами ног разорвал сетку и, схватив Грисельду за волосы, вытащил во двор.

    — Сводница, сводница!

    И ударил ее кулаком: по лицу Грисельды потекла кровь.

    Потом, впав в бредовое состояние, я принялся хохотать. Меня забавляло жужжанье дома, который быстро вертелся, обдавая меня свежим ветром. «Так, так! Пусть он не останавливается, я сошел с ума!» Мне казалось, что я — орел; я размахивал руками и чувствовал, как лечу по воздуху над пальмами и степями. Я хотел опуститься, чтобы схватить Алисию и в своих когтях унести ее в облака, подальше от Барреры и всего дурного. И я поднимался высоко-высоко, в самое небо, солнце жгло мне голову, и я дышал его пламенным светом.

    Когда конвульсии прекратились, я попытался встать, но почувствовал, что земля ускользает у меня из-под ног. Держась за стены, я прошел в комнату, которая была пуста. Они сбежали! Мне хотелось пить, и я отхлебнул еще глоток виски. Потом я поднял с пола ружье и приложил холодный ствол к моему разгоряченному лбу. Потрясенный тем, что Алисия покидает меня, я заплакал и, выйдя на крыльцо, воскликнул:

    — Ладно, можешь уходить от меня! Я теперь богатый человек. Мне не надо ни тебя, ни твоего ребенка, никого! Пусть этот выродок появится на свет мертвым! Он не мой сын! Уходи с кем угодно! Таких, как ты, кругом полно!

    Я разрядил в воздух оба ствола ружья.

    — Где Франко, почему он не защищает свою жену? Подходи! Я отомщу за смерть капитана. Убью каждого, кто сунется сюда! Только не Барреру, Барреру — нет, пусть Алисия уходит с ним! Я меняю ее на виски, всего за одну бутылку виски!

    И, подобрав недопитую бутылку, я вскочил на коня, вскинул ружье за спину и умчался прочь, оглашая спокойную, равнодушную степь хриплым дьявольским кличем:

    — Баррера! Баррера! Вина, вина!

    Полчаса спустя пеоны из Ато Гранде заметили мое приближение. Они кричали мне и делали знаки с другой стороны реки. Нахлестывая жеребца, я переправился через указанный мне брод и въехал под крик и шум во двор, расталкивая собравшихся там пеонов.

    — Эй! Кто здесь хозяин? Где прячется Баррера? Пусть выходит!

    Привязав двустволку к седлу, я соскочил с коня безоружным. Люди недоумевающе смотрели на меня. Некоторые, улыбаясь, переглядывались.

    — Эй ты, приятель! Тебе чего надо?

    С этими словами обратилась ко мне, подбоченясь, женщина в пестром платье. У нее было грубо намазанной лицо, крашеные волосы, хищный профиль и до странности худые руки.

    — Я хочу играть в кости! Играть — и больше ничего! Вот они, фунты, у меня в кармане!

    Я бросил несколько монет в воздух, и они покатились по земле.

    Из дома послышался скрипучий голос старого Субьеты:

    — Кларита, проведи сюда кабальеро.

    Скотовод с огромным животом, рыжий и веснушчатый, валялся в гамаке. На нем не было ничего, кроме исподнего белья. Щурясь на нас своими рысьими глазками, он протянул мне пухлую, скользкую руку и со смешком буркнул себе в усы:

    — Извините, кабальеро, что я не могу встать.

    — Я — партнер Франко, купивший у вас тысячу быков, и, если угодно, могу заплатить за них наличными.

    — Все это так, все это так! Но вы должны сами поймать их, потому что мои люди не умеют ездить верхом и ни на что не годны.

    — Я достану вакеро с хорошими лошадьми и не дам никому переманить их на Вичаду.

    — Вы мне нравитесь. Хорошо сказано! Я вышел расседлать жеребца и увидел, что Кларита шушукается с моим врагом, подавая ему умыться из кувшина. Заметив меня, они скрылись за домом.

    — Какой вор подобрал мое золото?

    — Попробуй отними, — ответил один из людей Барреры, в котором я узнал человека с винчестером, пытавшегося ограбить дона Рафаэля. — Теперь можно расквитаться за прежнее. Только тронь меня, собака!

    Он угрожающе выступил вперед, оглядываясь в ту сторону, где скрылся его хозяин, точно ожидая приказа. Не дав ему опомниться, я свалил его с ног ударом кулака.

    Подбежал Баррера.

    — Что случилось, сеньор Кова? Идите сюда! Не обращайте внимания на пеонов! Такой кабальеро, как вы...

    Побитый пеон сел на пороге, не спуская с меня глаз и утирая кровь, которая сильно текла у него из носа.

    Баррера грубо набросился на него:

    — Невежа, нахал! Сеньор Кова хорошо сделал, что проучил тебя!

    Но, пока Баррера приглашал меня пройти на террасу, обещая, что золото будет мне полностью возвращено, пеон расседлал мою лошадь, спрятал двустволку,— и я совсем забыл о ней. Челядь в кухне обсуждала происшедшее.

    Когда мы входили к старику, Кларита, вероятно, рассказывала ему о том, что произошло. Увидев меня, они замолчали.

    — Вы сегодня же возвращаетесь обратно?

    — Нет, милейший Субьета. С какой стати! Я приехал пить и играть, плясать и петь!

    — Мы не заслужили такой чести, — вставил Баррера. — Сеньор Кова — гордость нашей страны.

    — Почему гордость? — спросил старик. — Умеет он ездить верхом? Умеет бросать аркан? Умеет валить быков?

    — Да, да! — вскричал я. — Все что вам угодно!

    — Вот это мне нравится, вот это мне нравится! — И Субьета потянулся к лежавшей под гамаком шкуре ягуара. — Кларита, подай нам бренди, — произнес он, указывая на графин.

    Баррера, чтобы не пить, вышел на террасу и вскоре вернулся, протягивая мне пригоршню золота:

    — Это — ваши деньги.

    — Нет, не мои! Теперь они принадлежат Кларите.

    Женщина взяла деньги и поблагодарила меня:

    — Берите с него пример! Приятно встретить настоящего кабальеро!

    Субьета задумался. Потом он велел придвинуть стол и, когда мы выпили несколько стаканчиков, указал на мешочек, свешивавшийся с прибитого к противоположной стене рога:

    — Кларита, дай-ка нам зубки святой Полонии. Кларита высыпала кости на стол.

    Несомненно, моя новая подруга помогла мне этой ночью в плебейской, до сих пор неведомой мне игре. Я небрежно бросал кости, и они иногда падали под гамак. Тогда старик, хохоча и кашляя от табачного дыма, спрашивал:

    — Кто выиграл? Я выиграл?

    А Кларита, освещая пол фонарем, отвечала:

    — Выпали две шестерки. Ему везет.

    Баррера, притворяясь, что верит женщине, подтверждал ее слова, но то и дело подливал нам бренди. Пьяная Кларита украдкой жала мне руку; захмелевший старик мурлыкал себе под нос непристойную песню; мой соперник иронически улыбался мне сквозь дрожащий свет фонаря; я полусознательно повторял цифры ставок. В комнате было душно. Пеоны, столпившись в дверях, с интересом следили за игрой.

    Когда я оказался хозяином почти всей кучки бобов, условно заменявших деньги, Баррера предложил мне сыграть на все и высыпал золото из жилетного кармана.

    — Иду на половину — сто быков! — крикнул старик, ударяя кулаком по столу.

    Тут я заметил, как мой враг жмет ногу Клариты, и почуял, что готовится мошенничество.

    Счастливо пришедшая мне в голову фраза склонила женщину на мою сторону:

    — Если выиграю — половина твоя.

    Кларита жадно протянула руки над горкой бобов. Рубин на ее кольце загорелся кровью.

    Субьета проклял судьбу, когда я обыграл его.

    — Теперь с вами, — обратился я к Баррере, стуча костями.

    Баррера со спокойным видом взял кости и, пока встряхивал их, подменяя другими, пытался отвлечь наше внимание низкопробными остротами. Но как только он высыпал кости на стол, я тут же схватил их:

    — Негодяй, ты подменил кости!

    Вспыхнула ссора, и лампа покатилась на пол. Крики, угрозы, ругательства... Старик вывалился из гамака, взывая о помощи. Впотьмах я наносил удары кулаком направо, и налево, туда, где мне слышался человеческий голос. Кто-то выстрелил, залаяли собаки, под напором убегающих людей дверь с шумом открылась, и я захлопнул ее пинком, не зная, кто остался в комнате.

    Баррера кричал во дворе:

    — Этот бандит приехал сюда, чтобы убить меня и ограбить сеньора Субьету! Он еще вчера подстерегал меня! Спасибо Мигелю, что предотвратил преступление и сообщил мне о засаде! Хватайте негодяя! Убийца! Убийца!

    Я из-за двери осыпал его бранью, а Кларита, удерживая меня, умоляла:

    — Не выходи, не выходи, тебя изрешетят пулями!

    Старик в ужасе вопил:

    — Зажгите свет, я харкаю кровью!

    Когда кто-то помог мне задвинуть засов, я почувствовал, что моя левая рука в крови. Меня ранили ножом.

    В запертой комнате с нами оставался еще какой-то человек, он вложил мне в руки винчестер. Почувствовав прикосновение чьей-то руки, я хотел схватить этого человека, но он прошептал:

    — Не трогайте меня! Я кривой Мауко, общий друг!

    Снаружи ломились в дверь, а я, перебегая с места на место, просверливал доски пулями, освещая комнату вспышками выстрелов. Наконец, штурм прекратился. Мы остались в зловещей тишине, и я стал напряженно прислушиваться к каждому шороху. Затем осторожно припал глазом к пробитому пулей отверстию. Светила луна, двор был пуст, но временами, неизвестно откуда, доносились голоса и смех.

    Боль от раны и опьянение свалили меня с ног. Я истекал кровью, сам не знаю сколько времени, а Субьета и Мауко, забившись в угол, тревожно переговаривались:

    — Он при смерти, наверно.

    — Воды, воды! Меня ранили! Умираю от жажды, — стонал я.

    Под утро они отперли дверь и оставили меня одного. Совсем ослабевший, я проснулся от крика Субьеты, ругавшего нерадивых пеонов, которые не пожелали прийти на помощь хозяину в ночной свалке.

    — Спасибо приезжему, — повторял он, — а то бы мне не пришлось об этом рассказывать. Мошенник Баррера подменил кости и обыграл меня. Одна кость упала под стол. Вот, можете убедиться. Она налита ртутью.

    — Мы боялись нос высунуть, кругом стреляли.

    — А кто ранил Кову?

    — Кто его знает!

    — Подите скажите Баррере, чтобы духу его здесь не было. У него есть свои палатки — пусть там и живет. Если он не знает дороги, приезжий покажет ее своим ружьем.

    Кларита и кривой Мауко явились с котелком горячей воды помочь мне. Они разрезали рукав рубашки, чтобы снять ее с меня, не беспокоя вспухшую руку, а потом, намочив присохшую ткань, обнажили рану, маленькую, но глубокую, задевшую мускулы предплечья. Они промыли рану водой, и, прежде чем приложить припарку, кривой с ритуальной торжественностью объявил:

    — Тише, сейчас я буду молиться.

    Я не без любопытства наблюдал за этим человеком с землистым лицом, дряблыми щеками и посиневшими губами. Он аккуратно положил на пол свой посох, а на него — засаленную шляпу с обтрепанными полями, вместо ленты перевязанную веревкой из питы. Сквозь лохмотья виднелось отекшее тело, живот вываливался из штанов. Он обернулся к дверям, моргая своим единственным глазом, и заворчал на столпившихся ротозеев:

    — Это вам не шутка! Если не верите в заговор, убирайтесь, иначе он потеряет силу!

    Зеваки набожно застыли на месте, точно в церкви, после чего старый Мауко, проделывая в воздухе магические жесты, прошамкал надо мной «молитву праведного судьи».

    Выполнив обряд, он подобрал шляпу и палку и сказал мне, наклоняясь над бычьей шкурой, на которой я лежал:

    — Не давайте болезни сломить себя. Я вас мигом вылечу. Осталась еще одна молитва.

    Я вопросительно посмотрел на Клариту, словно спрашивая ее взглядом, действительно ли заговор Мауко обладает чудотворной силой. Кларита слепо верила в заговор и фанатически почитала Мауко. Чтобы рассеять мои сомнения, она убеждала меня:

    — Что ты, что ты! Мауко знает медицину. Он заговаривает гнойные раны и выводит червей. Он лечит людей и скот.

    — Не только это, — прибавил урод. — Я знаю много молитв на каждый случай жизни: чтобы найти пропавший скот или клад, чтобы сделаться невидимым для врага. Когда меня хотели забрать в рекруты и послать на большую войну, я превратился в банановое дерево. Однажды меня схватили прежде, чем я успел дочитать молитву, и заперли в комнате на два поворота ключа, но я превратился в муравья и вылез в щель. Если бы не я, кто знает, чем кончилась бы вчерашняя потасовка. Я тут же превратился в пар и затуманил людям глаза. Как только я узнал, что вы ранены, я прочел молитву об исцелении, и кровь остановилась,

    Мной постепенно овладевали оцепенение и сонливость. Голоса удалялись от меня, глаза застилала тень. Мне казалось, что я проваливаюсь в глубокий колодец и никак не могу достигнуть его дна.

    Чувство злопамятства заставляло меня гнать мысли об Алисии, виновнице всего происшедшего. Если во всех этих злоключениях я и был виноват, то тем, что я не был строг с Алисией, не сумел любой ценой подчинить ее своей власти и своей любви. Такими безрассудными размышлениями я отравлял свою душу и бередил сердце.

    Действительно ли она была мне неверна? До какой степени Баррера сумел вскружить ей голову? Действительно ли он соблазнил ее? Как смог он подчинить ее своему влиянию? Когда она виделась с ним? Не были ли намеки Грисельды простой хитростью, рассчитанной на то, чтобы клеветой на Алисию склонить меня на свою сторону? Возможно, я был груб и несправедлив, но Алисия должна была простить меня — хоть я и не просил у нее прощения, — потому что я принадлежал ей целиком со всеми своими достоинствами и недостатками. Оправдывало меня и то, что безумие мое было вызвано венгавенгой. Разве, будучи в здравом рассудке, я давал Алисии повод жаловаться на что-нибудь? Почему же она не едет сюда?

    Мне чудилось временами, что она подходит ко мне в шляпе с длинными перьями и, рыдая, протягивает руки:

    «Какой злодей ранил тебя? Почему ты лежишь на полу? Почему тебе не дадут кровати?» И, обливая мое лицо слезами, она опускалась на пол рядом со мной, клала мою голову на свои дрожащие колени, откидывала со лба мои волосы нежной, любящей рукой.

    Галлюцинируя, я тянулся к Кларите, но, приходя в себя и узнавая ее, отстранялся.

    — Почему ты не хочешь положить голову ко мне на колени? Хочешь еще лимонада? Сменить тебе повязку?

    Временами с террасы доносился нетерпеливый кашель Субьеты:

    — Кларита, уйди оттуда, больному и без тебя жарко. Он тебе не муж.

    Кларита пожимала плечами.

    Почему эта доступная каждому женщина, продажная тварь, голодная и бездомная волчица, заботилась обо мне? Какое чудо очищало ее душу, когда она со стыдливой нежностью сдавалась на мои ласки, как любая порядочная женщина, как Алисия, как все, кто меня любил.

    Как-то раз она спросила, сколько у меня осталось денег. Их было немного, и я отдал ей все. Она спрятала их на груди. Когда кругом никого не было, она шепнула мне на ухо:

    — Субьета должен тебе двести пятьдесят быков, Баррера — сто фунтов, и я спрятала двадцать восемь.

    — Кларита, ты мне сказала, что я выиграл в кости честно. Все это — твое за то, что ты так добра ко мне.

    — Что ты говоришь, милый! Ты думаешь, я ухаживаю за тобой ради денег? Я просто хочу вернуться на родину, попросить прощения у родителей, состариться и умереть возле них. Баррера обещал оплатить мне дорогу до Венесуэлы и теперь помыкает мной, как рабыней. Субьета говорит, что хочет на мне жениться и уехать со мной в Сьюдад Боливар к моим старикам. Я поверила этому обещанию и пьянствовала с ним почти два месяца, потому что он заладил одно: «Что должна делать моя жена? Пить со мной!»

    В эти края завез меня венесуэльский полковник Инфанте, командир повстанческого отряда, захватившего Кайкару. Меня разыграли в карты, как вещь, и я досталась некоему Пуэнтесу, но Инфанте выкупил меня при расчете. Когда его разгромили и ему пришлось бежать, он завез меня в Колумбию, а потом бросил.

    Третьего дня, когда ты примчался верхом с ружьем у седла, сдвинув шапку на затылок, и начал расталкивать толпу, я подумала: «Вот это настоящий мужчина!» А затем узнала, что ты поэт, и полюбила тебя.

    Мауко приходил заговаривать рану, и я благоразумно притворялся, что верю в его молитвы. Он садился возле меня, жевал табак, отгрызая его от пачки, похожей на кусок сухого мяса, и звучно сплевывал на пол. Потом он докладывал мне о Баррере:

    — Баррера лежит в палатке, его трясет малярия. Он спрашивал меня, до каких пор вы останетесь здесь. Бог вас знает, чем вы ему досадили.

    — Почему Субьета не возвращается на свой гамак?

    — Субьета человек осторожный, он опасается повой драки и поэтому спит, запершись на кухне.

    — А Баррера не ездил в Мапориту?

    — У него жар, он не встает.

    Эти слова успокоили меня, — я ревновал Алисию и даже Грисельду. Но что с ними? Как отнеслись они к моему поступку? Когда они приедут за мной?

    В первый же день, когда я настолько окреп, чтобы встать, я подвязал руку платком и вышел на террасу. Кларита тасовала карты около гамака, на котором отдыхал старик. В доме, крытом соломой, недостроенном и невероятно грязном, жить можно было только в той комнате, где я лежал. Вход в кухню с почерневшими от сажи стенами преграждала лужа, образовавшаяся от помоев, усердно выливаемых кухарками, одетыми в грязное тряпье. Во дворе, немощеном и неубранном, сушились на солнце облепленные жужжащими мухами шкуры освежеванных коров, и ворон отрывал от них кровавые клочья. В бараке для пеонов сидели на жердочках привязанные бойцовые петухи, а на полу возились собаки и поросята.

    Никем не замеченный, я подошел к воротам. В корралях, за крепким частоколом, изнывали от жажды быки. За домом, на расстеленном прямо в грязи плаще спали несколько пеонов. Неподалеку, на берегу реки, виднелись палатки моего соперника, а на горизонте, там, за Мапоритой, терялась вдали темная полоска леса... Алисия, наверно, думала обо мне!

    Кларита, увидев меня, подбежала ко мне с белым муаровым зонтиком.

    — Солнце может повредить твоей ране. Уходи в тень. И больше не делай таких глупостей.

    Она улыбалась, сверкая золотыми зубами. Кларита намеренно говорила громко, и старик, услышав ее голос, приподнялся на гамаке:

    — Вот это мне нравится! Молодым людям не следует долго валяться в постели!

    Я подошел к нему, сел на прясло и задал ему давно обдуманный мною вопрос:

    — Почем вы думаете продать нам скот?

    — Какой?

    — Который мы покупаем с Франко.

    — С Франко я, собственно говоря, ни о чем не договаривался. Ранчо, которое он предлагает в залог, ничего не стоит; но если вы платите наличными, сначала поймайте быков, коли у вас есть лошади, а потом уж определим цену.

    Кларита перебила старика:

    — А когда ты отдашь сеньору Кове проигранные двести пятьдесят голов скота?

    — Что? Какие двести пятьдесят голов? Субьета приподнялся в гамаке:

    — А чем бы вы заплатили в случае проигрыша? Покажите мне, сколько у вас с собой фунтиков.

    — Это еще что? — перебила женщина. — Будто ты — один богач на свете? Проиграл — плати!

    Старик вцепился руками в петли гамака. Вдруг он предложил:

    — Завтра воскресенье, дайте мне отыграться на петушиных боях.

    — Идет!

    «Досточтимый сеньор Кова!

    Какой ужасной силой обладает вино, лишая человека рассудка и толкая его на бесчинства и преступления! Как мог я, обладая столь кротким характером, завязать ссору и, потеряв власть над языком, оскорблять грубыми словами ваше достоинство, тогда как ваши заслуги побуждают меня быть вашим покорным слугой и гордиться этим?

    Если бы я мог публично броситься к вашим ногам, умоляя вас растоптать меня, прежде чем вы простите мне позорящее меня самого оскорбление, то, поверьте, я немедленно вымолил бы у вас эту милость, но, поскольку я не имею права предложить вам даже такое удовлетворение, то, лежа здесь, обессиленный и больной, я проклинаю свой поступок, который, к счастью, не мог ничем запятнать вашу заслуженную славу.

    Меня настолько унизило мое безрассудство, что вас не очень удивит, если я, не дожидаясь, пока вы удостоите меня своим благорасположением, осмелюсь обратиться к вам как самый обыкновенный торгаш к парящему в облаках поэту с предложением вульгарной коммерческой сделки. Дело в том, простите меня за смелость, что наш общий друг, сеньор Субьета, задолжал мне значительную сумму и оплатил этот долг скотом, находящимся в одном из его корралей, на что я дал свое согласие, исходя из предположения, что скот этот может понадобиться вам. Осмотрите его и, если вы соблаговолите дать за него какую-либо цену, будьте уверены, что я предпочту всякой выгоде возможность быть вам полезным.

    Раболепно целует ваши ноги,

    ваш недостойный почитатель, Баррера».

    Это письмо было вручено мне в присутствии Клариты. Мальчишка, принесший его, заметив, как я побелел от гнева, осторожно попятился назад, не дожидаясь ответа.

    — Скажи этому мерзавцу, что, когда я встречусь с ним один на один, я отблагодарю его за такую лесть.

    Кларита между тем перечитывала бумажку.

    — Он ничего не говорит ни о том, сколько он тебе должен, ни о ране кинжалом, ни о выстреле, — а ведь это он тебя ранил. В тот день, как только он увидел тебя, он приготовил револьвер и смазал стилет. За Мильяном, тем самым, которого ты ударил во дворе, гляди в оба: Баррера поручил ему убить тебя. А знаешь ли ты, что Субьета ничего не должен вербовщику? Баррера дал ему на хранение золото, уверенный в том, что я его украду, но старик зарыл деньги, а после, как тебе известно, Баррера обыграл его в кости. Баррера каждое утро спрашивает меня: «Откопала желтенькие? Я дам тебе из них на дорогу. Ты, должно быть, раздумала возвращаться на свою распрекрасную родину». У этого человека ужасные планы. Если бы тебя здесь не было...

    — Дай мне письмо, я хочу показать его старику.

    — Не говори Субьете ни слова, он хитрый. Он боится Барреры и, чтобы умилостивить вербовщика, уступил ему быков, загнанных в корраль, но, чтобы Баррера не мог увести их, велел спрятать лошадей. Старик еле-еле согласился дать Баррере напрокат несколько самых заезженных кляч и во все стороны разослал нарочных объявить, что в этом году он никому скота не продает. Баррера узнал об этом. Тогда Субьета притворился, будто заключает сделку с Фиделем Франко, но не предупредил Фиделя, что это простая уловка с целью одурачить Барреру.

    — Значит, он не продаст нам ни одной головы скота?

    — Похоже, что к тебе он расположен.

    — А как мне заставить его продать скот?

    — Очень просто. Выпустить стадо Барреры. Его только напугать — и оно разнесет коррали.

    — Ты мне поможешь сегодня ночью в этом деле?

    — Конечно. Стоит мне в этом белом платье показаться у ворот, и быки взбесятся. Но надо сделать так, чтобы они не затоптали насмерть пеонов, которые сторожат корраль. На наше счастье, ребята рано уходят спать.

    — А нас не заметят?

    — Ни в коем случае. Люди, еще не завербованные Баррерой, уходят в его лагерь играть в карты, как только старик запрется в кухне. Я тоже пойду к Баррере для отвода глаз, а ты в условленное время жди меня на террасе с ягуаровой шкурой, что лежит у Субьеты в зале под гамаком. Мы проберемся к корралю, спрячемся за бананами и будем махать шкурой над изгородью. А если нас кто-нибудь увидит потом, то подумает, что мы прибежали на шум.

    Затаив в душе жажду мщения, я испытывал чувство человека, спрятавшего на груди скорпиона: каждую минуту скорпион пробуждался и вонзал в меня жало.

    Когда тень уже пала на луга, возвратились вакеро со стадом. Они выгоняли его на вечернее пастбище, в густые заросли пырея, где быки, утоляя жажду в неподвижных озерках, сгоняли с поверхности воды отражение первых звезд. Впереди ехал вакеро-вожак, напевая в такт ходу своей кобылы нехитрую мелодию, заставляющую одичалый скот повиноваться человеку. За ним шли группами быки с огромными рогами на могучих головах, величественные даже в неволе; минутами в их сонных глазах внезапным огнем загоралась ярость. Сзади и по бокам громадного, точно во сне шагавшего стада под монотонное посвистывание ехали двумя вереницами пеоны.

    Вакеро с привычной сноровкой загнали быков в корраль, не дав им разбрестись. Еле слышен был унылый напев вожака, действующий на скот сильнее, чем звуки рожка на горных пастбищах моих родных мест. Пеоны заложили ворота слегами, привязав их к столбам сыромятными ремнями. А когда стемнело, вокруг корраля, чтобы успокоить животных, зажгли костры из кизяка; быки как завороженные смотрели на огонь и дым, мирно пережевывая жвачку под звездным шатром.

    Я тем временем обдумывал наш ночной план, борясь со страхом, от которого холодело в висках и морщинился лоб. Уверенность в успехе мести, в возможности причинить зло врагу мрачным огнем зажигала мои глаза, будила мысль и подогревала решимость.

    В восемь часов вечера кривой Мауко потребовал потушить костры — у него не засыпали бойцовые петухи. Никто не захотел погасить огонь, и кривой принес петухов в мою комнату.

    — Разрешите оставить их у вас на ночь. Это хорошие петухи, но если они не выспятся, они никуда не будут годны!

    Вскоре усадьба погрузилась в тишину. Лампы, горевшие в палатках, отбрасывали в степь полосы света.

    Кларита возвратилась навеселе.

    — Смелее за мной!

    Мы пробрались к ограде корраля сквозь банановые заросли. Огромное стадо мирно дремало. Снаружи фыркали лошади сторожей. Кларита, взобравшись на изгородь, взмахнула шкурой ягуара, оранжевой с черными пятнами.

    Стадо мгновенно всколыхнулось, как стремительно набежавшая волна прилива. Сталкиваясь в испуге рогами, быки теснились к забору. Несколько животных разбились грудью о ворота и были затоптаны копытами. Сторожа запели, седлая лошадей, и стадо на минуту замерло, но затем опять заколыхалось бурными волнами. Ворота затрещали, раздался рев, топот, стук рогов. И как лавина с головокружительной быстротой обрушивается с гор, выворачивая с корнем деревья, так разъяренное стадо повалило изгородь своей тюрьмы с грохотом землетрясения, с ревом бушующего моря и рассеялась по степи, приводя в трепет ночную тьму.

    Сбежавшиеся женщины и пеоны с фонарями звали на помощь. Из дома доносились крики Субьеты, который, не понимая, что происходит, боялся отпереть дверь. Собаки умчались вслед за стадом; в страхе клохтали куры; коршуны, взлетев над сейбой, рассекали воздух неровными кругами.

    В воротах корраля остались десять раздавленных быков, а поодаль — четыре лошади. Кларита вернулась и рассказала мне все эти подробности, умоляя молчать о нашем сообщничестве.

    Когда я положил шкуру ягуара на прежнее место, вся степь еще продолжала гудеть.

    На следующий день меня разбудили разговоры о ночном происшествии и вопли старика, прикрывавшего руганью свое злорадство:

    — Проклятая жизнь! Я не виноват, что стадо взбесилось. Скажите Баррере, пусть ловит его, если найдет вакеро и лошадей. Но прежде пусть он заплатит мне за погибших коней! Проклятая жизнь!

    — Сеньор Баррера собирается переговорить с вами насчет вчерашнего.

    — Пусть и носа сюда не показывает, приезжий не расстается с оружием, и я не хочу больше неприятностей в моем имении.

    — Мне сдается,— заметил кто-то, — что это душа покойного Хулиана Уртадо явилась в корраль и напугала стадо. Один из сторожей видел над частоколом белую фигуру с той стороны, где, как говорят, был зарыт Уртадо.

    — Все возможно.

    — Да, он как-то ночью явился к нам с фонариком в руке, там, где начинается степь; он шел, не касаясь ногами земли.

    — А почему вы не спросили у него божьим именем, чего ему надобно?

    — Потому что он погасил свет, а мы чуть с ума не спятили от страха!

    — Бандиты! — проворчал Субьета. — Так, значит, это вы рылись под рожковым деревом? Жалко, я не влепил вам тогда пулю в спину. Несчастные бродяги!

    Когда я вышел во двор, там толпилось много народу, но Барреры не было. Притворяясь ничего не знающим, я прошел в корраль, где несколько человек свежевали раздавленных быков.

    — Не помогло даже то, — говорил один, — что я пустил коня во весь опор, обогнал стадо и запел, чтобы успокоить быков. Я ускакал очень далеко, и если б не мой конь, меня бы раздавили.

    Несколько минут спустя, возвращаясь в дом Субьеты, я увидел, что возле канея Кларита продает собравшимся ром, разливая его из выдолбленной скорлупы кокосового ореха. Здесь было несколько неизвестных мне людей; из-под плащей у них кричали петухи. Хозяева петухов спорили, заключая пари, точили бойцам шпоры или, набрав в рот водки, опрыскивали им бока, приподняв крыло. Ярко оперенные птицы вызывающе поглядывали друг на друга и, злобно нахохлившись, скребли когтями землю. Субьета вошел под навес, взял уголь и начертил на полу неровный круг. Он сел на свое обычное место, прислонившись к столбу, глотнул из бутылки и предложил, с жестким смешком:

    — Ставлю сто быков за красного против желтого. Кларита, высунувшись из-за группы людей, кивала мне головой, давая понять, что пари заключать не надо. Но я с высокомерной небрежностью выступил вперед.

    — Я выбираю петуха и ставлю двести пятьдесят голов скота, которые выиграл у вас в кости!

    Старик сделал вид, что не слышит.

    Тогда кто-то крикнул, показывая сжатый кулак:

    — Идет! Десять быков против золота, которое у меня в руке, или против того, что у меня зашито в поясе?

    Субьета отказался. Вакеро упрямо настаивал:

    — Смотрите, хозяин, — это «орлы» и «королевы», вы зароете их в банановой роще!

    — Чепуху плетешь! Но, если золото чистой пробы, я обменяю тебе его на бумажки.

    — Нет, так дело не пойдет.

    — Дай-ка мне монету, я проверю, не фальшивая ли она.

    Старик осмотрел монету со всех сторон жадными глазами, пощупал, звякнул ею и, попробовав на зуб, воскликнул;

    — Идет! Ставлю против желтого!

    — Но с условием, чтобы кривой Мауко ушел отсюда, иначе он может заговорить петуха.

    — Как это я могу заговорить? — протестовал кривой.

    Но Мауко заставили выйти из круга, и, как он ни ворчал, его заперли в кухне.

    Владельцы петухов взяли их в руки, обсосали им когти и к всеобщему удовольствию натерли шпоры лимоном. Затем по команде судьи поставили птиц на арену.

    Хозяин красного петуха, присев на корточки, закричал:

    — Ура, петушишка! Глаз красный, клюв опасный, шпоры — шилья, крепкие крылья, грудь колесом, гребень торчком, дерись до смерти, пока не взяли черти!

    Петухи гневно оглядывали друг друга, нахохлившись и клюя пол; яркое оперенье на их шеях играло всеми цветами радуги. Они одновременно взлетели, сверкнув в голубом полусвете, и набросились один на другого, старательно увертываясь от удара в голову шпорой или крылом. Под крики зрителей, повышавших ставки, они сшибались в воздухе, сцеплялись в клубок, яростно хрипели, и туда, куда впивался клюв, вонзались в бешеном порыве шпоры; летели перья; капала горячая кровь; звенели монеты, падая на арену; люди восторженно хлопали в ладоши, и желтый петух упал с пробитым черепом, вздрагивая под лапой красного, а тот выпрямился над телом умирающего противника, триумфальным кукареканьем возвестив победу.

    В этот момент я услышал конский топот, оглянулся и побледнел: в ворота въезжало несколько всадников во главе с Фиделем.

    Появление всадников взволновало не только меня, но и Субьету. Ковыляя им навстречу, он спросил:

    — Куда держите путь, ребята?

    — Не дальше, чем сюда, — ответил, спешиваясь, Франко.

    И он порывисто обнял меня.

    — Какие новости в моем ранчо? Что у тебя с рукой?

    — Так, пустяки! Разве ты не из Мапориты?

    — Мы прямо с Таме, но я еще вчера велел мулату Корреа заехать домой, вызвать тебя сюда и пригнать лошадей. Дон Рафаэль передает тебе привет. У него, слава богу, все в порядке. Где нам расседлать коней?

    — Здесь, под навесом, — неохотно ответил Субьета. И он крикнул игрокам: — Убирайтесь отсюда с вашим барахлом, мне нужно помещение.

    Хозяева забрали своих петухов и в сопровождении зрителей, бренчавших на гитарах и мараках 1, [1 Марака — выдолбленная тыква, наполненная камешками.] направились к палаткам Барреры. Вакеро расседлали лошадей.

    — Правда, что вчера взбесился скот?

    — А ты откуда знаешь?

    — Мы с утра встречали разбежавшихся далеко по степи быков. И подумали: либо взбесились, либо напали индейцы! Но когда мы проезжали мимо корралей...

    — Да! Баррера упустил свое стадо. Не знаю, что он будет делать без лошадей...

    — Мы взялись бы поймать столько голов, сколько ему угодно, если он заплатит,— ответил Франко.

    — Я не позволю больше гонять скот по моим лугам. Я не виноват, что быки бесятся, — возразил Субьета.

    — А я только хотел сказать, что мы с завтрашнего дня начинаем ловить купленных быков...

    — Я не подписывал контракта и не помню никаких сделок!

    И Субьета топнул ногой.

    Когда старик опять забрался на гамак, пришел хозяин желтого петуха.

    — Извините, что помешал вам...

    — Выкладывай-ка сюда проигрыш.

    — Я об этом и хотел поговорить: моего петуха свели с ума, его обкормили хиной; кривой Мауко еще вчера купил у Барреры порошков, а вы сами начинили ими кукурузные зерна. Сеньор Баррера велел мне играть против вас, несмотря ни на что; он хотел доказать, что и вы играете нечестно и не имеете права позорить его перед сеньором Ковой.

    — Это вы после уладите, — вмешался Франко, дергая за рукав обозлившегося старикашку.—Для меня важно сейчас, чтобы вы сказали толком о нашей сделке. Вы ошибаетесь, если думаете, что со мной можно шутить!

    — Ты хочешь убить меня, Франкито?

    — Я приехал забрать проданный мне скот и для этого нанял вакеро. Я угоню его любой ценой, а если нет, — пусть черт заберет нас обоих!

    Вакеро, падкие на скандал, обступили гамак. Субьета, заметив их, закричал:

    — Сеньоры, будьте свидетелями, что меня шантажируют.

    Он заморгал слезящимися глазами и помертвел от страха, увидев в руках Франко револьвер.

    — Заступитесь, сеньор Кова! Я заплачу вам за проигранных быков. Не говори со мной так, Франкито! Мне страшно!

    Хозяин петуха сентенциозно заметил:

    — Справедливость — так уж для всех! Заплатите сеньору Баррере, и дело с концом. Он собирается на Вичаду, и на вас падает ответственность за убытки и задержку отъезда.

    Услышав это, Субьета снова разозлился и закричал, спрятавшись за нашими спинами:

    — Мерзавец, шулер! Или ты забыл, с кем говоришь? Хочешь, чтобы тебя выгнали взашей? Нечего равнять себя с этими кабальеро: они мои клиенты и дорогие друзья! Скажи своему Баррере, что я плюю на него, мои друзья не дадут меня в обиду!

    Когда Франко увидел мою рану и я рассказал ему о происшедшем, он схватил винчестер и бросился искать Барреру. Кларита остановила его во дворе.

    — Что ты хочешь делать? Мы уже отомстили. И она рассказала Фиделю, почему взбесился скот. Видя решимость, с какой этот преданный мне человек рисковал ради меня жизнью, я, охваченный угрызениями совести, почел за долг признаться ему в том, что случилось в Мапорите.

    — Франко, — сказал я ему, — я недостоин твоей дружбы. Я избил Грисельду. Он растерянно произнес:

    — Она чем-нибудь вас обидела? Твою жену? Тебя?

    — Нет, нет! Я напился и оскорбил их обеих без всякого повода. Вот уже неделя, как я оставил их одних. Застрели меня!

    Кинув винчестер на землю, Фидель бросился в мои объятия:

    — У тебя были на это основания, а если нет, то все равно.

    И мы расстались, не произнеся больше ни слова.

    Кларита схватила меня за руку:

    — Почему ты не сказал мне, что у тебя есть жена?..

    — Потому что нам с тобой не пристало говорить о ней.

    Кларита на минуту задумалась. Опустив глаза, она теребила шнурок от ключа.

    — Возьми свое золото!

    — Я подарил тебе его, а если ты не принимаешь подарка, оставь себе эти деньги как плату за твои заботы обо мне во время болезни.

    — Лучше бы тебе умереть тогда!

    Кларита убежала в кухню, где музыканты пили гуарапо 1. [1 Гуарапо — спиртной напиток из сока сахарного тростника.] Оттуда она крикнула намеренно громко, так, чтобы я слышал:

    — Передайте Баррере, что я еду с ним!

    И, скрывая свою досаду, принялась под шутки и аплодисменты пеонов так лихо отбивать чечетку, что подол ее юбки взлетал выше колен.

    Сердце мое, освобожденное от муки беспокойства, забилось вольнее. Меня огорчало лишь то, что я обидел Алисию; но какой сладкой была мысль о примирении, сладкой, как аромат трав, как первый проблеск зари! От всего нашего прошлого останутся в памяти только невзгоды, потому что душа человека, подобно ветвям дерева, не сохраняет следа былых цветений; сохраняются лишь раны, рассекшие кору. Нам суждено достигнуть предела и в счастье и в несчастье, а потом, если судьба и разделит наши пути, нас сблизят воспоминания при виде терниев, похожих на те, какие ранили нас когда-то, далей, подобных тем, какие открывались нашим взорам, пока нам грезилось, что мы любим друг друга, что наша любовь бессмертна.

    Мне даже хотелось остаться навсегда в этих влекущих к себе саваннах, жить с Алисией в уютном домике, который я построю собственными руками на берегу темноводной реки, на одном из зеленых холмов, увенчанных пальмами, или у прозрачного пруда. Вечерами к дому будут собираться стада, а я, покуривая на пороге, словно первобытный патриарх, с душой, смягченной грустной прелестью пейзажа, буду смотреть, как исчезает солнце за далеким горизонтом, где рождается ночь, и, свободный от тщетных стремления, от обмана эфемерных успехов, ограничу пределы своих желаний тем, что видят мои глаза, буду наслаждаться крестьянским трудом, моей созвучностью с природой.

    К чему города? Быть может, источник моего поэтического вдохновения — в тайне нетронутых лесов, в ласке свежего ветерка, в неведомом языке вещей, в том, что говорит скале, прощаясь, убегающая волна, в том, что говорит румяная заря озерам, в том, что говорит звезда хранящим торжественное молчание небесам. И мне хотелось остаться вместе с Алисией здесь, в этих льяносах, состариться, любуясь на юность детей, следить за уходящими днями, чувствовать душевное успокоение среди полных буйного сока столетних деревьев, пока мне не придется заплакать над ее трупом или ей над моим.

    Франко решил, что мне нельзя выезжать в степь — я растравлю себе рану, и может начаться гангрена. Да и лошадей мало, лучше предоставить их опытным вакеро. Последний довод горько обидел меня.

    Пятнадцать всадников выехали из Ато Гранде в два часа утра, выпив обычную порцию черного кофе. К седлам, с правой стороны, были привязаны свернутые арканы, одним концом прикрепленные к хвосту скакуна. Ноги вакеро были прикрыты байетонами, служившими защитой в частых стычках с быками, а на поясах висели зубчатые ножи для спиливания рогов. Франко оставил мне револьвер, но привязал к луке седла свой винчестер.

    Я вскоре опять уснул. Если бы я знал, что мне готовит судьба!

    Вскоре, после восхода солнца, вернулся мулат Корреа, ведя за собой лошадей дона Рафаэля. Я вышел ему навстречу, по направлению к палаткам Барреры, и разглядел издали, что Баррера бреется. Кларита, сидя на чемодане, держала перед ним зеркало. Не отвечая на их приветствие, я вскочил на круп коня мулата, и мы вместе въехали в корраль.

    — Видел Алисию? Что она просила передать?

    — Я не мог ее видеть, она плакала, запершись в своей комнате. Грисельда прислала вам узел со сменой белья. Она каждую минуту выходит посмотреть, не едете ли вы. Собрала вещи и говорит, что сегодня они обе будут здесь.

    Эта весть наполнила мою душу радостью. Наконец-то Алисия вспомнила обо мне!

    — Они приедут в лодке?

    — Нет, хозяйка велела оставить трех лошадей.

    — А обо мне спрашивали?

    — Мама говорит, что вы лишнего наговорили о них хозяину.

    — А знают они о моей ране?

    — Разве что-нибудь случилось? Вас ранил бык? — Так, царапина. Уже все прошло.

    — А где моя двустволка?

    — Твоя двустволка? Наверно, вместе с моим седлом в лагере Барреры. Поди спроси там.

    Когда я остался один, мучительное сомнение овладело мной: не бывал ли Баррера в Мапорите? Я приставил Мауко днем и ночью следить за ним, но правду ли говорит мне кривой? И тут же я подумал: «Баррера прихорашивается, потому что ему известно о приезде Алисии. Возможно, что так, а может быть — и нет».

    Но Алисия знает, как себя вести. Кроме того, Баррера боится меня. Нет, я должен прогнать эту мысль и отдаться радости близкого свидания! Если Алисия захотела вернуться ко мне — значит, она все еще любит меня и хочет, отбросив застенчивость и гордость, вернуть меня, сделать своим навсегда. Серьезным и наставительным тоном она упрекнет меня за мои поступки и, чтобы усугубить мою вину, придаст своему лицу хорошо знакомое мне, незабываемое выражение: крепко сожмет губы, и на щеках ее появятся ямочки. Готовая простить, она сначала скажет, что мне нет прощения, но потом сменит гнев на милость.

    Я со своей стороны умело отдалю момент жаркого примирительного поцелуя. Я галантно помогу Алисии выйти с лодки на берег и постараюсь, чтобы она заметила перевязанную руку, а на ее вопрос: «Ты ранен? Ты ранен?» — отвечу: «Все это пустяки... Меня беспокоит твоя бледность».

    Если они приедут верхом, я сделаю то же самое, подойдя к ее лошади.

    Я предстану перед Алисией таким, каким она меня еще не видела: небрежно одетым, с растрепанными волосами, с обросшим бородою лицом, с ухватками крепкого, работящего мужчины. Хотя Мауко обычно кое-как обдирал мне лицо ножом для резки ремней, я решил не просить его об этом сегодня, чтобы выгодно отличаться от соперника.

    Потом мне пришла в голову мысль покинуть Ато Гранде до приезда женщин и появиться вечером среди вакеро, ведя за своим жеребцом разъяренного быка, который с фырканьем будет меня преследовать; он свалит на землю мою лошадь, и Алисия, замирая от ужаса, увидит, как я буду дразнить его плащом и повалю на землю к удивлению пеонов.

    Мулат вернулся от Барреры с ружьем и седлом:

    — Сеньор Баррера очень огорчен. Он не знал, что эти вещи находились у него. Я слышал, что он посылает людей ловить разбежавшийся скот.

    — Я тебе запрещаю иметь с ним дело. Если не хочешь ехать один, я поеду с тобой.

    — А дон Фидель сказал вам, где они заночуют?

    — В Матанегре.

    — А мне он сказал, что в пойме Пауто. Я, пожалуй, поеду, а то меня застигнет ночь и лошади разбредутся.

    — Отнеси это белье в мою комнату и принеси мне винчестер. Едем куда хочешь. Я отправляюсь с тобой.

    Я пошел на кухню проститься с Субьетой. Сколько я ни окликал его, никто не отозвался.

    Когда мы отъехали от Ато Гранде настолько, что видны были одни лишь верхушки пальм, мулат слез с лошади и зарядил ружье.

    Лучше всегда быть настороже. Порох и пули еще никого не обманули.

    — Чего ты опасаешься?

    — Нас могут нагнать люди Барреры. Я нарочно сказал, что мы едем в Пауто, чтобы это услышали ребята, которые закрывали ворота в корраль. А теперь поедем туда, куда вы сказали.

    Мы проехали еще лиги три. Я был поглощен мыслями об Алисии, когда мулат вывел меня из задумчивости:

    — Извините меня. Я хочу посоветоваться с вами. Кларита приворожила меня.

    — Ты влюбился в нее?

    — Об этом-то я и хочу посоветоваться. Недели две тому назад она сказала мне: «Какой красивый негр! Вот кто мне нравится!»

    — И что ты ответил на это?

    — Мне стало стыдно...

    — А потом?

    — Об этом я тоже хочу спросить; она предложила мне запугать старого Субьету и уехать с ней отсюда.

    — Зачем запугать? Ради чего?

    — Чтобы он сказал, где у него зарыто золото.

    — Да не может быть! Это ее научил Баррера.

    — Совершенно верно, потому что Баррера мне тоже сказал: «Если этот мулат приоденется, каким красавцем он станет; все женщины будут за ним бегать. Я знаю одну девчонку, которая его любит».

    — А ты что ответил?

    — «Эта девчонка с вами спит». Так ему и сказал. Но его, проклятого, ничем не проймешь. Потом он принялся бранить Субьету, говоря, что тот ничего не платит мулатам, а если и дает что-нибудь, то тут же заставляет играть с собой в кости и обирает до нитки. И это правда.

    Я задыхался от жары и велел мулату ехать к водопою.

    — Здесь нигде нет воды. Хороший водопой — за теми барханами.

    Мы вступили в полосу, где земля была так суха и тверда, что о нее сбивались копыта лошадей. Но нам необходимо было пересечь ее, потому что по обе стороны непроходимыми лабиринтами тянулись сурали — обиталище ягуаров и змей.

    Водопой оказался лужей, взбаламученной животными. Вода была солоноватая на вкус, мутная и густая, как сироп, но лошади пили ее с жадностью. При виде этой лужи я почувствовал тошноту, но жажда заставила меня последовать примеру Корреа. Наклонившись с седла, он подал мне полный до краев рог.

    — Вместо цедилки накройте его платком, — сказал мулат.

    Я вынужден был несколько раз приложиться к рогу, стряхивая мелких животных, обильно прилипавших к влажной ткани.

    — Слушай, белый, здесь проезжали чужие люди. Вот след подкованного мула, а в саваннах камней нет и подковы ни к чему.

    Мулат был прав: немного отъехав от лужи, мы увидели вдалеке две движущиеся точки.

    — Какие-то люди потеряли дорогу.

    — Скорее похоже на скот.

    — Бьюсь об заклад, что это люди.

    Всадники, видно, заметили нас и направились в нашу сторону. Мы уже ясно различали человека, который, завернувшись в большую простыню, как это делают старые крестьянки, ехал впереди под красным зонтиком, подгоняя мула ударами стремян. Мы остановились под скудной тенью мориче и с любопытством и опаской стали поджидать всадников.

    Корреа успел перевязать поклажу, когда незнакомцы подъехали к нам.

    — Помогите правосудию, сбившемуся с пути! — воскликнули они, приветствуя нас.

    — И ныне и присно и во веки веков, — простодушно ответил мулат.

    — Покажите нам дорогу в Ато Гранде. Этот сеньор — судья из Орокуэ; я — его личный секретарь, а на данный случай проводник.

    Услышав это, я спросил, не зовут ли чиновника Хосе-Исабель Ринкон Эрнандес. Такой вопрос я задал потому, что слышал об этом человеке, который из погонщика мулов стал музыкантом муниципального духового оркестра, а затем окружным судьей Касанаре, прославившись на этом посту своими злоупотреблениями.

    — Да, — ответил человек с зонтом. — Я судья, а с вами говорил простой письмоводитель.

    Чахоточное лицо сеньора судьи было такого же изжелта-зеленого цвета, как и его целлулоидные очки, и имело не менее отталкивающий вид, чем его не знавшие щетки зубы. Кривляясь, как обезьяна, он положил зонт на плечо и вытер себе затылок платком, проклиная обязанности судьи, заставляющие его переносить такие мучения, как путешествие на мулах через дикие земли, где неминуемо столкновение с людьми невежественными и низкого происхождения и где всегда налицо угроза нападения индейцев и хищных зверей.

    — Отведите нас сейчас же, — произнес он высокопарно, натянув поводья, — в эту дьявольскую усадьбу, где некий Кова ежедневно совершает преступления, где подвергаются опасности жизнь и имущество моего влиятельного друга Барреры, где беглый по имени Франко пользуется моей снисходительностью и тем, что я ничего не требую от него, кроме примерного поведения. Вы обязаны предоставить себя в распоряжение правосудия и поменять своих лошадей на этих мулов.

    — Вы ошибаетесь, сеньор, как в своих представлениях о людях, так и в выборе дороги. Ато Гранде совсем не в той стороне, куда вы едете, люди, которых вы назвали, совсем не таковы, как вы думаете, а лошади мои не выморочное имущество.

    — Знайте, непочтительный юноша, — раздраженно ответил судья, — что только из усердия, заслуживающего похвалы, решились мы ехать без охраны в эту пампу. Субьета прислал ко мне нарочного, прося помощи против Барреры, а следом за ним прибыл человек от Барреры, требующего принять меры против преступлений Ковы. Мы едем разобрать, в чем там дело, и будем полезны и вам, ибо правосудие, как солнце, светит всем. Но если верно, что дневное светило греет нас задаром, то не менее верно и то, что нормы человеческого общежития обязывают всех нас единодушно поддерживать общественный порядок. Всякая помощь в этом деле законна и предусмотрена положениями гражданского права. Если не хотите быть нам проводниками, вручите немедленно сумму, равняющуюся оплате хорошего проводника.

    — Вы налагаете на нас штраф?

    — Немедленно и безапелляционно, — подтвердил секретарь. — Имейте в виду, что нам не платят жалованья.

    — Ну, так слушайте, — злорадствуя в душе, ответил я. — До усадьбы Субьеты рукой подать, а мы направляемся в Коросаль. Пересеките эту страшную степь, спуститесь потом краем леса, переправьтесь через реку, обогните заводь и оттуда через какие-нибудь полчаса увидите дом.

    — Слышишь? — проворчал судья. — Что я тебе говорил! А ты пек меня на солнце, вел без дороги по дикой степи. Ты не справился с обязанностями проводника. Налагаю на тебя штраф в пять песо!

    Потребовав с нас взамен штрафа пачку табака и спички, он вместе со своим спутником уехал в направлении, противоположном Ато Гранде.

    Корреа поведал мне некоторые подробности из жизни Франко в Арауке, переданные ему неким Эли Меса, поселенцем с реки Каракарате. Как-то раз Меса приехал в Мапориту и, пока они вместе с Корреа пололи огород, рассказал о событиях, свидетелем которых он был. Франко служил тогда лейтенантом в пограничном гарнизоне и жил вдалеке от казарм на берегу реки. Капитану приглянулась нинья Грисельда и, чтобы беспрепятственно ухаживать за ней, он часто назначал лейтенанта на дежурство. Франко, догадавшись о намерениях начальника, покинул ночью свой пост и вернулся домой. Никто не знает, что произошло за закрытой дверью. Капитан получил две ножевые раны в грудь и, ослабев от потери крови, умер в горячке на той же неделе, дав суду благоприятные для обвиняемого показания.

    Ни мужа, ни жену не преследовали, хотя они исчезли в ночь трагедии, и только судья из Орокуэ посылал им по собственной инициативе повестки с вызовом в суд, служившие скорее платежными извещениями: в них с неприкрытой наглостью говорилось о деньгах, и самый приказ судьи ограничивался словами: «Пришлите взнос за истекший месяц».

    По мере того как мы все дальше продвигались степью, набежал ветерок, постепенно усилившийся настолько, что начал раздувать гривы лошадей и срывать с нас шляпы. Вскоре бешено несущиеся тучи закрыли солнце, поглотив дневной свет, и землю потряс напоминавший канонаду подземный гул.

    Корреа предупредил меня о приближении бури, и мы стремглав помчались по степи, подгоняя табун лошадей, который отпустили на свободу, предоставив ему самостоятельно защищаться от разбушевавшейся стихии. В поисках убежища мы направились к дальнему лесу и выехали на равнину, где ветер раскачивал пальмы с такой злобной силой, будто старался стереть их с лица земли; деревья стонали, гнулись и листьями сметали пыль с помертвевшей степи. Стада, сохраняя порядок, спешили собраться на подветренных склонах холмов под предводительством грозно мычащих самцов. Быки, с развевавшимися по ветру хвостами, образовали живую стену, заслоняя от ветра трусливых коров. Река повернула против течения, в воздухе, словно поднятые вихрем листья, носились стаи уток. Вдруг, проложив путь между небом и землей, молнии с оглушительным треском разорвали завесу грозовой тучи, и судорожные порывы бури обрубили ливнем эту завесу на землю.

    Ураган был так яростен, что выбивал нас из седел. Наши кони остановились, повернувшись крупами к ветру. Мы быстро спешились и, накрывшись плащами, растянулись ничком на траве. Пространство, отделявшее нас от рощи, погрузилось во мрак, и мы различали лишь одну из пальм, с толстым стволом и широкой кроной, которая мгновенно вспыхнула от удара молнии и затрещала, разбрасывая искры. Прекрасен и страшен был вид героического дерева, которое размахивало пылающими листьями, словно огненными знаменами над расщепленным стволом, и умирало на своем посту, не желая ни покориться, ни уступить.

    Когда смерч унесся дальше, мы заметили, что табун пропал, и поскакали на его поиски. Ветер дул нам в спину; туча, казавшаяся черной стеной, удалялась от нас; промокшие до костей, мы покрывали лигу за лигой, не встречая табуна, пока, наконец, не выехали на скалистый берег широко разлившейся Меты. С обрыва мы видели, как кипят возмущенные волны, как на гребнях их непрерывно змеятся отблески молний, как обрушиваются глыбы берега вместе с деревьями девственного леса, подымая высокие водяные столбы. Грохот падения сопровождался треском лиан, и целая роща, крутясь в водовороте, уносилась по течению, как фантастический плавучий остров.

    Где-то далеко вспыхивали зарницы. Мы продолжали ехать в поисках лошадей залитыми водой лугами, где только-только начинали выпрямляться пальмы, и ночь застигла нас в степи. Хмурый, я ехал следом за Корреа, вода доходила до подпруг наших седел. Забравшись на холм, мы заметили, что в далеком лесу весело мерцают огоньки костров.

    — Там наши товарищи расположились на бивуак, они там!

    И я радостно начал окликать друзей.

    — Замолчите, замолчите, ради бога! Это индейцы!

    И мы повернули вспять снова в пустынную степь, где уже начинали рычать пантеры. Мы ехали всю ночь, не решаясь остановиться на отдых, без пристанища, без компаса, пока запоздалая заря не открыла перед нашими угасающими надеждами ворота своего золотого замка.

    Едва рассвело, мы заметили вакеро, гнавших впереди себя мадрину 1. [1 Мадрина — стадо прирученных волов, которым пользуются для укрощения диких быков.] Взошло солнце, и по залитой светом степи шагали волы, ощипывая стебли пырея.

    Мы поздоровались с всадниками; Фиделя с ними не было. Корреа хорошо знал всех вакеро; он подробно рассказал им о настигшей нас буре, о пропаже табуна, о встрече с индейцами.

    — Мано 2 [2 Мано (сокращенное «эрмано» — брат) — обращение к мужчине.] Ухенио, в первый раз потерял я ночью дорогу в саванне, да еще с таким белым, который ни за что не умеет взяться. Он, чего доброго, сочтет меня никуда не годным вакеро.

    — Такое со всяким может случиться, мано Антонио. Говорят, вакеро не хлебает горячего и не спрашивает дороги, но в грозу любой из нас заплутается.

    — А вы ищете быков? Как дела?

    — Паршиво. Мы было обрадовались дождю и выехали только к вечеру. Всю ночь не спали, но не нашли ни одного быка: стадо испугалось грозы и не хотело выходить из леса. Под утро вышло несколько быков, но нам не удалось заманить их, хотя мадрина вела себя молодцом и зазывала их своим мычаньем. Тогда мы решили гнаться за ними верхом и поймать, сколько поймается, но быки попались старые и мы попусту потеряли время. А у этого вот парня лошадь сломала себе шею в ночной скачке. Теперь он тащит седло на спине.

    — Мано Тиста, — крикнул Корреа, — иди садись на моего жеребца, а я разомну ноги!

    Не желая показать вакеро, что я умираю от усталости, я, подбодрив себя мыслями об Алисии, спросил:

    — А сколько скота вы заарканили вчера, мано Исидоро?

    — Голов пятьдесят. Но к вечеру завязалась драка. Мильян и Фидель чуть было не укокошили друг друга.

    — Что же случилось?

    — Приехал Мильян со своими вакеро и сказал, что ему нужны коррали на Матанегре, куда им приказано загнать разбежавшееся стадо Барреры. Франко поначалу не хотел связываться с Мильяном, но, когда он увидел собак, которых тот привел с собой, разозлился и обругал Мильяна. Тогда вакеро заявили, будто пойманные нами быки не наши, а дона Барреры, и хотели отнять их у нас силой. Тут мы схватились с ними врукопашную, и Франко пригрозил Мильяну ружьем.

    — А где сейчас люди Барреры?

    — Одни вернулись, другие еще шатаются по степи, вооруженные мачете. Нехорошее получается дело. А хуже всего то, что вы дали разбежаться табуну.

    — Дело не в этом, — произнес Хабьян. — Главная беда в том, что, говорят, в Ато Гранде приехал судья. Ему, как видно, указали неправильную дорогу, и Мильян послал вакеро проводить его к Субьете. С судьей шутки плохи, не заплатишь денег — заберет. Мы хотим уходить.

    — Ребята, я ручаюсь вам, что ничего не будет!

    — А как вы можете ручаться, если вас-то они и ищут?

    Фидель не пал духом, услышав о пропаже лошадей, и не сделал выговора мулату. Он порадовался тому, что моя раненая рука может держать поводья. По его мнению, табун уже возвратился в Мапориту на свое привычное пастбище и там мы найдем его.

    Я заметил, с какой неохотой он рассказывал мне о стычке с Мильяном.

    «Этот спор выеденного яйца не стоит. В степи хватит места для многих могил: надо только стараться, чтобы не нас хоронили, а мы хоронили». Франко сказал это с веселой улыбкой, но изменился в лице, когда узнал, что вакеро собираются оставить нас одних. «Конечно, они уйдут: у них у всех счеты с судом, все они воруют скот».

    — А когда вы начнете ловлю быков? — спросил я, набрасываясь на жареное мясо и отрезая его прямо от шипящей на вертеле туши.

    — Мы дожидаемся только мадрины. Было ошибкой перегонять ее на Гуанапало, зная, что там рыщут индейцы. Но в этих местах не меньше двух тысяч голов скота, и скот весь как на подбор. Лошади выдержат еще две скачки, а это равно тридцати пойманным быкам, потому что вакеро, который упустит своего быка, платит штраф.

    — А где люди, которых послал Баррера?

    — Вон там; они ночевали на тех холмах. Все они никудышные вакеро, кроме Мильяна; его аркан испытал на себе не один бык. Я им заявил, что, если их собаки будут распугивать мне быков, пусть готовятся передать дьяволу наш поклон, потому что мы отправим их прямо в ад.

    Тем временем мадрину угнали к реке и оставили ее на заливном лугу под охраной подростков. На фоне пальмовой рощи виднелись разбросанные по степи группы быков. Мы продвигались цепью, готовые вихрем налететь на них по сигналу старших вакеро, но животные почуяли нас и бросились к лесу; только несколько старых быков остались на месте, вызывающе наклонив рогатые головы навстречу всадникам.

    Мы, перескакивая через кустарники и постройки термитов, пустили лошадей во весь опор вдогонку быкам, убегавшим к лесу; но быки начали уже утомляться от погони, и петли арканов, со свистом рассекая воздух, все чаще затягивались на их рогах. Поймав быка, вакеро сворачивали налево, и, умело разматывая свободный конец аркана, ослабляли силу рывка, и в то же время не давали лошади запутаться в веревке и упасть.

    Непокорный бык, почувствовав аркан, бросался в заросли кустарника или гнался за всадником, наклонив лунный серп своих острых, как кинжал, рогов. Нередко ему удавалось боднуть лошадь, и та, обезумев, отчаянно металась, стараясь сбросить наездника на вражеские рога. На помощь приходил байетон: он падал, расстилаясь по земле, и бык подхватывал его на рога, давая лошади время собраться с силами; или же спешившийся вакеро, повернув байетон красной подкладкой наружу, размахивал им, как тореро на арене, правда, без зрителей и рукоплесканий, пока ему не удавалось схватить быка за хвост и повалить на землю. Ловко связав быка, вакеро прорезал ему ножом ноздри, пропихивал туда веревку и привязывал оба ее конца к хвосту лошади; чем больше упиралось животное, тем сильнее тянула его веревка за носовой хрящ. Быка отведали к мадрине, и, когда он присоединялся к стаду, всадник нагибался с седла, отпуская один конец веревки, и вытаскивал его из кровоточащих, воспаленных ноздрей.

    Я весело скакал на кауром жеребце, увлекшись погоней. Конь, видя, что его товарищи настигают стадо, пустился вслед за ними с такой резвостью, что земля, казалось, исчезала у него из-под копыт. Мой каурый погнался за пестрым быком, и надо было видеть, с каким задором я его подхлестывал! Несколько раз бросал я аркан неопытной рукой, но вдруг бык, перейдя в атаку, вонзил оба рога в живот моего скакуна. Раненый жеребец в отчаянном прыжке сбросил меня и помчался прочь, путаясь в своих внутренностях, пока разъяренный бык не догнал и не прикончил его.

    Заметив грозящую мне опасность, Фидель и Антонио ринулись на помощь. Бык бросился в сторону. Корреа дал мне своего коня, и, когда я во весь опор поскакал следом за Франко, я увидел, что Мильян из чувства соперничества направляет свою лошадь на того же быка. Но, когда Мильян наклонился, чтобы схватить быка за хвост, тот вонзил свой рог в ухо вакеро, вырвал его из седла, подбросив в воздух, как соломенное чучело, и затем поволок по высокой траве, оставляя за собой широкий след. Не обращая внимания на наши крики, бык бежал, волоча тело. Вдруг он наступил трупу на ногу и оторвал ему голову. Далеко отбросив голову Мильяна, бык не подпускал нас к изуродованному телу, пока Фидель двумя выстрелами из винчестера не уложил его на месте.

    Мы взывали о помощи, но никто не появлялся. С вестью о происшедшем я поскакал на поиски людей, но долгое время не встречал никого.

    Наконец, я наткнулся на вакеро. Они вели привязанных к коням быков. Услышав мои крики, они обрезали веревки и поскакали мне навстречу.

    Когда мы примчались к месту трагедии, останки Мильяна уносили на байетоне по направлению к лесу. Рубашка Франко была в крови, и он громко, взволнованно что-то говорил, обращаясь к молчавшим пеонам. Мертвеца положили на листья поваленной молнией пальмы и покрыли его же собственным плащом, в ожидании пока он застынет.

    Мы отправились обратно в степь искать в помятой траве остатки головы Мильяна, но нигде ее не нашли.

    Собаки облизывали рога мертвого быка.

    Солнце было уже высоко, когда мы вернулись в лес. Корреа веткой отгонял от покойника мух. Франко отмывал в болотце запекшуюся кровь. Товарищи Мильяна уже обсуждали вопрос о том, как они будут плясать на его похоронах.

    — Я был бы даже рад, если бы они еще вчера прикончили друг друга у нас на глазах, — ворчал один из них.— Но говорить, что Мильяна забодал бык, когда мы ясно слышали выстрелы, — это враки. Зачем же тогда было отрывать ему голову? Такое зверство вопиет к богу.

    — Разве ты не знаешь, как произошло несчастье?

    — Как же, знаю, сеньор. Убийца — бык, Мильян — покойник, виноваты мы, а вы ни при чем. Вот я и еду вперед, сказать, чтобы вырыли могилу и. скроили саван, приготовили музыку и выпивку, — он того заслуживает.

    С этими словами вакеро, бормоча угрозы, ускакал прочь.

    Я не мог смотреть на труп. Я испытывал отвращение при одной мысли об этом растерзанном, обезглавленном, бескровном теле, где обитала враждебная мне душа, о лице, получившем от меня пощечину. Меня преследовало воспоминание о его воспаленных, злобных глазах, которые следили за мной повсюду, выискивая, есть ли у меня за поясом револьвер. Где упали эти глаза? Быть может, они глядят на меня, повиснув на кусте, глядят из-под разбитого лба, опустевшие, отвратительные, слезящиеся? Куда девалась эта упрямая голова, очаг вероломства, источник мести, логово злобы и ненависти? Мне казалось, я слышу, как она трещит под ударом изогнутого рога, когда лохматый бык, оторвав ее от шеи, отбросил в сторону, и я словно опять вижу, как взлетает в воздух шляпа с шейным ремешком. Что сталось с. этой головой? Где валяется она сейчас? Или, может быть, не подпуская людей к трупу, бык втоптал ее копытами в землю?

    Медленно прошла мимо меня похоронная процессия; один из вакеро, спешившись, вел под уздцы лошадь покойного, а за ним молча ехали всадники. Морщась от тошноты, я все же вгляделся в останки Мильяна. Обезглавленное тело, перекинутое через седло, раздвигало траву окоченевшими пальцами, точно стараясь схватить ее в последний раз. На голых пятках болтались, позвякивая, шпоры, которые никто не догадался снять, а по другую сторону лошади, меж раскинутых рук, сочилась сукровицей шея, откуда торчали, как оборванные корни, желтоватые нити нервов. Черепная коробка была оторвана, и только нижняя челюсть криво смеялась, точно издеваясь над нами, и этот смех, без лица, без души, без губ, которые смягчили бы его, без глаз, которые придали бы ему смысл, показался мне мучительной местью; и хотя прошло уже много дней, мертвец продолжает улыбаться мне, и я дрожу от ужаса.

    Через некоторое время, когда вакеро остановились покурить и завязался громкий разговор, Франко сказал:

    — Ловлю быков все равно мы вынуждены прекратить, пока все не придет в порядок. Сейчас лучше возвратиться и заняться поисками лошадей! Хорошо снаряженные вакеро поедут со мной, остальные пусть ведут мадрину следом за покойником. Мы догоним их к вечеру.

    Только семеро пеонов повиновались ему. Прежде чем остальные покинули нас, я попросил одного из них поехать вперед, в Ато Гранде, и передать, что мы живы и здоровы: я боялся, что Алисия испугается, когда увидит погребальный кортеж, который в эту минуту въезжал в моричаль, как в колоннаду храма. Шествие замыкала мадрина.

    Антонио показал мне саванны, где мы провели с ним прошлую ночь, но я не мог узнать их: они ничем не отличались от остальных, и все же я заметил следы бури по облетевшей листве, опаленным пальмам, полегшей траве. Образ Мильяна преследовал меня, и с тоской, которую я еще никогда не испытывал, я хотел бежать из свирепых льяносов, где все дышит жаждой убийства и мщения и смерть скачет на крупе коня за спиной человека. Полная кошмаров жизнь истрепала нервы, и мне хотелось вернуться в цивилизованный мир, в тихую заводь неги, грез и покоя.

    Погруженный в свои мрачные мысли, я отстал от товарищей и не заметил, как нас догнали собаки. Вся свора, подняв морды, вдруг завыла и, бросившись вперед, окружила болотце, скрытое от нас высоким камышом. Всадники устремились туда, стреляя на скаку, и я увидел толпу индейцев, разбегавшихся по зарослям на четвереньках с такой быстротой, что только по движению тростника можно было заметить, куда они скрылись. Женщины гибли без крика, без стона, а мужчины, останавливаясь, чтобы натянуть лук, падали под пулями, и собаки разрывали их на части. Но вдруг туземцы, выскочив со всех сторон, с внезапной отвагой окружили всадников, намереваясь обрезать лошадям поджилки и победить нас врукопашную. Много индейцев было перебито в первом же столкновении; остальные бросились врассыпную, не уступая в скорости коням, и исчезли в непроходимой чаще.

    — Сюда, Доллар, сюда, Мартель! — кричал я на разъяренных собак, защищая индейца, который своими отчаянными прыжками сбивал псов с толку. Я старался не отставать от него и описывал вслед за ним сложные петли: ловко убегая на четвереньках и крепко держа в руках связку рыбы, дикарь внезапно повернул назад. Наткнувшись на меня, он метнулся в сторону, и я, подозревая какую-то уловку, остановил лошадь. Встав на колени, он простер ко мне руки.

    — Сеньор интендант, сеньор интендант! Это я, Пипа! Пощадите меня!

    И, спасаясь от собак, он без разрешения вскочил на круп моего коня и ухватился за мою спину.

    — Простите, простите! Я расскажу вам, как было дело с вашей лошадью!

    Предположив, что бедняга напал на меня, вакеро примчались ко мне на помощь, и Корреа ударом приклада сбросил Пипу на землю; но не успел тот упасть, как снова взгромоздился позади меня и выкрикнул:

    — Мы — друзья! Я слуга сеньоры, его супруги.

    — Сколько раз мы гонялись за этим конокрадом, предводителем индейцев, грабителем усадеб. Теперь он у нас за все поплатится.

    — Вы ошибаетесь, кабальеро! Не торопитесь, вы принимаете меня за кого-то другого. Индейцы подстерегли меня, связали, а сеньор интендант освободил. Он меня хорошо знает, я был слугой сеньоры.

    Вакеро продолжали настаивать на том, что Пипа поджег усадьбу Атико, а он хныкал, притворяясь оскорбленным такой клеветой. Потом он крепко обхватил меня и, якобы стыдясь своих босых ступней, спрятал их под мои ноги; на самом деле он боялся собак. Перейдя от удивления к жалости, я повез Пипу в Ато Гранде, несмотря на протесты моих товарищей, которые угрожали оскопить его.

    Едва пленник оправился от испуга, он начал свой лживый рассказ, который все время прерывал настойчивыми просьбами приказать вакеро ехать впереди.

    — Я не за себя боюсь, — говорил он, — а за вас: они могут выстрелить и убить нас обоих!

    Затем он продолжал вкрадчивым тоном:

    — Разве мог я допустить, чтобы сеньор интендант прибыл в свой город неожиданно и ему не оказали достойного приема? Эта мысль не давала мне покоя, и я воспользовался вашей лошадью, чтобы передать известие о вашем приезде в Вильявисенсио, рассчитывая возвратиться настолько быстро, что даже оставил вам свою оседланную кобылу. Но, узнав, какие неприятности ждут вас в связи с тем, что вы похитили сеньору, я подумал так: если вас посадят, некому будет заступиться за меня перед крестным; если опишут ваше имущество, возьмут и вашу лошадь, а она стоит дороже моей; я и решил: уеду-ка я пока в Касанаре, возвращусь к концу лета и верну вам все — коня и седло. Но, когда я проезжал этими саваннами, меня поймали пеоны некоего Барреры, обвинили в попытке украсть скот, арестовали и хотели увезти в Атико, отняв у меня все, вплоть до шляпы; я остался пешим и попал в плен к индейцам. Но я забыл спросить вас о сеньоре. Как ее здоровье?

    При других обстоятельствах меня позабавила бы живописная цепь его излияний, но в тот миг — уже вечерело — я думал лишь об одном, как обогнать процессию с мертвецом и помешать Алисии увидеть ее.

    В сумерках навстречу нам медленно ехали степью двое всадников.

    Когда мы поравнялись с ними, нельзя было разглядеть лиц, но Франко узнал этих людей.

    — Куда повезли покойника?

    — Ребята решили бросить его в реку, он протух. А потом они разъехались по домам, — они не хотят больше работать.

    — Мы тоже не поедем с вами,— объявили остальные.

    — Мне не нужны мошенники, и я предпочитаю остаться один. Кто хочет получить расчет — пусть следует за мной.

    Вакеро с важным видом ответили:

    — Нам дороже свобода.

    — В каком направлении поехали ребята?

    — Берегом Гуачирия.

    — Ну, прощайте!

    И вакеро ускакали во тьму.

    Оставшись вчетвером, мы помчались по направлению к усадьбе Субьеты, строения которой, освещенные мерцающим светом костра, смутно вырисовывались вдали. Я заставил Пипу слезть с лошади, несмотря на его жалобные мольбы, и он гнался за нами в темноте, как зловещий призрак.

    Меня пробрал жуткий озноб, когда мы подъехали к корралям. Мы увидели, что усадьба погружена в молчание, а во дворе горит большой костер. Я поискал взглядом палатки Барреры и не нашел их. Я вскачь домчался до ворот, но конь мой, встав на дыбы, отказывался въехать во двор. Навстречу мне выбежали Мауко и несколько женщин:

    — Уходите, уходите скорее, ради бога! Вас арестуют!

    — Что случилось? Где Алисия? Где Алисия?

    — Старый Субьета спит вечным сном, а мы молимся за упокой его души.

    — Что произошло? Говори скорей!

    — Стряслась беда.

    Только угрозами удалось заставить Мауко рассказать о совершенном накануне преступлении. Видя, что Субьета не встает, пеоны сорвали с петель кухонную дверь. Старик качался, подвешенный за кисти рук к крюку гамака; он был еще жив, но не мог шевельнуть языком: рот его был заткнут пучком пакли. Баррера даже не захотел взглянуть на него, а когда в Ато Гранде приехал судья, вербовщик дал чудовищные показания против нас. Он заявил под присягой, что мы за несколько Дней до этого угрожали старику, требуя показать, где зарыты его сокровища, и что прошлой ночью, как только пеоны ушли в палатки пьянствовать, мы проникли в кухню через крышу и, совершив преступление, разбились на группы, чтобы искать зарытые деньги одновременно в банановой роще, в комнате и в корралях. Судья заставил всех пеонов подписать упомянутые показания и уехал тем же вечером под охраной Барреры и его людей, а покойника закопали в яме под манго 1, [1 Манго — тропическое фруктовое дерево.] возможно над кувшинами с золотом, не надев на него новых альпаргат, не связав ему челюсти платком, не прочитав молитвы, не проплясав «девяти ночей». И в довершение всего приходилось еще следить, чтобы свиньи не разрыли могилу, — они уже откопали руку мертвеца и сожрали ее с отвратительным хрюканьем.

    Этот рассказ так ошеломил меня, что я в первую минуту не узнал в одной из женщин Себастьяну. А узнав, я дико закричал:

    — Где Алисия? Где моя Алисия?

    — Уехали! Уехали, а нас оставили!

    — Где Алисия? Где Алисия? Говори толком!

    — Ее увезла с собой нинья Грисельда! Опершись локтями о створку ворот, я беззвучно зарыдал. Казалось, горе уходит вместе со слезами, и, как это было ни странно, первое время я не чувствовал его. Я скорбно смотрел на товарищей, не стыдясь своих слез. Все окружили меня, и я, словно во сне, слышал их утешения. Пипа завладел одним из моих костюмов, женщины жарили мясо, а Франко уговаривал меня прилечь. Но когда он сказал, что Алисия и Грисельда — негодяйки и что другие женщины заменят нам их, горе мое взорвалось как вулкан, и, обезумев, я вскочил на жеребца и ускакал в степь, желая во что бы то ни стало настичь и убить беглянок. И в головокружительной скачке мне чудилось, что Баррера, обезглавленный, как Мильян, привязан за ноги к хвосту моего коня, его раздирают на куски шипы кустарника, и, распавшись на мельчайшие частицы, он исчезает в степной пыли.

    Ослепленный яростью, я не скоро заметил, что скачу следом за Франко и что мы подъезжаем к Мапорите.

    Алисии там не было. Она, наверно, похотливо потягивалась в гамаке моего соперника, и я тщетно будил вселенную отчаянным криком.

    Именно тогда Франко поджег свой дом.

    Язычок пламени побежал от спички по пальмовым листьям, разливаясь звенящей волной и наполняя пространство фиолетовыми отблесками. В один миг банановые деревья, еще не охваченные огнем, опустили листья, и искры перебросили пламя на кухню и каней. Подобно змее мапанаре, в злобе вонзающей зубы в свой хвост, пламя закручивалось, наполняя дымом прозрачный ночной воздух, и вдруг начало обстреливать своими огненными ракетами степь; а ветер — адский союзник — разносил огонь на своих крыльях.

    Наши лошади в испуге отступили к побагровевшей реке, и оттуда я видел, как рушилось жилище, давшее недолгий приют моим мечтам о богатстве и семейном счастье. Огонь колыхался, как колыбель, в комнате, совсем недавно служившей Алисии спальней.

    В состоянии полной прострации я созерцал это зрелище разрушения, не замечая опасности; но, когда я увидел, что Франко, проклиная жизнь, удаляется от того, что было когда-то его домом, я с криком потащил его в огонь. Напуганный моим безумием, Фидель напомнил мне, что нам надо догнать беглянок и отомстить за подлую измену. И мы понеслись в бешеной скачке под безоблачным небом и тут заметили, что Ато Гранде тоже горит, а из леса доносятся жалобные вопли.

    Всепожирающее пламя захватило оба берега реки, взбираясь по лианам, поднимаясь по стволам пальм и взрываясь с грохотом фейерверка. Временами пучки искр взлетали вверх, разнося пожар за линию огня, где клубились волны дыма, стремясь охватить всю землю и взметнуть до облаков свои сверкающие стяги. Разрушительная армия оставляла за собой на почерневшей земле тлеющие головни и обгорелые трупы животных. А по всему горизонту, как огромные свечи, пылали пальмы.

    Треск кустарников, шипенье змей и вой зверей, топот бегущих в ужасе стад, горький запах паленого мяса были бальзамом для моей оскорбленной гордости, и я наслаждался тем, что все гибнет вместе с моими иллюзиями, что багровый океан гонит меня в сельву, отделяя от известного мне доселе мира, и засыпает пеплом мои следы.

    Что осталось от моих страданий, идеалов, стремлений? Чего я добился в упорной борьбе с судьбой? Бог отступился от меня, и любовь бежала...

    И я расхохотался среди пламени сатанинским смехом.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.