Страница 14 - Женщины Древней Руси - Н.Л. Пушкарева - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 16      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.

    align=left style='text-align:left'> «Сугуба одеянья сотворя...» (Одежда и украшения древнерусских женщин)

    Внешний облик русских женщин в X—XV вв. пред­ставлен больше в канонизированном изображении кня­жеских семей, по которому трудно судить об эволюции женского костюма. Если же реконструировать представ­ление о нем на основе отрывочных сведений источников, то нельзя не увидеть, как веками отрабатывался ориги­нальный, самобытный «стиль» в русской женской одеж­де, дополняемой разнообразной обувью и украшениями.

    Уже в древнейший период (X—XIII вв.) в костюме русских женщин имелось разделение на нижнюю (на­тельную) одежду и верхнее платье. Нательная одеж­да— «срачица» («сороцица», сорочка) —упомянута во многих письменных памятниках '. Испокон веков она делалась из тонкой льняной ткани: «Взем льну учинить ми срачицу, порты и полотенцо...» В древнерусском языке существовало два термина для обозначения льня­ной ткани: «хласт», «холст», «тълстины», означавшие небеленую ткань, и «бель», «платно», означавшие выбе­ленное полотно. Характерно, что при раскопках нередко встречаются остатки этих материалов, причем чаще всего беленый холст («платно»). «Белые порты» (ни­жняя полотняная одежда) упомянуты еще в Уставе Ярослава Мудрого (XII в.). Льняное нижнее белье остается в употреблении и позже, в XIV—XV вв. Лето­писец, описывая разорение Торжка в 1373 г., свидетель­ствует: «...а жен и девиц одираху и до последние наго­ты... и до срачицы...» 2

    Женская нижняя одежда кроилась длинной и имела рукава, намного превышавшие длину руки. На запясть­ях они поддерживались «наручами» — обручами, брас­летами, которые нередко находят в женских захоронени­ях. Они заметны и в некоторых фресковых изображениях и книжных миниатюрах3. Пляшущих женщин со спущенными рукавами без обычных «наручей» можно рассмотреть на ритуальных русальских браслетах XII в., описанных Б. А. Рыбаковым. Особенно характерно изо­бражение такой плясуньи со спущенными рукавами на «наруче» из Старой Рязани (клад первой половины XIII в.). А. В. Арциховский считал, что нижняя женская рубаха не подпоясывалась 4. Имеется и альтернативное мнение, которое разделяет ныне большинство исследова­телей 5. Разнообразные пояса были одним из древней­ших элементов костюма, украшением и в то же время «оберегом», преграждавшим дорогу «нечистой силе». Части поясов находят среди курганных древностей, изображены они и на миниатюрах, например в сцене русалии из Радзивилловской летописи 6.

    Те части нижних «руб», которые могли быть видны, украшались- в XIV в. у наиболее знатных «дам» — «женчугом и дробницами» (мелкими металлическими пластинками в виде блесток, лапок или листочков); у представительниц социальных низов — льняным пле­теным «ажуром» 7. Полотно для сорочек изготовляли сами женщины: достаточно вспомнить описание «доброй жены» в «Повести временных лет». В Софийском соборе Киева имеется фресковое изображение княжны, пряду­щей нить; аналогичен рисунок в Велеславской библии (XII в.). «Уозцинку (холст.—Я. Я.) выткала, и ты у себя избели»,— просит одна новгородка другую в гра­моте № 21 (XV в ). В XIV—XV вв. сорочка знатных женщин делалась из шелка, стала «шиденной» (от немецкого Seide — шелк) и подчас не белой, а, напри­мер, красной, но такие «срачицы» были, по-видимому, праздничными и надевались редко 8.

    Источники X—XIII вв. дают сведения для характе­ристики верхней одежды более или менее зажиточных женщин древнерусского общества. Вероятно, костюм древнерусских женщин различных классов был одина­ковым по крою, но различным по использованным тканям . Очевидно, одежда представительниц феодаль­ной знати имела больше предметов и деталей в каждом из видов одежды, а комплектация проводилась из боль­шего числа компонентов.

    В массе своей у древнерусских женщин нижняя сорочица дополнялась набедренной одеждой — «поня-вой» или «поневой». Термин этот часто встречается в переводных церковных сборниках самого раннего времени. И. И. Срезневский объяснял его как полотнище, кусок ткани. В. И. Даль предполагал, что слово «понева» произошло от глагола «понять, обнять», поскольку поне­ва представляла собой кусок ткани, которым обертыва­лось тело |0. О том, что это было именно набедренное одеяние, прямых данных нет, хотя, например, на брасле­те, найденном в Старой Рязани, плясунья изображена в поневе и фартуке. Волнистый рисунок ткани или вышивка поневы повторяются на рукавах. М. Г. Рабино­вич полагает, что поневой до XVI в. называлась просто «полотняная ткань или рубашка». Однако упоминание поневы в Уставе князя Ярослава (XII в.) как одежды, отличной от «белых порт» и «полотна», позволяет пред­положить, что речь шла именно об одежде, надевавшейся помимо сорочки. В X—XIII вв. эта одежда действитель­но могла быть полотняной и не отличаться по цвету от самой рубашки. Поверх поневы на талии мог завязы­ваться шерстяной вязаный пояс, аналогичный найденно­му при раскопках в селе Горки 11. Поневы могли быть суконными или шерстяными — из «волны», т. е. шер­стяной пряжи. Археологические раскопки погребений позволяют сделать вывод о том, что в XII—XIII вв. уже были известны разноцветные клетчатые шерстяные тка­ни («пестрядь»). «Пестрядь» использовалась как мате­риал для понев деревенских женщин, поскольку в горо­дах поневу в XIV—XV вв. носили все реже 12.

    Грубая шерстяная ткань называлась «власяница»; монахини надевали ее прямо на голое тело — это была форма самоистязания. Так, княгиня Василиса, постриг­шись в монастырь в 1365 г, «в срачице не хожаше, но власяницу на теле своем ношаше» 13. Из власяницы шили кафтаны, которые были в то время и мужской и женской одеждой. Одежда из шерстяных тканей стала преобладающей в городах примерно с XIII в. Часть шерстяных тканей ввозилась (в Новгороде были изве­стны голландские, английские и фландрские сукна), но уникальные по красоте шерстяные ажуры производи­лись руками русских мастериц, в частности новгородок. Верхняя одежда состоятельных горожанок могла шить­ся и из привозных хлопчатобумажных тканей. «Купи ми зендянцу добру»,— просит новгородка Марина своего мужа Григория в письме, датированном XIV—XV вв. «Зендянца» — широко известная в Новгороде хлоп­чатобумажная ткань, производившаяся в селе Зандана, недалеко от Бухары |4.

    Верхняя одежда знатных княгинь и боярынь в X — XIII вв. шилась из восточных вышитых шелков («паво-лок» 15) или плотной ворсистой ткани с золотой или серебряной нитью, похожей на бархат («аксамита» |6). Арабский путешественник X в. Ибн-Фадлан отметил, что знатные женщины у славян носили «хилу» (ха­лат) — верхнюю шелковую одежду '7. Такая одежда упомянута в летописях при описании праздничных обла­чений женщин и названа «ризы» 18. Плащ-накидка на торжественной одежде долго сохранялся в костюме древ­нерусских женщин. Сопоставляя миниатюры Радзивил-ловской летописи, изображающие великую княгиню Ольгу, с фресками Софии Киевской, среди которых есть, например, живописное изображение княжны с прислуж­ницами 19, можно сделать вывод о том, что верхняя одежда была свободной и длинной, состояла из прямого, чаще всего подпоясанного платья, дополненного распаш­ным одеянием (типа накидки или плаща), ворот, подол и стык ткани которого были оторочены каймой. На фресках Софии Киевской, изображающих дочерей Ярос­лава Мудрого, на женщинах одеты именно такие платья и окаймленные плащи. Не исключено, что кайма была нашивной и представляла собой широкую шелковую тесьму, шитую золотом. Такого рода «позументы» были найдены и в погребениях 20. «Подволоки» на «золотной камке» (тонкий шелк) — белой, желтой, «червчатой» (малиновой) — упоминаются в духовной верейского и белоозерского князя Михаила Андреевича (XV в.) в пе­речне имущества, завещанного дочери Анастасии21.

    Одежда представительниц привилегированного со­словия, даже не предназначавшаяся для торжественных случаев и праздничных выходов, также богато декориро­валась. Некоторое представление о ней дает миниатюра из Изборника Святослава 1073 г., неоднократно привле­кавшая внимание исследователей 22. На этой миниатюре на княгине, жене Святослава Ярославича (по Любечско-му синодику, ее имя — Киликия), свободное прямое платье с широкими длинными рукавами, снабженными

      

    «наручами»23 . Платье подпоясано; соответствие в цвете «наручей» и пояса позволяет думать, что пояс заткан золотым шитьем. Низ платья украшен каймой, а верх — круглым отложным воротником. Платья с декориро­ванными таким образом воротом и плечами можно заметить и на других миниатюрных изображениях, а также в орнаментации буквы «К» Евангелия 1270 г.24

    Дореволюционные исследователи древнерусских ми­ниатюр и фресок обычно проводили прямую аналогию между княжеской одеждой рассматриваемого времени и византийской «модой» X—XI вв. Свободные одежды знатных древнерусских женщин они называли хитона­ми, подпоясанные платья — далматиками, распашные ризы — мантиями 25. Конечно, принятие Русью христи­анства в православном варианте могло существенно повлиять на расширение культурных контактов Руси и Византии и, следовательно, способствовать перенима­нию некоторых элементов костюма. Но древнерусский костюм, в том числе и представительниц господствующе­го класса, не был заимствованием. Фресковая живопись, книжные миниатюры и орнаментация отличались изве­стной канонизацией. Еще Н. П. Кондаков отметил, что изображение одежды матери Ярополка Изяславича в Трирской псалтыри соответствует изображению санов­ных облачений византийского двора 26. Археологических же материалов, позволяющих судить не об элементах костюма, а о нем самом в целом, сохранилось крайне мало. Но те, которые дошли до нас, убеждают в том, что в костюме древнерусских женщин в X—XII вв. прояви­лось не столько сближение Руси с Византией, сколько изменение некоторых традиционных форм, имевшихся у восточных славян в первые века новой эры: накладных одежд (сорочек и т. п.), распашных (халатов, курток и т. п.) и драпирующих (плащей) 27. Да и дошедшие до нас образцы вышивок *, которыми богато украшалась одежда женщин всех слоев древнерусского общества, позволяют обратить внимание на традиционность опре­деленных рисунков. Особые круги («диски») и месяце-образные «лунницы», мотивы «плетенки», сердцевид­ные фигуры под полуциркульными арками заметно отличаются от обычной византийской орнаментации.

    На фресках канонизированная одежда княгинь и княжон имеет только отложные воротники (влияние византийской традиции) 28. Похожие на фресковые изо­бражения круглые воротники — «ожерелки» не приши­вались, а накладывались на женские платья. Среди материальных останков женских одежд XII в. нередко

    находят другой тип древнерусских воротников — стоя­чие, выполненные на жесткой основе (береста или кожа) и обтянутые шелком или иной тканью с вышивкой цвет­ной или золотой нитью. Низ воротников сохраняет следы прикрепления к одежде (так называемые пристяж­ные) 29. Вышитые золотом, «саженые жемчугом» во­ротники сохранялись в костюме знати в течение не­скольких столетий. В XIII—XV вв. вышитые воротники были деталью одежды и женщин непривилегированного сословия. Такие вещи с любовью передавались из поко­ления в поколение. «Ожерелье пристяжное, с передцы низано...» — отметил в числе наследуемых детьми со­кровищ верейский и белоозерский князь Михаил Андре­евич. Драгоценное, расшитое жемчугом ожерелье (3190 зерен!) оставила своим детям волоцкая княгиня Ульяна    .

    В холодное зимнее время женщины Древней Руси носили меховую одежду: более состоятельные — из до­рогих мехов, менее знатные — из дешевых. Меха («ско­ра») упоминаются в «Повести временных лет». Дорогие меха (горностаи, соболя и пр.) упомянуты в летописи лишь применительно к женской княжеской одежде 3|. Известно, что в XIII в. знатные русские женщины охот­но украшали горностаевыми шкурками опушку платьев, а наиболее состоятельные делали из них накладки по подолу одежды, доходившие по ширине до колен, что не могло не поражать путешественников-иностранцев. Из­любленными в одежде знатных женщин были и рысьи меха. У Ярославны — героини «Слова о полку Игоре-ве» —шубка была бобровая («...омочу бебрян рукав в Каяле реце...» — причитает она). Женщины среднего достатка носили и беличьи шубы. Например, одна из новгородских берестяных грамот упоминает меха белки и росомахи — их часто получали в виде дани, скупали у соседей, чтобы перепродать в другие страны. Изредка среди археологических находок попадаются части мед­вежьего или волчьего меха.

    Шубы в то время носились женщинами только мехом вовнутрь и первоначально сверху ничем не покрывались (отсюда название — кожух). Но со временем нагольная (не покрытая) меховая одежда стала считаться грубой, шубы стали крыть тканью, и чехол делался из самых дорогих и ярких кусков. У княгини XV в. могло быть до десятка шуб, а то и больше: и «багряная», и «червча-тая», и «цини» (сизая), и «бело-голубая», и зеленая, как

    свидетельствует завещание Ульяны Михайловны Холм-ской Помимо «кожуха на беличьих чревах» (от чрево — живот) у нее было две шубы собольи, а сизая шубка была пошита из «дикого» (серо-голубого) бархата с «золот-ным» шитьем и «венедицкой» (венецианской) камки (шелка) 32 Шубы носились с большой бережностью и передавались от матери к дочери.

    Древние фрески говорят о том, что одежда знатных женщин была многоцветной и предполагала яркие соче­тания, свежие, сочные тона. В новгородской берестяной грамоте № 262 упоминается «портище зелени», в следу­ющей — «портище голубине» (т. е. зеленая и голубая одежда), в грамоте № 288 — «золотник зеленого шол-ку» И примеров подобного рода можно найти немало. «Церленый» (червленый), т. е. ало-красный, синий, коричневый, зелено-желтый, зеленый цвета дополня­лись в одежде золотым и серебряным шитьем. Шитье металлической нитью отличало костюм не только жен­щин княжеского рода, но и представительниц зажи­точного сельского населения. Домашние мастерицы сплетали, спрядывали тонкую золотую нить с льняной. В XI—XII вв чаще всего шили «в проем» (прокалывали ткань), причем длинные стежки были на лице, а ко­роткие — на изнанке. В XII —XIII вв. золотая нить укладывалась на ткань и прикреплялась шелковой Рисунок вышивки был разнообразен; чаще всего встре­чались причудливо изогнутые стебли, стилизованные цветы, круги, геометрические фигуры.

    Излюбленным цветом в костюме женщин всех сосло­вий был красный. В притче о доброй жене в «Повести временных лет» упомянуты «червлены и багряны одея­ния». Об этом говорят археологические находки, среди которых более половины — ткани красновато-бурых то­нов, хотя попадаются и черные, и синеватые, и зеленые, и светло-коричневые. Красили ткани преимущественно растительными, реже животными красками. Синюю краску делали из сон-травы, василька, черники; жел­тую — из дрока, листьев березы; золотисто-коричне­вую — из шелухи лука, коры дуба и груши. Обилие красных оттенков в костюмах древнерусских женщин объясняется и тем, что красный цвет был цвет-«оберег», и тем, что существовали многочисленные естественные красители, окрашивавшие ткани именно в красно-ко­ричневые цвета, гречишник, зверобой, кора дикой ябло­ни, ольхи, крушины 34.

    Представление о многокрасочности древнерусского женского костюма дают завещания князей. Так, Иван Данилович Калита своим дочерям Марье и Федосье «нынеча нарядил» «кожюх» *, подбитый мехом, укра­шенный «аламами» и жемчугом. Украшение «алама-ми» — серебряными и золотыми чеканными бляшка­ми — придавало одежде особую пышность и парадность. Упоминания о «сженчужных аламах» встречаются и в других грамотах. Подобные украшения одежды были очень дороги и, конечно, передавались по наследству князьями своим женам среди другого движимого имуще­ства: «...а что останет золото или серебро или иное что есть, то все моей княгине...» 35 Судя по грамоте верей-ского и белоозерского князя Михаила Андреевича, боль­шинство предметов из его завещания принадлежало к платью княгини и было оставлено дочери Анастасии. В ее гардеробе были летники, сшитые из полосатой объяри, зеленой и желтой камки,— женская легкая одежда с длинными и широкими рукавами («накапка-ми»). Рукава летников нередко расшивались «вошва-ми» — полосками аксамита, черного и багряного. Жен­ские зимние «кортели» (одежда, аналогичная летнику, но подбитая мехом) в имуществе верейского князя утеплялись куницей, белкой, соболями, горностаями; их украшали разноцветные «вошвы» — зеленые, синие, черные, «червчатые». Хороши, судя по описанию, были и шубки: белая, «рудо-желтая», багряная, зеленая, «червчатая», одна из которых была подбита лисицей. В середине XII в. одна лисица стоила больше рубля серебром

    Под стать этим туалетам набор одежд волоцкой княгини Ульяны Михайловны. Малиновый золотный бархат и бурская золотная камка, подбитые соболями и куньим мехом, послужили материалом для шитья семи шуб и «кортеля». Из французского алого сукна («скор-лат») был сшит «опашень» — необычная для совре­менного человека одежда с очень длинными, сужавши­мися к запястью рукавами и спиной, кроившейся длин­нее переда. Носили «опашни» внакидку. Любопытно, что княгиня Холмская завещала дочери и спорки одеж­ды — тоже   достаточно   дорогие:    «...накапки   сажоны

     (жемчугом.—Я. Я.), да вошва на одну накапку шита золотом да сажена была жемчугом, да жемчуг с нее снизан, а осталося его немного...» Кроме того, пере­числены серебряные позолоченные пуговицы от женской шубы, кружево на «портище», шитое золотом и сереб­ром. Егорьевскому игумену Мисаилу княгиня тоже завещала кое-что «по душе»: «кортель» из голубой тафты на белках и лисью душегрею 37.

    Своеобразной и яркой частью древнейшей женской одежды был головной убор — обязательное дополнение любого костюма русских женщин. Он имел в древнерус­ском костюме не только эстетический смысл — завер­шал одежду, но и социальный — показывал достаток семьи, а также этический — «мужатице» позорно было ходить простоволосой. Традиция шла от времен языче­ства, когда покрывание головы означало защиту самой женщины и ее близких от «злых сил». Женские волосы считались опасными, вредоносными для окружающих (вероятно, в первую очередь для мужчин) 38. Отсюда — характерная для православных традиция не входить с непокрытой головой в церковь или, например, неписа­ное право современной дамы сидеть в помещении в шля­пе.

    Головной убор соответствовал семейному и социаль­ному положению древнерусских женщин. Отличитель­ной чертой головного убора замужней женщины было то, что он целиком закрывал волосы. Девушки были сво­бодны от этого жесткого предписания. Они нередко носили волосы распущенными или же заплетали в одну косу; макушка всегда была открыта39. В свадебном ритуале с незапамятных времен обряд смены прически и головного убора 40 был одним из главных: девушка в глазах окружающих становилась женщиной не после первой ночи с женихом, а уже тогда, когда на нее надели «бабью кику» — убор замужней женщины.

    Находки при раскопках корун, венков, венцов и вен­чиков, т. е. девических головных уборов X—XIII вв., хотя и редки, но позволяют составить представление о них. Узкая полоска металла или материи охватывала лоб и скреплялась на затылке. Более сложный, богато украшенный венчик назывался «коруна». Изображение коруны можно найти в Изборнике Святослава 1073 г. («Дева» из знаков Зодиака) 41. Коруна пред­ставляла собой жесткую основу, обтянутую тканью (иногда под ткань подкладывался валик), и своеобразно

    украшалась. Коруны чаще всего служили праздничны­ми уборами незамужних женщин-горожанок, а сельские жительницы до замужества носили чаще девичьи венцы. Различают три основных варианта венцов: пластинча­тый (серебряный, реже бронзовый); налобный венец-повязка из парчовой, а иногда и шерстяной или полотня­ной ткани, вышитый и богато орнаментированный; венец из металлических бляшек, нанизанных на нити или шнуры. Девичий венец был своеобразным украше­нием девичьей прически: нередко от венца у висков заплетались две косички, которые продевались потом в височные кольца; другой вариант — венец поддержи­вал волосы, уложенные в виде петли, спускавшейся перед ухом от виска (в этом случае волосы как бы «под­стилали» височные украшения). Налобный девичий венец, сделанный из ленты, нередко украшался шерстя­ной бахромой (очевидно, в комплекте с одеждой — шерстяной юбкой-поневой), что подтверждает женское захоронение из кургана вятичей XIII в.42

    Украшения древнерусских девичьих корун и на­лобных венчиков свидетельствуют, что эта форма го­ловных уборов возникла из цветочных венков. Гирлянда из цветов на голове девушки была также символом со­вершеннолетия и непорочности. Художественные укра­шения валика коруны были призваны создать впечатле­ние венка из живых цветов: отдельные элементы выгиба­лись, делались рельефными, украшались цветными стекляшками, а при достаточном богатстве семьи — драгоценностями43. Фландрский рыцарь Гильбер де Лануа, побывавший в Новгороде в 1413 г., отметил, что здесь «девушки имеют диадему на макушке, как у свя­тых...». Интересное описание такой «диадемы», т. е. де­вичьего венца «з городы» (с зубцами), содержится и в духовной верейского князя Михаила Андреевича: «...венец з городы, да с яхонты, да с лалы (рубина­ми.—Я. П.), да з зерны с велики[ми] (жемчугом.— Я. Я.); другой венок низан великим жомчугом, рясы с яхонты да с лалы, колтки золоты с яхонты...» 44

    Еще богаче украшался головной убор замужней женщины. Формируясь в XII — XV вв. и приобретя название кики (кички), он вобрал в себя элементы тра­диционных женских головных уборов восточных сла­вян — корун, а также полотенчатого головного убора — убруса или повоя, который является одним из древней­ших.  Убрусы  и   повои   полностью  закрывали  волосы

    женщины, концы их спускались на спину, плечи и грудь. Повои были известны уже в X в.; похожие го­ловные покрывала носили тогда и византийские женщи­ны, отчего русские буржуазные историки именовали русский повой мафорией или фатой, хотя говорить о заимствовании повоя из Византии нет оснований. Княгиня на миниатюре Изборника Святослава 1073 г., женщины на фресках новгородской церкви Спаса Нере-дицы, великая княгиня Ольга на одной из миниатюр Мадридской рукописи, а также в изображении Радзи-вилловской летописи, на фресках церкви Федора Стра-тилата — все они предстают перед нами в тонких го­ловных покрывалах, судя по мягким складкам тканей, «паволочитых», т. е. шелковых 45. Позже поверх повоя надевалась корона-кокошник, или кика (зубчатая, луче­вая или башеннообразная), а зимой — шапка с меховым околышем и округлой тульей. Во всех случаях часть убора надо лбом была украшена богаче 46. В дальнейшем передняя часть кики (чело, или очелье), украшенная жемчугом, шитьем или драгоценными камнями, дела­лась съемной 47. Впрочем, очелье могло располагаться и на повое: расшитый мелкими стеклянными бусами край матерчатого головного убора, закрывавшего лоб женщины, был найден в крестьянском погребении XII в. в Подмосковье. Височные и иные украшения замуж­них женщин крепились уже не к волосам, а к самой

    кике

    Одним из украшений очелья кики и повоя были рясы, упомянутые еще Даниилом Заточником 49. Они пред­ставляли собой бахрому из нанизанных на нити бусин или жемчужин. «Рясы с яхонты» значатся в духовной верейского князя Михаила Александровича. В XIV — XV вв. рясы прочно вошли в обиход и в зажиточных семьях передавались из поколения в поколение, став к XVI — XVII вв. основой для разнообразных модифи­каций 50.

    Изменения в головных уборах связаны с развитием украшений всего костюма древнерусских женщин. Жен­ские украшения X—XIII вв.— одна из наиболее частых находок при раскопках курганов того времени. В кур­ганных древностях можно выделить две большие груп­пы, различные по исходному материалу: изделия из металлов и изделия из стекла. В X—XV вв. использова­лись также костяные и деревянные украшения, а в кос­тюмах   горожанок   Северо-Западной   Руси — янтарные.

    В X—XIII вв. одними из самых распространенных на Руси женских украшений, которые радовали представи­тельниц всех сословий древнерусского общества, были височные кольца. Археологи считают их этнически-определяющим признаком. Например, новгородские словенки носили ромбощитковые височные кольца; женщины Полоцкой земли — браслетообразные; предки современных москвичек — вятичи — семилопастные и т. п. Самыми распространенными были проволочные височные кольца, но встречаются и бусинные, и щитко­вые, и лучевые 51. Способы крепления колец к головному убору или волосам были разнообразными. Кольца могли подвешиваться на лентах, ремешках или косичке, могли прикалываться к ленте, как бы образуя цепочку. Иногда височные кольца продевались в мочку уха, как серьги. С исчезновением этого типа украшений в XIV — XV вв. в уборе представительниц привилегированного сосло­вия появились полые колты, крепившиеся к головно­му убору (аналогично кольцам) на ремешках, цепочках или рясках (цепях из колодочек). Лучевые колты XIII — XV вв.— частая находка при раскопках кладов 52.

    Женские серьги встречаются реже височных колец и шейных украшений как в описаниях ранних пись­менных источников, так и среди археологических нахо­док. Один из типов женских серег — в виде вопроситель­ного знака — был обнаружен в Новгороде и датирован XIII—XV вв. О женских серьгах упоминается в ду­ховной волоцкой удельной княгини. Судя по их описа­нию, хозяйка была очень бережливой, хорошо знала цену каждой такой «мелочи» в своей казне. Старая княгиня указала в завещании, что три камня из ее се­рег — два яхонта и один лал (рубин) — вшиты в на­рядную шапку сына Ивана; серьги же без камушков она предназначала своей снохе, причем будущей («а дасть Бог, сын мой Иван женится...»), а жене старшего сы­на — тоже пару серег с яхонтами и лалами, камни от которых в «пугвицах» ожерелья сына 53.

    Значительно чаще серег попадаются в описаниях и при раскопках курганов и кладов дутые круглые кол­ты. Они делались из различных металлов, всегда полыми (не исключено, что туда вкладывалась ткань, пропи­танная эфирными, душистыми маслами), богато укра­шенными перегородчатой эмалью, зернью, сканью. По­скольку находят колты главным образом при раскопках городских поселений, можно сделать вывод о том, что

    колты были украшением преимущественно представи­тельниц городской и местной феодальной знати. В нача­ле XIII в. появились колты из оловянисто-свинцовых сплавов, имитирующие дорогие серебряные и золотые, но с более простым декором, лишь подражающим укра­шениям знати из драгоценных металлов. После ордын­ского завоевания такие колты не прослеживаются, хотя в духовных знати колты с драгоценными камнями упо­минаются еще долго 54. Вероятно, они остались в упот­реблении лишь как семейные реликвии у представите­лей знати.

    Не менее популярными у женщин всех сословий были шейные украшения, и прежде всего стеклянные бусы. Они насчитывают сотни разновидностей, каж­дая — со своей неповторимой орнаментацией, формой, окраской. Выделяются четыре типа стеклянных бус, носимых древнерусскими горожанками: из синего, чер­ного, светло-зеленого стекла со сложными «глазками»; из многослойных стеклянных палочек, которые разреза­лись и прокалывались; дутые бусы и наконец мно­гогранники, вырезавшиеся из застывшего твердого стек­ла, как из камня. Наибольшее распространение имели бусы из разноцветного «рубленого бисера» 55. Ибн-Фад-лан, описывая свое путешествие на Волгу в X в., отме­тил, что жены руссов особенно любят зеленые бусы. Он утверждал, что мужья разорялись, платя по 15—20 монет серебром за каждую зеленую бусину. Среди курганных же находок зеленые бусы редки; в небогатых захороне­ниях попадаются синие, бирюзовые, желтые и полоса­тые. В среде знати получили большое распространение украшения, комбинировавшие бусины из различных материалов (например, золотые дутые, жемчужные зер­на, а также выточенные из драгоценных камней). Во­семь таких золотых «пронизок» завещала волоцкая княгиня своим детям 56.

    В отличие от «демократических» бус металлические обручи — гривны, носившиеся как украшение тоже на шее в X—XIII вв. и отчасти позже, являлись достоянием лишь зажиточной части крестьян и горожан. На многих шейных гривнах сохранились следы починки — при­знак того, что они представляли известную ценность. Наиболее дорогими гривнами были билоновые (сплав меди и серебра); наиболее распространенными — мед­ные или бронзовые, иногда со следами серебряного покрытия. Выделяются дротовые, круглопроволочные,

    пластинчатые и витые гривны. Каждый тип соответство­вал определенному ареалу распространения. Например, вблизи Ладожского озера были популярны крученые и дротовые гривны, а женщины Северо-Восточной Руси носили главным образом витые и т. п. Жгутовые гривны неизменно встречаются на миниатюрах, изображающих сцены свадеб. В Никоновской летописи можно насчитать 23 изображения гривен 57.

    Шейные гривны предшествовали более поздним ме­таллическим украшениям типа ожерелий (от древнерус­ского слова «жерло» — шея), хотя сами продолжали существовать как праздничные украшения знатных женщин и в XVI в. «А что золото княгини моей Оленино, то есьм дал дчери своей Фетиньи, 14 обручи и ожерелье, матери ее монисто новое, что есьм сковал. А чело и грив­ну те есмь дал при себе»,— записал в своей духовной Иван Калита. Мониста из жемчужных зерен, золотых бляшек и подобных драгоценностей также известны и по актовому материалу, и по летописным памятникам. Во­лынский князь Владимир Василькович «поби и полья» в слитки мониста «бабы своея и матери». Дмитровский князь Юрий Васильевич завещал рязанской великой княгине Анне монисто, которым «благословила» его «его баба» — Софья Витовтовна. Ожерелья с «жемчуж­ным саженьем» и «великими яхонты» упомянуты в ду­ховной верейского князя Михаила Андреевича, а «оже-рельнои жемчуг» — в завещании волоцкои княгини    .

    Очень ценным и дорогостоящим шейным украшени­ем женщин привилегированного сословия были цепи. Среди них встречались и кольчатые (из колец), и «огни-чатые» (из продолговатых «огнив»), и черненые (их называли «враные цепи»), а также в виде трехгранных призм. «А что колтки золотые — то Офимьино»,— пи­шет в своей духовной новгородец Федор Остафьевич, перечисляя далее «цепецку золоту колцату» и другую «цепецку золоту враную». В берестяной грамоте № 138 (вторая половина XIII в.) названы две цепи, оце­ненные в 2 рубля. На эти деньги в Новгороде XIV в. можно было купить 400 беличьих шкурок. К началу XIII в. относится первое упоминание о золотых цепях как женском украшении в Ипатьевской летописи. «Хре-стьчатую» золотую цепь (ее рисунок — соединение мел­ких золотых крестиков) подарила кашинская княгиня Василиса Семеновна великому князю Василию Дмитри­евичу, а сама цепь была в составе ее приданого 59.

    Неотъемлемой частью костюма женщины-горожанки Северо-Запада Руси в X—XIII вв. были нагрудные н поясные привески — разнообразные по форме метал­лические украшения, составлявшие часть ожерелья. Большинство привесок имело и символическое значе­ние — играло роль амулетов. Они носились на длинных шнурах или «чепках» (цепочках), прикрепляясь к платью на груди или у пояса. Делались привески из серебра, меди, бронзы, билона. По внешним очертаниям их разделяют на зооморфные, воспроизводящие предме­ты быта и символизировавшие достаток (ложки, ключи­ки, гребни и т. д.) или богатство (ножики, топорики). Последние — вместе с мечами — были символами по­клонения Перуну. Носили также бубенчики, шумящие привески, игольнички, а также привески геометрические (круглые, лунницы, крестики, ромбы, трефовидные, копьевидные и т. д.) 60. В настоящее время известно 200 типов привесок; некоторые из них появились у сла­вян как результат заимствования у соседей, например у угро-финнов. Одной из самых излюбленных привесок-амулетов у древнерусских женщин был конек с вытяну­тыми ушками и загнутым в кольцо хвостом. Конь был символом добра и счастья, связывался с культом солнца и в привесках неизменно окружался кружочками — солярными знаками. Помимо коньков нередко носили стилизованные изображения водоплавающих птиц, оли­цетворявших животворные свойства воды. Многие нов-городки носили у пояса на кожаных шнурках объемные (полые внутри) изображения животных с одной или двумя головами, закрученным спиралью хвостом и це­почками вместо ног    .

    «Бытовые» привески-амулеты производились глав­ным образом в деревнях и были частью костюма сель­ских жительниц. Деревня дольше города сохраняла приверженность языческим культам, поэтому в сельских захоронениях среди привесок часто встречаются лунни-цы и кресты, связанные с древним языческим божеством Ярилом 62.

    Любимым украшением и горожанок, и крестьянок были также бубенчики с разнообразными разрезами. Как типичное украшение женского костюма они просу­ществовали вплоть до XV в., в то время как выше­названные типы привесок — лишь до XIII в. Бубенчики носили и в комплекте с другими привесками, и в составе бус, иногда подвешивали их к шейным гривнам. Они

    могли быть украшением венца или кики, а могли впле­таться в волосы за подвесной ремешок. Нередко исполь­зовались бубенчики и в качестве пуговиц. Но главным образом это было традиционное подвесное украшение у пояса, на рукавах, кожаных поясных кошельках. В эпоху средневековья карманов в женской одежде не было и поясной кошелек — калита — выполнял их функ­ции. Согласно верованиям восточных славян, бубенчи­ки и другие шумящие привески считались символиче­скими изображениями бога-громовержца, охранявшего людей от злых духов и нечистой силы 63.

    Среди подвесных украшений знати известны и ме­дальоны. Они делались из серебра или золота, украша­лись перегородчатой эмалью, зернью, сканью 64. С XII в. в подражание дорогостоящим стали производить ме­дальоны из дешевых сплавов, отлитые в имитационных формах. Частью костюма древнерусской знати были предметы, аналогичные по типу подвескам-амулетам у крестьянок и горожанок. Например, в духовной князя Дмитрия Ивановича (1509 г.) значатся «маялки (шумя­щие привески.— Н. П.)  съ яхонты и зъ жемчуги» 65.

    Еще одним украшением женского наряда (особенно парадного) были застежки (фибулы). Их делали из железа, оловянисто-свинцовых сплавов, меди, бронзы, серебра. Одно из первых упоминаний о фибулах со­держится в «Повести временных лет» под 945 г., а наи­большее число археологических находок приходится на слои X—XII вв. В одном захоронении обычно встреча­ется лишь одна большая привеска-застежка, реже — две. Носили их либо у плеча, либо на груди {они застеги­вали верхнюю, драпирующую одежду типа плащей и накидок). Мелкими фибулами древнерусские женщи­ны застегивали сорочки у ворота, пристегивали к поясу амулеты и привески, а также хозяйственные предметы: ключи, кресала, ножички. Фибулами могли прикреп­ляться и украшения к женскому головному убору 6б. До X в. застежки-фибулы были только большими, массив­ными, а позднее — в XIV—XV вв.— преобладали лег­кие, мелкие. Во все века этот тип украшений богато орнаментировался, орнамент же варьировался в зависи­мости от этнонационального региона, степени мастер­ства ковщиков, чеканщиков и других подобных причин. То же конструктивно-функциональное значение, что и фибулы, имели в женской верхней одежде булавки — принадлежность костюма лишь знатных горожанок. Две

    одинаковые по форме и размеру одежные булавки с длинными стержнями и крупной прорезной головкой, соединенные цепочкой, поддерживали встык края пла-ща67.

    В XV в. плащи и накидки употреблялись все реже, а вместе с изменением форм одежды менялся и набор ее традиционных дополнений. Фибулы стали и вовсе ред­ким украшением. Зато пояс оставался непременным аксессуаром женской одежды. Золотые пояса, состо­явшие из позолоченных металлических бляшек-накла­док и являвшиеся знаками феодального достоинства,— излюбленный предмет благословений князьями своих родственников в духовных. О своем золотом поясе упо­минает в завещании княгиня Ульяна Михайловна; два пояса такого рода значатся в духовной углицкого князя Дмитрия Ивановича. Женские пояса, аналогичные изо­браженному на миниатюре Изборника Святослава 1073 г., известны издавна; делались они из шелка, за­тканного золотой или серебряной нитью, бархата или кожи с коваными металлическими бляшками. Часто дорогим металлом отделывались лишь наконечники поя­сов, завершаемые бубенчиками, а сам пояс украшался канителью — винтообразно витой золотой или серебря­ной проволочкой. У женщин победнее бляшки эти («наузольники») были медными или бронзовыми68.

    Древнерусские горожанки, очевидно, охотно носили и стеклянные браслеты. Их фрагменты найдены при раскопках древнейших слоев (начало X в.), но чаще всего они встречаются в городищах XI—XIII вв., где количество таких находок исчисляется тысячами. Попа­даются голубые, синие, зеленые и желтые обломки браслетов, которые дают представление о принципе их изготовления: стеклянные палочки сгибались в кольца, стержни же раскрашивались и иногда перекручивались металлическими или стеклянными нитями контрастного цвета. Стеклянные браслеты были в основном украшени­ем горожанок, а металлические — и горожанок, и крестьянок. Чаще всего находят медные и бронзовые изделия, реже серебряные и билоновые. Золотые пластинчатые браслеты-«обручи» были привилегией лишь городской знати. Носили браслеты и на левой, и на правой руке, часто на обеих и по нескольку штук. Пла­стинчатые браслеты часто надевали на предплечья у лок­тевого сгиба. Многие браслеты носились поверх рукава сорочки. Поразительно велико число их разновидностей:

    дротовые, витые, ложновитые (отлитые по форме, ими­тирующей витой браслет), плетеные, пластинчатые, ладьевидные, узкомассивные (в виде вытянутого попе­рек запястья ромба или овала) и др. Специфически городскими были лишь створчатые браслеты из билона, свинца с оловом, серебра, в том числе позолоченного

    Среди женских украшений особенно распространен­ными в X—XV вв. были перстни. Объясняется это важнейшей ролью перстня в свадебной обрядности. Хотя их носили и мужчины, перстни были все же женским украшением. Имеется находка перстенечка в детском захоронении — на ручке у девочки двух-трех лет. Пер­стни носили, конечно, на руках, но в нескольких захоро­нениях они надеты и на пальцы ног. Перстни — одна из самых многочисленных археологических находок среди украшений. Они нередко повторяли формы браслетов (витые, плетеные, пластинчатые и т. п.). Индивидуаль­ную форму имели печатные перстни, а также новгород­ские перстни со вставками — зелеными, синими, голу­быми, черными, прозрачными стекляшками. Печатные перстни и новгородские со вставками получили распро­странение не ранее XIII в., существовали вплоть до XV в. и даже позднее. Изображения печатей перстня (птицы, звери, цветы, треугольники) служили и лич­ным знаком владельца, если оттискивались на воске по­сле текста документа, скреплявшего сделку 70.

    Женский костюм завершала обувь. Одно из первых упоминаний о «сапозех» и «лаптех» содержится в Лав-рентьевской летописи под 987 г. Лапти различных плетений (косого, прямого — в зависимости от традиций того или иного этнического региона) носили главным образом сельские жительницы. Делались лапти из лыка (внутренней части коры лиственных деревьев) и бере­сты, которые долго вымачивались и распрямлялись под прессом. Для получения одной пары лаптей на неболь­шую женскую ступню нужно было погубить три-четыре молодые липки, а носились такие лапти, даже спле­тенные «с подковыркой» (двойной подошвой), от не­скольких дней до недели. Форма лаптей разнилась в зависимости от местности: южные и полесские лапти были открытые, а северные — «бахилы» — имели вид низких сапог. Лапти, плетенные из кожи, были много прочнее лыковых, но и дороже. Чтобы совместить деше­визну с прочностью, в деревне нередко применяли комбинированное плетение лаптей из лыка и кожаных

    ремней. В городах лапотцы в XII—XIV вв. делали также из покромок ткани, кусочков сукна и даже из шелковых лент. Тогда их называли плетешками 7|.

    Женскую кожаную обувь шили в XIII —XV вв. в го­родах из шкур лошадей, крупного и мелкого рогатого скота 72. Летописец, описывая легендарное путешествие апостола Андрея в Новгород в XII в., сообщает: «Дивно видех словеньскую землю, идучи ми селю. Видех бани древены... и совлокуться, и будуть нази, и облеются ква­сом усниянымъ...» («усние» — древнерусское название кожи) 73. Разрыхленная квашением в хлебном квасе кожа дубилась корой ивы, ольхи, дуба (отсюда и сам термин «дубление»); затем кожи выравнивались, жиро­вались для эластичности и разминались. Таким образом получались самые дорогие сорта кож — юфть и полувал, но в них могли щеголять лишь знатные боярыни. Юфть окрашивалась в яркие цвета, о чем свидетельствуют и книжные миниатюры, и фрески, изображающие знат­ных женщин. На матери Ярополка Изяславича из Трирской псалтыри башмачки красные; такие же изо­бражены у княгини Киликии, жены Святослава Яросла-вича (Изборник 1073 г.), и у жен новгородских бояр на иконе «Молящиеся новгородцы» (XV в.). Археологиче­ские находки подтверждают, что цвета кожаной женской обуви были разнообразными — не только красными, но и зеленоватыми, желтыми, коричневыми 74.

    Мягкая юфть разных цветов была не по карману простым новгородкам. Они носили обувь из сыромятной кожи — так называемые поршни 75. Обувь для «порш­ней» не дубили, а лишь разминали и пропитывали жиром. Она была очень прочной, только быстро намока­ла в дождь. Шили женскую кожаную обувь льняными нитками, которые для прочности вощили. Мягкие жен­ские «поршни» с небольшим числом швов делали не­редко из более тонких и нежных частей кожи животного, главным образом из его «чрева» — брюха; они и называ­лись «черевья» (черевички). Повседневные «поршни» и «черевья» украшались лишь необычными швами («плетешок»). Вокруг краев «поршня» пропускались кожаные ремешки, которые стягивали обувь по ноге, образуя мелкие складки, тоже украшавшие обувь. Ажурные «поршни» были гораздо наряднее. Они дела­лись нередко с матерчатой подкладкой. Орнамент ажура представлял собой чаще всего параллельные прорези, полоски. В случае пронашивания такая обувь тщательно

    ремонтировалась кожаными же заплатками. Кроме ажу-ров с X в. существовали вышивка обуви шерстяными и шелковыми нитками, а также ее тиснение. Ажурные и вышитые «поршни» появились в городах (Новгороде, Гродно, Старой Рязани, Пскове) не ранее XI в.76

    Распространенным типом женской кожаной обуви были мягкие туфли, напоминающие современные дет­ские пинетки. У большинства таких туфель у щиколотки пропускался ремешок, завязывавшийся спереди на подъеме. Длина следа в найденных экземплярах жен­ской обуви не превышает 20 — 22 см; это говорит о том, что ножки горожанок того времени были весьма миниа­тюрными 77.

    Полусапожки горожанок были короткими и не жесткими: в заднике у них отсутствовала твердая про­кладка из бересты или дуба, обязательная в сапогах. Как и туфли, полусапожки украшались вышивками. Среди вышивок обуви Пскова XII—XIII вв. преобладают крас­ные кружки (солярные знаки), прошвы из темных ниток (изображение дороги) и зеленые завитки (символ жиз­ни). С XII в. любимым типом обуви состоятельных жительниц древнерусских городов стали сапоги — тупо­носые и остроносые (в зависимости от традиций данного региона), причем носок был немного приподнят. Псков­ские сапоги были непременно с кожаным, наборным, низким каблучком (с XIV в.), а, например, рязанские отличались треугольной кожаной вставкой на носке. Яркие кожаные сапожки с выпушкой материи и вы­шивкой цветными нитками, речным жемчугом являлись дополнением нарядной и праздничной одежды богатых женщин, своеобразным показателем достатка семьи, не­обходимым атрибутом одежды лиц, облеченных властью 78.

    Итак, сочетание основных предметов и украшений женского костюма X—XV вв. может дать представление не только о внешнем облике, но и о социальном, семей­ном положении женщины и месте ее жительства.

    Основу костюма древнерусских крестьянок в X— XV вв. составляла длинная, до щиколоток рубаха (сороч­ка) и набедренное одеяние (понева). Обязательной ча­стью женской крестьянской одежды был пояс. Чем бога­че была сельская жительница, тем больше в ее наряде, особенно праздничном, было всевозможных украшений, выше качество их выработки, дороже использованные материалы.    Наиболее    приметной    частью    костюма

    крестьянки домонгольского периода был головной убор (венец у девушек и кика у «мужатиц»), а также его украшения — височные кольца, по форме которых мож­но было судить о том, откуда родом их обладательница. Носили крестьянки серьги, бусы, привески, медные браслеты и перстни. На ногах у деревенских женщин были лапти. Состав костюма древнерусских горожанок был сложнее и включал большее число предметов. По­верх длинной сорочки они надевали одно или несколько платьев прямого или расширенного покроя и распашное одеяние. Число одежд зависело от сезона и материально­го достатка семьи. Верхнее платье делалось короче нижнего и имело более широкие рукава. Подол и обшла­га нижней одежды всегда были видны, образуя сту­пенчатый силуэт. Как и в костюме крестьянок, дополнял наряд пояс.

    В одежде знатных горожанок, княгинь и боярынь использовались дорогие, чаще привозные ткани. Из бар­хатистого аксамита шились распашные одежды типа плащей с застежкой на правом плече — часть празднич­ного облачения княгини. Особенности климатических условий (холодные зимы) были причиной особого вни­мания к теплой одежде на меху — шубам, которые в то время носили мехом вовнутрь. Головной убор горожанок всех сословий (коруны у девушек и кики с повоями у замужних) по форме имел много общего с крестьян­ским, что обусловливалось его происхождением от сель­ского, однако отделка его была сложной, замысловатой. Украшением убора горожанки долгое время служили колты на ряснах (у зажиточной части они делались из драгоценных металлов). Шеи горожанок «огружали» металлические гривны и ожерелья из бус. Боярыни и княгини носили поверх рукавов на запястье и пред­плечье массивные створчатые браслеты; горожанки по­проще довольствовались разноцветными стеклянными. В отличие от крестьянок-«лапотниц» горожанки и пред­ставительницы господствующего класса были «все в са-позех». Кожаная обувь X—XIII вв.— «поршни», мягкие туфли, полусапожки и сапоги без каблуков и жесткой основы — кроилась просто и грубовато, зато была яркой, цветной.

    В XIV —XV вв. свободный ступенчатый силуэт одеж­ды, подчеркивавший статность русских женщин, пре­терпел мало изменений. Менее всего новации затронули наряд сельских жительниц, хотя височные кольца (сви-

    детельство этноплеменной принадлежности) или, на­пример, шумящие привески (признак соседства с угро-финскими племенами) постепенно исчезли из убора крестьянок. У знатных горожанок, боярынь, княгинь вместо плащей появились летники, «кортели», «опаш­ни». В холодный осенний или зимний день они надевали кожухи и шубы, которые в богатых семьях теперь кры­лись яркими дорогими тканями. Излюбленным цветом одежды традиционно оставался красный. Количество и качество платья и украшений по-прежнему обусловли­вали социальный престиж их обладательниц. Обувь Марфы Борецкой и ее современниц (конец XV в.) стала значительно более сложной по крою и оформлению: появились ажуры, составные изделия. «Поршни» совсем вышли из употребления; повседневная обувь стала удоб­нее по конструкции. В XIV—XV вв. наибольшее распро­странение получили полусапожки и сапоги с наборным кожаным каблучком на жесткой основе, ставшие излюб­ленной обувью горожанок, а также княгинь и боярынь. Изготовление одежды, прядение и ткачество, шитье и вышивание были повседневным рукоделием всех жен­щин — богатых и бедных, хозяек и их служанок. Благо­даря самим женщинам женские наряды становились подлинными произведениями искусства. Об этом пишет и летописец: «Обретши волну и лен творит благопотреб-ная руками своими... Руце свои простираеть на полезь-ная, локти свои устремляеть на веретено... Сугуба одеянья сотворит...» 79

     

    «Теремная затворница»

    или правомочный

    член общества?

    (Историография проблемы)

    Представления

    о социальном положении

    древнерусских женщин

    в дореволюционной

    историографии

    Накопление фактического материала о положении женщин в древнерусском обществе, их имущественных и социальных правах, семейном статусе и роли в куль­турной и общественно-политической жизни в X —XV вв. началось в отечественной историографии в XVIII — первой половине XIX в. ' Одним из первых идеей создания портретов «россиянок, знаменитых в истории или достойных сей чести», увлекся крупнейший дворян­ский историк, «последний летописец» Н. М. Карамзин. Его историческая повесть о Марфе-посаднице пробудила интерес к биографиям других выдающихся женщин русского средневековья. Предлагая историкам обратить­ся к этим сюжетам, Н. М. Карамзин считал возможным воссоздать женские портреты на основании летописных, агиографических, литературных и легендарных фактов, «изображая лица живыми красками любви к женскому полу и к отечеству» 2.

    В начале XIX в. появились первые работы о древних свадебных обрядах. Н. Цертелев, И. Платонов, М. Мо-рошкин придерживались мнения, что в давние времена «девическая жизнь предпочиталась жизни замужних женщин, которые зависели от мужей своих», что жены русских князей были «рабынями или по высшей мере прислужницами мужей» 3. Один из исследователей рус­ских свадебных обрядов, Д. И. Языков, собрал сравни­тельно большой фактический материал и подробно опи­сал роль женщин — свах, подруг, боярынь, посаженой матери и т. д.— в свадьбе в XVI—XVII вв., сетуя на скудость материала по этому вопросу до XV в. включи­тельно. Это утверждение опроверг в 50-х годах XIX в. М. П. Погодин, который на основе скрупулезной вы-

    борки и подборки отрывков из русских летописей осве­тил «частную жизнь» князей, а также свадебные обряды и семейные нравы X—XIII вв. 4 М. П. Погодин не ставил перед собой исследовательских задач, но его публикация пробудила интерес к жизни и быту древнерусского общества.

    В 60-х годах XIX в. среди работ, освещающих «домашнюю жизнь и нравы» людей X—XVI вв., выдели­лись труды видного историка и археолога, создателя программы по изучению истории быта русского народа И. Е. Забелина. Они касались и социального статуса женщин в средневековой Руси 5. И. Е. Забелин использо­вал широкий круг источников: летописи, свидетельства иностранцев, древнерусскую церковную литературу, па­мятники материальной культуры и др. Поэтому при всей ограниченности концепции И. Е. Забелина (он, в частно­сти, полагал, что «права женщины как члена семьи» не связаны с «ее правами как члена общества») в его рабо­тах много важных и точных наблюдений о положении русской женщины в древности и в средневековье.

    Современник И. Е. Забелина Н. И. Костомаров — историк либерально-буржуазного направления, исследо­вавший главным образом XVI—XVII вв.,— привел в своих трудах немало фактов, поражающих читателя «избытком,— как он сам писал,— деспотизма мужа над женой» в средневековой Руси. Но в работе по истории Северо-Западного региона Русского государства им бы­ли сделаны иные выводы о социальных правах и нравах русских женщин. Так, Н. И. Костомаров отметил, что «женщина в Новгороде пользовалась юридическим ра­венством с мужчиной». Перу Костомарова принадлежит и вводная статья к альбому «Русские исторические одежды» С. С. Стрекалова, в котором едва ли не впервые обстоятельно прорисованы детали древнерусского жен­ского костюма и женских украшений 6.

    Среди работ буржуазных историков XIX в., касав­шихся истории семейных отношений, а также вопроса об участии женщин в производительном труде и ремеслах (в рамках «семейной экономики»), следует отметить труды А. Терещенко и Н. Аристова. Книга видного рус­ского этнографа А. Терещенко «Быт русского народа» по сей день привлекает исследователей богатством фак­тического материала. Используя древнерусские, араб­ские, греческие источники, он сделал попытку исследо­вать историю женского костюма на Руси и затронул

    вопрос о «византийских заимствованиях» в древнерус­ской одежде. Полвека спустя поднятая А. Терещенко тема нашла отклик в литературе. В книге Н. Аристова «Промышленность Древней Руси», под коей автор разу­мел всю хозяйственную деятельность человека, для своего времени исчерпывающе разработаны летописи, акты, жития, сведения иностранцев, переводная литера­тура, былины 7. В качестве свода материалов по истории быта, костюма, ремесла, в том числе «женского», она служит справочником не одному поколению историков.

    С 30-х годов XIX в. изучение социального положения женщин в древней и средневековой Руси было связано с проявлением научного интереса прежде всего к право­вым отношениям внутри древнерусской семьи. Этому способствовал перевод с немецкого языка фундамен­тального труда профессора Дерптского университета И. Ф. Эверса «Древнейшее русское право в историче­ском развитии» (СПб., 1835). И. Ф. Эверс подчеркнул связь между возникновением русской государственно­сти и эволюцией семейно-родовых отношений.

    Внимание буржуазных историков права привлекли уголовно-правовые и материально-правовые нормы X — XV вв.8, имущественные и наследственные отношения между супругами 9, правовое положение женщин 10. Од­нако историки государственной школы, преувеличивая значение нормативных документов, обрекали себя на формально-юридическую трактовку явлений истории древнерусской семьи, правового статуса женщин и тем самым искажали и упрощали представления о древне­русском обществе. Односторонность выводов буржуаз­ных историков ярко проявилась в оценке внутрисемей­ных отношений, в принижении роли женщины в древне­русском обществе, ее правовой дееспособности. Не­смотря на большой фактический материал, введенный в научный оборот исследователями древнерусского пра­ва, и значительное число работ по проблеме, ученый мир того времени не выработал определенного мнения по вопросу о наличии у женщин собственного имущества (о так называемой «раздельности имуществ супругов»). Решение этого ключевого вопроса ограничилось полеми­кой в печати, которая выявила полярные точки зрения.

    И. Ф. Эверс и его последователи А. Попов, В. И. Сер­геевич отстаивали положение о том, что в древнерусской семье у женщины отсутствовала отдельная от мужа собственность, а это якобы доказывало исконную подчи-

    ненность жены мужу11. Н. Рождественский, О. Ланге, И. Губе. А. Савельев, Н. Дебольский, напротив, под­черкивали правовую самостоятельность женщин и иму­щественную раздельность в супружеском союзе 12. В на­чале XX в. Д. Я. Самоквасов высказал мысль о наличии в начальные века русской истории двух «типов» жен: «купленных или приобретенных посредством грабежа» и «договорных», обладавших по сравнению с первыми значительной имущественной самостоятельностью. К точке зрения о «раздельности имуществ супругов» примыкал В. И. Синайский. Мнение о имущественной несамостоятельности женщин в браке разделял В. А. Ря-зановский |3. Буржуазные ученые не смогли объяснить обнаруженные ими в источниках противоречия, вопрос о «женской собственности» остался открытым.

    Широкий подход к проблеме на основе использо­вания большого круга источников отразили труды крупнейших профессоров Московского университета И. Д. Беляева и С. М. Соловьева. По своим общественно-политическим взглядам они принадлежали к различным течениям русской либерально-буржуазной мысли (И. Д. Беляев — к славянофилам, С. М. Соловьев — к западникам), но «в отношении важного вопроса о по­ложении женщины в древнерусском обществе» u — схо­дились.

    И. Д. Беляев первым из русских историков использо­вал для характеристики имущественного положения женщин в X—XV вв. помимо нормативных источников известные тогда науке актовые материалы. Он убеди­тельно доказал самостоятельность материально-правово­го статуса женщины в древнерусской семье, противопо­ставив, в частности, ее широкие по тем временам права на опеку и наследство нормам византийских правовых кодексов (Эклоги, Номоканона), содержавших некото­рые ограничения материальных прав женщин. И. Д. Бе­ляеву принадлежит идея о развитии норм русского права, относящихся к женщинам, хотя он и не пытался найти основу этой эволюции. Касаясь перспектив разви­тия правового статуса представительниц привилегиро­ванного сословия, И. Д. Беляев склонялся к мысли об отсутствии каких-либо негативных изменений в XIV — XVII вв. и даже полагал, что прежний «порядок» остался «до настоящего времени» , т. е. до второй половины XIX в.

    С. М. Соловьев тоже придерживался мнения о наличии у женщин собственного движимого и недвижимого имущества и отмечал вытекающую отсюда возможность их участия в политической жизни общества (подразуме­вались, естественно, привилегированные его слои). Правда, он считал, что социальная активность женщин в Русском государстве обусловливалась «спасительной силой» христианской религии и ролью духовенства, которое   «во имя  этой  религии поддерживало все  эти

    отношения» 16.

    Возрастание интереса к проблемам семьи и социаль­ному положению женщин в русском обществе17 отвечало идейно-политическим запросам того времени: в среде радикальной дворянско-буржуазнои интеллигенции об­суждались вопросы эмансипации женщин. Отсутствие трудов по интересующей нас теме историк государ­ственной школы К. Д. Кавелин назвал тогда «одним из самых чувствительных  пробелов в изучении  русской

    истории» 18.

    На    этом    фоне    особенно    заметным    был    труд В. Я. Шульгина о женщинах допетровской эпохи. Он поставил ряд широких исследовательских задач:   изу­чить семейную жизнь русского народа, определить — через  «историю женщин — степень влияния на нашу жизнь элементов византийских, монгольских, европей­ских». В  «истории русской женщины» В. Я. Шульгин выделял три основных периода: языческого быта, до­монгольский и XIV—XVI вв. Первый из них характери­зуется тем, что «все сферы жизни открыты женщине», второй — постепенным «исключением женщины из муж­ского  общества»,  третий — развитием   затворничества. Возвращение женщине ее места и социальных прав в обществе произошло, по мнению Шульгина, при Петре I. Главной доминантой, воздействовавшей на изменение прав и социального статуса женщин, он считал  «ви­зантийское влияние», усиливавшее стремление «к рели­гиозному уединению русских женщин» 19. Однако за­творническая жизнь монастыря была явлением общим и для женщин, и для мужчин, а «византийское влияние» на русское право в X —XV вв. способствовало скорее развитию   тенденций,   противодействовавших   «отлуче­нию»   (термин   Шульгина)   женщин   от общественной жизни, чем их затворничеству.

    К числу первых специальных исследований отно­сится и книга А. В. Добрякова «Русская женщина в домонгольский период», изданная в 1864 г. Ее автор,

    учитель одной из санкт-петербургских гимназий, поста­вил перед собой цель «рассмотреть, как представляют женщин памятники древнейшего периода русской жиз­ни» 20. А. В. Добряков впервые предпринял попытку рассмотреть положение женщин в семье и обществе в зависимости от их принадлежности к тому или иному социальному слою. Он стремился показать имуществен­ные и личные права женщин, их жизнь в семье, взаимо­отношения с родственниками, различия между правами и положением «язычницы» и «христианки».

    Во второй половине XIX в. тема, которой посвящена книга, нашла отражение в трудах историков, популяри­зировавших исторические знания. О судьбе женщины в допетровское время писал Н. Я. Аристов. На основе трудов С.М. Соловьева, В. И. Сергеевича и других уче­ных создал биографии выдающихся древнерусских жен­щин Д. Я. Мордовцев. Большой круг историко-литера­турных источников привлек для освещения «женского литературного типа» Древней Руси И. С. Некрасов 21. Но преимущественное использование некоторыми филоло­гами (А. Н. Чудиновым, А. И. Желобовским, Н. В. Ше-метовой) материалов фольклора приводило к преувели­чению степени социальной «свободы» древнерусских женщин, к идеализации их общественного положения 22. В то же время ограничение круга источников нарра­тивной и церковной литературой вызывало тенденци­озное преуменьшение значения и роли женщин в хозяй­ственной и политической жизни древнерусского обще­ства. «Женщина была бесправна... роль женщины проявлялась только в семье»,— писал И. Е. Забелин. «...Ни о какой общественной жизни для женщины не могло быть и речи...» — отмечал позднее Н. К. Грун-скии    .

    Возможности использования агиографического мате­риала для изучения древнерусской истории исследовал в 1871 г. В. О. Ключевский и пришел к выводу, что кано-низированность описаний жизни, поведения, самих об­разов древнерусских женщин в житийной литературе и связанное с этим искажение фактов являются помехой для привлечения житий как источника исторического исследования 24. Действительно, даже для характеристи­ки «деяний» выдающихся женщин русской истории (например, княгини Ольги) материал агиографии ока­зывается на редкость тенденциозным. Но, взятые в ком­плексе   и   сопоставленные   с   другими   историческими

    памятниками, данные житийной литературы могут по­мочь воспроизвести церковную концепцию социальной роли женщины. Однако этот прием не использовался в дореволюционной буржуазной науке.

    Свое понимание вопроса о социальном положении древнерусской женщины дали революционные демокра­ты и их последователи, произведения которых носили большей частью пропагандистский характер. Они под­черкивали неравноправие женщин в любом классовом обществе и искали причину этого в сфере общественных отношений. Сравнивая различные формы государствен­ного устройства в период феодальной раздробленности, последователь революционных демократов И. А. Худя­ков увидел существенные различия в положении жен­щин в княжествах и феодальных республиках. Так, он обратил внимание на отдельные свидетельства участия женщин не только в судебных тяжбах, но и в политиче­ской жизни средневекового Новгорода и использовал эти данные для обоснования необходимости решить один из насущных тогда вопросов — о социальном равноправии женщин. В одной из своих статей И. А. Худяков утвер­ждал, что проблема социальной роли женщины в «эпоху Древней Руси и Московии» должна рассматриваться на основе трех видов источников: фольклора, церковной литературы и летописей, соответственно представляю­щих «три женских портрета»: «поляницу», «злую же­ну» и, наконец, «пользовавшуюся большей свободой правительницу»   (Марфа, Софья Витовтовна и т. д.) 25.

    Другой представитель демократического лагеря — С. С. Шашков — в своих исследованиях по истории русских женщин опирался на опубликованные пись­менные источники. В предисловии к одной из книг, изданной в 1872 г., он писал: «...ввиду вопросов эманси­пации, волнующих современные женские поколения, знание былых судеб русской женщины представляется не только интересным, но и практически полезным для дела освобождения». С. С. Шашков заметил связь между возникновением частной (он ее называл «исключитель­ной») собственности и ухудшением социального поло­жения женщин, т. е. вплотную подошел к историко-материалистическому пониманию проблемы. Говоря о тяжелом положении зависимой женщины, он подчерки­вал, что «женщина всегда старалась освободиться из этого положения, что она боролась с враждебными ей началами». «Противодействие русской женщины всему,

    что давило и порабощало ее, было достаточно силь­ным»,— отмечал С. С. Шашков. К «порабощающим началам» он относил «религию, закон, обычай». По его мнению, особенно заметное негативное воздействие на социальное положение русских женщин оказал «ви-зантизм», наложивший на всю древнерусскую жизнь печать «мрачной, суровой замкнутости». В этом вопросе он, как видим, разделял взгляды В. Я. Шульгина. С. С. Шашков считал, что XVI век принес «полное пора­бощение» женщине, а «историю борьбы женщин за свободу» и «самостоятельность» начинал со сподвижни­цы Степана Разина Алены Арзамасской (Темников-ской) 26.

    С демократических позиций подошел к исследованию проблемы и историк-публицист А. П. Щапов. Его инте­ресовали главным образом такие вопросы, как «положе­ние народной женщины», женская грамотность и обра­зование. Представляет интерес вывод А. П. Щапова о противоречивости влияния церкви и христианства на изменения в положении женщины С одной стороны, писал он, «церковь с самого начала взяла женщину под свою защиту, возвысила значение матери», а с другой — та же церковь «укореняла в ней (женщине.— Н. П.) веру в святость и нерушимость церковно-брачного под­чинения мужу». «Источник унижения и отверженно­сти» женщины в Древней Руси А. П. Щапов предлагал искать в воззрениях людей, а также в господстве аскети­ческих идеалов, насаждавшихся церковью 27.

    Особое направление в исследовании истории древне­русской семьи и социального положения женщины буржуазными учеными связано с применением сравни­тельно-исторического метода. Несмотря на ряд допу­щенных исследователями ошибочных сопоставлений, этот метод способствовал углубленному анализу пробле­мы. В трудах С. М. Шпилевского, С. В. Ешевского и других ученых собран большой материал для сравни­тельного изучения положения женщины и истории семьи в средние века на Руси и в Западной Европе. К. Алексеев и В. Д. Спасович при сравнении прав супру­гов на Руси и в Польше выявили аналогии в развитии семейного права восточного и западного славянства. В работах М. И. Горчакова, Д. Н. Дубакина, А. И. Заго-ровского, Н. К. Суворова, А. С. Павлова, А. И. Алмазова на основе исследования византийских правовых норм, вошедших в состав древнерусских памятников семейно-

    брачного права, определялись сходство и различия се-мейно-брачных норм Византии, Руси и Западной Евро­пы, доказывалась самобытность русского брачного пра-ва28.

    Среди причастных к этому направлению исследова­телей было много специалистов по истории церковного права. Не случайно материалы их трудов неоднократно использовались А. Надеждиным, Т. В. Барсовым, И. М. Альтшуллером и другими авторами, которые стремились показать права и роль женщины в обществе с позиций христианских воззрений, на основе церковной концепции. Защитники ее восхваляли влияние церков­ных законов на укрепление семейного статуса женщин, что якобы благотворно способствовало «устранению женщин из жизни общественной» и выполнению ими тех функций, которые «свойственны женщинам от приро­ды» 29.

    Однако мнение авторов, разделявших взгляд церков­ников на предназначение женщины, не было общеприз­нанным. В спор с теми, кто представлял древнерусскую женщину — вслед за канонической литературой и цер­ковными законами XII—XV вв.— «покорной рабой, игрушкой своего мужа-господина» 30, вступили ученые, которые отвергали воззрения на сам брак в Древней Руси как на акт исключительно религиозный. Многие исследователи семейно-брачных отношений в «до-московский период» Руси (А. Ефименко, А. Смирнов, И. Харламов и др.) стремились доказать, что брак в X — XV вв. был лишь разновидностью частной сделки, носил договорный характер; что по крайней мере в домонголь­ский период оба лица, вступавшие в брак, участвовали в заключении договора о нем 31.

    В конце XIX — начале XX в. возрос интерес к исто-

    рико-этнографической проблематике , и внутрисемей­ные отношения в X—XV вв. нашли отражение в исследо­ваниях историков, сумевших научно оценить древнерус­скую покаянную литературу и епитимийники как источники по истории семейного быта Древней Руси. Особую роль в изучении этих памятников сыграли пуб­ликации и работы С. И. Смирнова33.

    В начале XX в. попытку создать обобщающие работы по «истории русской женщины», дать ответ на вопрос о причинах ее «долголетнего теремного затворничества», «отнявшего у нее все человеческие права» , предпри­няли женщины — М. Дитрих и Е. Щепкина. Их выводы

    мало чем отличались от выводов предшественников 35. В качестве причин негативных изменений в социальном статусе женщин М. Дитрих и Е. Щепкина выдвигали «утверждение патриархальных начал», влияние христи­анства и византийской литературы. Остались традици­онными и хронологические этапы в «истории русской женщины»: языческая свобода, которую сменило «по­степенное закабаление»; с XVI в.— усиление затворни­чества, а со времени Петра I — освобождение, включе­ние женщин в общественную жизнь. Е. Щепкина внесла, правда, в эту хронологию некоторые коррективы, до XVI в.— «замкнутость семейной жизни для женщин высших классов», а с XVI в.— возрастание интереса к «ценности женской личности» 36.

    На рубеже XIX и XX вв. буржуазные историки проявили внимание к новым сторонам проблемы. Так, в рамках изучения внешней политики Руси и истории международных отношений X — XIII вв. освещалась (до этого отмеченная лишь в популярных очерках) внешне­политическая деятельность великой княгини Ольги 37, королевы Франции — дочери Ярослава Мудрого Анны Ярославны38 , императрицы Германии Евпраксии-Адельгейды Всеволодовны 39, королевы Венгрии Евфро-синьи Мстиславны 40, а также дипломатическая деятель­ность русских княжон, в том числе польской королевы Елены Ивановны — дочери Ивана III 41. На участие в установлении международных контактов представи­тельниц княжеских родов указывалось и в биографиче­ских очерках отдельных князей, составленных А. В. Эк­земплярским 42.

    Немногим больше «повезло» вопросу об образовании и грамотности женщин в Древней Руси. На рубеже XIX и XX вв. увидела свет книга известной участницы жен­ского либерального движения 70—80-х годов Е. О. Лиха­чевой «Материалы для истории женского образования в России (1086 — 1856)». Однако наука располагала тогда лишь нарративными и отчасти актовыми материа­лами, не были еще известны или верно датированы многие эпиграфические источники. Следствием ограни­ченности источниковой базы был вывод об общей негра­мотности древнерусских женщин, за редким исключени­ем представительниц привилегированных слоев 43.

    К началу XX в. русская историческая наука накопи­ла некоторый археологический материал, позволивший расширить  представления о  древнерусской  одежде  и

    женских украшениях 44. Обобщить достижения русских археологов попыталась Л. Н. Кудь Ее небольшая работа «Костюм и украшения древнерусской женщины» (Киев, 1914) по сей день единственное исследование, специаль­но посвященное этому вопросу. Но вне поля зрения автора оказались многочисленные свидетельства рус­ских летописей, памятников церковной литературы Не использовались в работе фрески и миниатюры как источ­ники по истории древнерусского женского костюма, хотя вопрос о привлечении их к изучению одежды X — XV вв. был уже поставлен 45.

    Итак, русская дореволюционная историография выя­вила и накопила значительный конкретно-исторический материал, позволяющий с разных сторон осветить исто­рию семьи, социальное положение и роль женщины в древнерусском обществе, воссоздать ее внешний и ду­ховный облик. Буржуазные историки концентрировали внимание на юридических аспектах внутрисемейных отношений, исследовали главным образом имуществен­ные права супругов в семье. Проявив интерес к отдель­ным представительницам привилегированного сословия, они отчасти осветили социальный статус женщин этого ранга. Филологи и этнографы выделили наиболее яркие женские образы в фольклоре XI—XV вв. В попытках создать обобщающие труды по проблеме заметно стрем­ление выявить динамику изменений в социальном стату­се древнерусских женщин, предложить свое понимание вопросов о причинах возникновения их политического неполноправия, о новых путях и традициях в истории женской эмансипации.

    Однако концептуально-методологическая ограничен­ность не позволила дворянско-буржуазной историогра­фии дать обоснованное решение ряда сложных вопросов Древнерусской семьи, в том числе и об имущественных правах женщин в Древней Руси. Ученым революционно-демократического направления, вплотную подошедшим к историко-материалистическому пониманию процесса эволюции семейных отношений, также не всегда удава­лось правильно объяснить явления X—XV вв. Но имен­но они первыми обратили внимание на необходимость изучения положения «народной» женщины, расширив тем самым круг исследуемых вопросов.

    Древнерусские женщины в работах советских ученых

    Возможность подлинно научного исследования про­блемы, которой посвящена книга, дала историкам мар­ксистско-ленинская методология. В трудах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина содержатся существенные выводы об основных общих чертах, характеризующих феодальную формацию в целом и феодальную семью в частности, имеются ценные высказывания о роли женщины в обществе, в том числе в феодальном. По отношению к женщине в обществе, писал К. Маркс, можно «судить о степени общей культуры человека». Ф. Энгельс отметил в «Анти-Дюринге» верное положе­ние социалистов-утопистов о том, что «в каждом данном обществе степень эмансипации женщины есть есте­ственное мерило общей эмансипации» 46. Исследуя про­цессы классообразования, Ф. Энгельс показал зависи­мость и тесную взаимосвязь происхождения семьи, частной собственности и государства.

    Рассматривая семью исторически, в ее связях с про­изводством, экономическим развитием и всей жизнью общества, Ф. Энгельс пришел к выводу, что утверждение частной собственности на средства производства сопро­вождалось негативными изменениями в социальном положении женщин. Он писал: «Ниспровержение мате­ринского права было всемирно-историческим поражени­ем женского пола. Муж захватил бразды правления и в доме, а жена была лишена своего почетного положе­ния, закабалена, превращена в рабу его желаний, в про­стое орудие деторождения»

    Поскольку феодальной формации — особенно в ее «первые столетия» — присуще господство натурального хозяйства, когда дом и семья были жизненной и производ­ственной ячейкой, постольку права женщин, их положе­ние в феодальном обществе зависели в конечном счете от статуса женщины в семье. «Господство мужа» и «срав­нительно большую крепость брачных уз, которые только муж и может расторгнуть», Ф. Энгельс выделил как отличительные черты моногамной семьи того времени. В основе подобной дифференциации социальных и се­мейных ролей лежали, как указывал Ф. Энгельс, «эконо­мические условия, а именно победа частной собственно­сти», ибо в классическом виде в любом зрелом феодаль­ном обществе в роли собственников средств производ-

    ства выступали, как правило, мужчины, а женщины были исключены из системы первичных отношений распределения (средств производства, и прежде всего земли). Говоря об исключении женщин из социально-экономических отношений в эпоху средневековья, Ф. Эн­гельс отнюдь не утверждал, что они были отстранены и от участия в производительном труде. На женщинах по-прежнему лежали все домашние заботы, но, писал Энгельс, «ведение домашнего хозяйства утратило свой общественный характер. Оно перестало касаться обще­ства. Оно стало частным занятием...» 48.

    Ф. Энгельс обратил внимание и на то, что «господ­ство мужа» в средневековой европейской семье наклады­вало особый отпечаток на внутрисемейные отношения. Главе семьи принадлежало право решения всех вопро­сов, связанных с замужеством взрослых дочерей и с раз­рывом брачных уз. Исключенность из системы опекун­ского, наследственного, владельческого права ставила женщин в феодальную эпоху в неполноправное, несамо­стоятельное, зависимое положение от отца и мужа. «Это приниженное положение женщины... постепенно было лицемерно прикрашено... но отнюдь   не устранено» 49.

    Ф. Энгельс дал обобщенный образец феодальной семьи, указал наиболее типические черты и отношения, характеризующие социальный и семейный статус жен­щин в средневековую эпоху. Но марксистско-ленинская теория социально-экономических формаций, предпола­гая типологический подход к истории человечества, тем не менее не отрицает, что в рамках стадиальных типов общественного развития имело место значительное раз­нообразие конкретных форм. Отсюда вытекает необходи­мость пристального изучения этих форм по отдельным регионам.

    Творчески осваивая наследие К. Маркса, Ф. Энгель­са, В. И. Ленина, советские историки смогли значитель­но продвинуть исследование социальной, экономиче­ской, политической истории Руси в эпоху феодализма, в том числе и изучение истории семейно-брачных отно­шений, быта, материальной и духовной культуры.

    Уже в 20-х — начале 30-х годов XX в. советские Ученые встали на путь поиска с позиций исторического материализма решения проблем, поставленных буржу­азной наукой. Конечно, труды С. Я. Вольфсона, Н. К. Ковалева, В. Ф. Ржиги о семье и браке в феодаль­ный период имели недостатки, свойственные в то время

    молодой советской исторической науке в целом: слабо анализировались факты, недостаточно критически оце­нивались источники. Утверждение марксистско-ленин­ской концепции затруднялось тем, что отечественная история была «обжита» буржуазной наукой, оставившей значительное историографическое наследство, в котором наряду с определенными достижениями было много идеалистических схем и антинаучных конструкций. Тем не менее первые труды историков-марксистов отличал уже классовый подход к исследуемой проблеме. Так, С. Я. Вольфсон, рассмотрев положение женщины в сред­ние века по различным социальным категориям (феода­лы, купцы-горожане, крестьяне и ремесленники), под­черкнул, что «семья и брак в разных классовых группи­ровках феодальной эпохи имели организацию столь же различную, сколь было различно и общественное бытие этих группировок» 50.

    В числе первых появились работы, раскрывавшие общественную деятельность ряда известных представи­тельниц привилегированного сословия Русского госу­дарства. Сопоставление русских источников между со­бой и с иностранными актами и хрониками позволило Е. А. Рыдзевской выявить новые имена деятельных женщин Древней Руси, известных в X — XIII вв. в стра­нах Западной Европы 51.

    Блестящий знаток феодального землевладения и ге­неалогии С. Б. Веселовский впервые применил ее для изучения земельных владений феодалов, в том числе женщин. Исследованию особенностей правового статуса знатных вдов историк отвел специальную главу в одном из своих трудов. Определенный вклад в изучение «жен­ского землевладения» XIV—XV вв. внесли работы С. А. Таракановой-Белкиной, которая впервые подсчита­ла размеры вотчин некоторых крупных новгородских боярынь и своеземиц по Писцовым книгам 52.

    На новой методологической основе строилось изуче­ние социально-правового и семейно-правового статуса древнерусских женщин. С. В. Юшков пришел к выводу о высоком уровне развития семейного права в Древней Руси, отметил взаимосвязь между семейным правом феодального периода и древним обычным правом. Вслед за С. Я. Вольфсоном С. В. Юшков подчеркнул, что при сословном принципе складывания феодальной юриспру­денции не могло быть общего наследственного или семейного права для феодалов и крестьян в Древней

    Руси. С. В. Юшков рассмотрел некоторые стороны иму­щественных отношений между супругами, учитывая социальную стратификацию. Анализируя генезис раз­личных отраслей древнерусского права, в том числе семейного, он выдвинул гипотезу о преобладании на Руси в XI — XVII вв. семейной общины-задруги. Однако эта точка зрения не встретила поддержки в исторической литературе 53.

    Оригинальное исследование Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси» (М., 1947) содержит ряд инте­реснейших характеристик деятелей древнерусской эпо­хи, социальных групп и институтов домонгольской Руси. Б. А. Романов описал жизнь «всякого человека Древней Руси XI —XIII вв.» — словом, и горожанок, и кресть­янок, и княгинь, женщин свободных и зависимых, а также брачные обряды и развод, составление завеща­ния, семейный быт и различные житейские ситуации, в которых участвовали и женщины. Заслугой его, по словам Б. Д. Грекова, было то, что он сумел определить, в чем «быт противоречил установлениям церкви, и то, в чем он шел у церкви на поводу»

    Благодаря успешному развитию археологии в изуче­нии истории быта и одежды русских людей, в том числе женщин, наметились направления, не известные дорево­люционной историографии, например социально-диффе­ренцированный подход к истории одежды вообще и жен­ской в частности. В 30—40-е годы заметный вклад в исследование особенностей украшений, тканей, обуви древних руссов внесли А. В. Арциховский, В. Ф. Ржига, М. Г. Рабинович, А. С. Гущин, а также Л. И. Якунина, занимавшаяся типологизацией древнерусских тканей. А. В. Арциховский блестяще доказал необходимость привлечения древнерусских миниатюр к анализу исто­рии одежды, быта и нравов древних руссов 55.

    Большую роль в разработке истории быта, одежды, социального лица древнерусского человека сыграл труд Б. А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси» (М., 1948). Б. А. Рыбаков отметил роль в ремеслах древнерусских женщин, занимавшихся ткачеством, прядением, выпеч­кой хлеба, гончарным делом и даже участвовавших в ряде «мужских» ремесленных операций, например в литейных и железоделательных промыслах. Исследуя надписи на предметах, он впервые поставил вопрос  о грамотности древнерусских ремесленниц.

    В 50 —60-е годы отечественная медиевистика получи-

    ла ряд многотомных публикаций важнейших юридиче­ских памятников и делопроизводственных документов XIII—XV вв. Началось издание первых берестяных грамот, находки и публикация которых продолжаются по сей день. Б. А. Рыбаков обработал большой эпиграфи­ческий материал XI — XVI вв. 56 Все это открывало новые перспективы для изучения истории семейного, имущественно-правового и социального положения древнерусских женщин.

    Особое значение для изучения имущественных прав древнерусских женщин имеет анализ региональных источников по социально-экономической истории Рос­сии XIV —XV вв. в работах А. П. Шурыгиной, А. Л. Ша­пиро, В. Л. Янина о Новгородской земле, А. И. Копанева о Белозерском крае, Ю. Г. Алексеева о Псковской земле и Переяславском уезде. Надежную базу для работы над актовым материалом и другими источниками по пробле­ме создали источниковедческие исследования Л. В. Че-репнина 57.

    Историко-этнографические аспекты темы освеща­лись в работах А. И. Козаченко о русском народном свадебном обряде и в очерках М. Г. Рабиновича о рус­ском феодальном городе    .

    С середины 50-х годов продолжается дискуссия, связанная с выяснением типологии древнерусской семьи, без изучения которой трудно определить место и роль женщин в обществе, степень их социальной ак­тивности в X—XV вв. Труды Б. Д. Грекова, О. М. Рапо-ва, Я. Н. Щапова доказали, что в доордынский период русской истории малая семья преобладала, а большая постепенно отмирала 59. Но М. О. Косвен считал иначе, и его точку зрения о длительном преобладании больших семей и семейных общин отчасти разделил И. Я. Фроя-нов60. М. Б. Свердлов, предложивший не смешивать понятия патриархальной большой семьи и семьи не­разделенной, придерживается мнения о господстве ма­лой семьи. На материалах XVII—XIX вв. эту точку зрения убедительно обосновал В. А. Александров61.

    Интерес к вопросам типологии древнерусской семьи обратил внимание исследователей на самостоятельное значение темы семейного и социально-правового статуса древнерусских женщин. О задаче специальной разра­ботки этой проблемы как назревшей писал еще в 1970 г. Я. Н. Щапов, предлагая анализировать норма­тивные источники под этим углом зрения. Однако до

    сегодняшнего дня ее решение не нашло конкретного воплощения, хотя исследование самим Я. Н. Щаповым византийского правового наследия, бытовавшего на Руси в XI—XIII вв., его публикация уставов и уставных записей XII—XV вв. намного облегчают путь историка, занятого выявлением и обработкой нормативных па-мятников по истории семейного быта    .

    То же значение имеет и исследование Р. Г. Пихоей памятников канонического права, в частности ранних епитимийников, которые являются важными источника­ми по истории реальной жизни, быта, внутрисемейных отношений 63. Христианскую доктрину, ее влияние на изменение статуса женщин в Древней Руси, взаимодей­ствие обычного и церковного права в области семейно-брачных отношений освещали в 80-е годы В. Ю. Ле-щенко, К. Пикуль, А. К. и И. А. Фоменко 64.

    Свою роль в изучении некоторых сторон социального положения женщин до XV в. путем сравнения Руси с другими странами средневековой Европы (Великим княжеством Литовским, Англией) сыграли работы Г. М. Даниловой, С. Лазутки, И. М. Валиконите, К. Ф. Савело, Ю. Л. Бессмертного 65. В статьях И. М. Ва­ликоните об отражении в Первом Литовском статуте социально-экономического и правового положения жен­щин прямо указывается на взаимодействие норм древне­го русского писаного права и обычного литовского, белорусско-украинского права.

    В последнее десятилетие ярко проявилось стремле­ние наших современников понять жизнь людей раннего средневековья, проникнуть в их духовный мир. Но после книги Б. А. Романова «Люди и нравы Древней Руси» едва ли не единственными исследованиями такого рода были монография В. Л. Янина «Я прислал тебе бере­сту...» (М., 1975), живо рисующая быт и нравы новго­родских горожан, и упоминавшиеся очерки М. Г. Раби­новича 66.

    Значительный вклад в изучение этой стороны проб­лемы внесли советские филологи67, и прежде всего Д. С. Лихачев. В его трудах «Человек в литературе Древней Руси» (М., 1970) и «Поэтика древнерусской литературы» (М., 1972) реконструируется по сути сама Духовная жизнь людей XI—XV вв. П. В. Снесаревский сделал попытку показать, что древнерусские литера­турные памятники XV в. отражали относительно высо­кий   для   средневековья   социальный   статус   знатных

    женщин, что свидетельствует, по его мнению, о гумани­зации русской культуры 68.

    В 70-е годы еще более прояснились черты социально­го облика древнерусской женщины привилегированного сословия. В. Т. Пашуто, анализируя внешнюю политику древнерусского государства, отметил «целую плеяду русских княгинь, игравших видную роль в политической жизни Европы». А. Н. Сахаров в монографии «Диплома­тия древней Руси» посвятил специальную главу княгине Ольге, защищавшей интересы древнерусского государ­ства на дипломатическом поприще. Я. Н. Щапов в труде о княжеских уставах XI—XV вв. показал участие древ­нерусских женщин привилегированного сословия в за­конодательной деятельности. В работах С. Д. Бабишина, Б. В. Сапунова, А. А. Медынцевой приводится инте­ресный материал, свидетельствующий о грамотности древнерусских женщин, что было важной предпосылкой участия их в политической жизни феодальных кня­жеств 69.

    Свой вклад в воссоздание внешнего облика древне­русских женщин постоянно вносят археологи и этногра­фы. М. Н. Левинсон-Нечаева и А. Нахлик исследовали древнерусские ткани 70, С. А. Изюмова, В. П. Левашева, И. Вахрос, Ю. П. Зыбин, Е. И. Оятева — особенности кроя и наименований древнерусской обуви 71. Группа исследователей-археологов систематизировала древне­русские женские украшения. Н. П. Гринкова, М. В. Се­дова, И. П. Журжалина и др. специально изучали височные кольца, привески-амулеты, «ожерелки» и дру­гие виды шейных украшений 72; М. А. Сабурова и В. П. Левашева — самобытный женский головной убор73. М. А. Безбородое, 3. А. Львова, Ю. Л. Щапова и др. описали стеклянные украшения и другие аксессуа­ры женского костюма X—XV вв. (бусы, браслеты, перстни, пуговицы, флаконы и т. п.)74 . А. В. Арцихов-ский и В. П. Левашева в разделах об одежде в коллектив­ных трудах «История культуры Древней Руси» и «Очер­ки русской культуры XIII—XV вв.» обобщили богатый материал памятников вещественной культуры. О. И. По-добедова проанализировала сведения древнерусских ми­ниатюр и привела новые данные о русской женской одежде. Результаты многолетнего исследования архео­логических, эпиграфических, историко-этнографиче-ских материалов обобщила коллективная монография «Древняя одежда народов Восточной Европы» 75.

    Итак, советская историческая наука, расширив источниковую базу изучения отечественной истории пе­риода феодализма и создав необходимые предпосылки для специального исследования социального положения женщин и роли их в древнерусском государстве, освети­ла ряд новых по сравнению с дореволюционной историо­графией аспектов проблемы. Фундаментальные работы по истории социально-экономических отношений про­двинули вперед изучение имущественного статуса жен­щин, особенно привилегированного сословия. Типологи­ческий подход к проблеме древнерусской семьи открыл пути к изучению новых моментов социального положе­ния женщин в X—XV вв., не известных буржуазной науке. Выявление и публикация архивных источников, развитие этнографии, археологии и других отраслей исторических знаний создают предпосылки для про­никновения в глубинные слои древнерусского общества.

    Тем не менее, несмотря на устойчивый интерес к социальному и семейному положению древнерусской женщины историков нескольких поколений, так и не нашел исследовательского решения вопрос: когда древ­нерусская женщина стала «теремной затворницей» или она вообще была дееспособной самостоятельной лич­ностью? Историография проблемы, которой посвящена книга, распадается на темы, подчас мало связанные между собой. Между тем интерес к проблеме давно вышел за пределы границ нашего государства. Судьбы отдельных представительниц древнерусского общества и их социальная роль привлекают внимание зарубежных ученых с XIX в. и по сей день.

    Интерес к проблеме в работах зарубежных авторов

    В 1825 г. русский князь А. Лобанов-Ростовский издал в Париже сборник документов, посвященный жиз­ни и деятельности вышедшей замуж за короля Франции Генриха I дочери Ярослава Мудрого Анны Ярославны. В сборник вошли обнаруженные им во французских архивах жалованные грамоты монастырям и аббатствам, выдержки из хроник и прочие документы, свидетель­ствующие об активности русской княгини на админи­стративно-управленческом поприще. Этот факт в изве­стной степени стал знаменательным, так как пробудил

    интерес зарубежных исследователей к истории Русского государства в средние века. В том же году материалы сборника Лобанова-Ростовского использовал виконт де Сен-Амур в популярной книге, частично посвященной «принцессе Анне-Агнессе» (так называли Анну Ярос­лавну во Франции) 76.

    Западные исследователи прежде всего проявили ин­терес к истории династических браков как средневеково­го выражения политических союзов между государства­ми. В их работах XIX — начала XX в. раскрывалась внешнеполитическая деятельность Евпраксии Всеволо­довны (в Германии XII в.), Анастасии Ярославны (в Венгрии XII в.), Агафьи Святославны (в Польше XIII в.) и других дочерей великих князей, неоднократно отмечались высокий уровень образованности русских княгинь, их стремление к участию в политической жиз­ни 77. Немецкие, французские, английские, польские исследователи сравнивали права и социальный статус русских женщин в средние века с правами и статусом их современниц в западноевропейских странах и, как пра­вило, противопоставляли свободное положение женщин в Западной Европе «униженности» и бесправию женщин в Древней Руси. Тогда за рубежом только русский по происхождению немецкий ученый Н. Мельников в спе­циальном исследовании попытался обосновать иное мне­ние. Он писал, в частности, что «на Руси со времен Ольги женщина занимала высокое положение в обществе, обла­дала правом собственности, осуществляла дипломатиче­ские миссии...». В качестве основных причин изменения социального и правового положения женщин в XVI — XVII вв. Н. Мельников вслед за немецким юристом Е. Гроссе назвал развитие «патриархального начала» и воздействие «христианской религии, препятствующей общественному прогрессу» 78.

    В монографии немецкой исследовательницы М. Ве-бер «Супруга и мать в развитии права» утверждалось, что в средние века женщина была неправомочна, ибо не имела собственности, и как единственное исключение из общего правила рассматривался статус женщин Вос­точной Европы, и прежде всего России. Именно М. Вебер принадлежит правильное толкование ст. 88 Русской Правды («О жене»), в то время как ее герменевтика вызвала разногласия среди русских исследователей. В немецкой историографии статья изначально признава­лась как узаконение равноправного положения мужчины и женщины в древнерусском уголовном праве. М. Вебер отметила высокий уровень развития русского брачного права X — XV вв. и подчеркнула, что оно узако­нило дееспособность и процессуальную полномочность женщины, которая после смерти мужа не попадала под опеку какого-либо родственника по мужской линии, а становилась владелицей оставленного ей хозяйства 79.

    В 20-е годы XX в. французский историк Б. Шаль и американская исследовательница Е. Елнет предприня­ли попытку осветить положение незнатной русской женщины, и в частности крестьянки 80. В то время в за­рубежной историографии была общепризнанной точка зрения Е. Гроссе о безусловном преобладании в средние века большого типа семейной организации. Поэтому выводы Б. Шаля и Е. Елнет о существовании в средневе­ковой Руси «нуклеарного» типа семьи (т. е. индивиду­альной, малой) явились несомненным шагом вперед. Е. Елнет в качестве источников наравне с памятниками средневековой литературы привлекла без должной кри­тики фольклор XIX в. Конечно, фольклор отражает в известной степени образ мысли людей прошедших эпох, но внеисторичность подхода к произведениям устного народного творчества привела исследовательни­цу к негативной характеристике статуса женщин в крестьянских семьях (отсутствие прав, подчиненность мужу во все эпохи и т. п.).

    В 1933 г. на VII Международном конгрессе истори­ков был заслушан доклад польской исследовательницы Л. Харевичовой «Возможно ли написать специальную историю женщины?». В прениях по докладу говорилось о необходимости создания работ по истории социального положения женщин в разных странах в различные эпохи. Л. Харевичова готовила к изданию монографию о женщине польского средневековья, но ее выходу в свет помешала война и смерть исследовательницы в фашист­ском застенке. Лишь богато иллюстрированный научно-популярный очерк Л. Харевичовой, опубликованный в 1938 г., дает возможность судить о значительной разра­ботанности автором темы и важных выводах, в том числе об общности процессов развития брачно-правовых норм восточных и западных славян, а также имущественно-правового статуса женщин81.

    В 1939 г. вышла книга немецкого ученого Ф. Гаазе об обычаях и народных верованиях восточных славян. Ф. Гаазе впервые обратил внимание на распространенность в Древней Руси икон и фресок с изображением .покровительницы замужества и замужних женщин Па­раскевы Пятницы, предположив, что это каким-то обра­зом связано с языческими верованиями и культом богини Мокоши. Эту гипотезу впоследствии подтвердил советский ученый С. А. Токарев 82.

    Известный интерес к проблеме проявил и американ­ский историк Г. Вернадский. Одна из его статей была посвящена особенностям имущественного и социально-правового статуса русских женщин в XVI — XVII вв.— главным образом бездетных вдов, принадлежавших к верхушке привилегированных слоев. Изучая указы и су­дебники XVI в., он пришел к выводу, что центральная власть стремилась ограничить наследование вотчинных владений вдовами и «помешать им получить больше чем малую долю вотчинного владения» их мужей. Между тем в основе описанных Г. Вернадским явлений лежало не стремление ограничить женщин как таковых, а разви­тие условного землевладения, вытеснявшего вотчинное. В работах Г. Вернадского 40—50-х годов также имеются некоторые замечания, касающиеся темы книги. Нега­тивные изменения в социальном статусе и семейном положении русских женщин во времена «Домостроя» он объяснял влиянием системы «ордынского властвова­ния» над Русью, которая, по его мнению, якобы сыграла в целом «прогрессивную роль, воздействуя на русскую государственность и русскую культуру» 83.

    В 40—50-е годы польские историки и юристы А. Ве-туляни, Н. Полонская-Василенко, С. Роман, Б. Лещинь-ский концентрировали внимание на особенностях эконо­мических и политических процессов в государствах западных и восточных славян в эпоху феодализма. Б. Лещиньский, сопоставляя сведения «массовых источ­ников» по средневековой истории (актов, судебных записей) с данными нормативных документов, на боль­шом конкретном материале доказал, что в славянских землях по крайней мере в области имущественных отно­шений, а также права наследования и распоряжения недвижимой собственностью женщина была дееспособ­ной наравне с мужчиной того же социального ранга. В монографии есть материал, характеризующий положе­ние женщин на русских территориях, оказавшихся с середины XIII в. в орбите Польши и Литвы. В 1978 г. А. Шимчакова дополнила изыскания Б. Ле-щиньского по этому географическому району, показав

    деятельность русских княгинь на польском великокня­жеском престоле. Несомненный вклад в изучение исто-рико-родословных связей русского княжеского дома внесла статья И. Грали, сумевшего выявить новые фак­ты, связанные с биографиями Агафьи Святославны, галицкой княгини Романовой (автор оспаривает утвер­ждение, что ее имя — Анна) и других русских деятель­ниц средневековой Восточной Европы 84.

    В 50-е годы и в немецкой буржуазной историографии предпринималась попытка пересмотра ряда утвержде­ний о статусе женщин в западноевропейском средневе­ковье, но отношение к социальному положению женщин на Руси осталось без изменений. Основную источнико-вую базу монографии К. Клаус  «Положение русской женщины от введения христианства до реформ Петра Великого»  составили описания  «Московии»  иностран­ными путешественниками, «Домострой», незначитель­ный нарративный материал. К. Клаус полагала, что этих источников достаточно для освещения «истории русских женщин»  на протяжении восьми веков! В отличие от ученых разных  стран,  стремившихся  показать обще­ственное положение средневековых женщин во всем его многообразии,   К.   Клаус   представила   древнерусскую женщину все той же «теремной затворницей». В каче­стве основной причины затворничества, возникшего, по ее мнению, еще до появления «Домостроя», она выдви­нула влияние ордынского ига на духовную жизнь рус­ского общества, а также «хождение на Руси византий­ских аскетических писаний». «Рамки теремного воспи­тания стали ломаться только в конце XVII—XVIII в.,— верно заметила она.— Реформы Петра I,  поднявшего Русь до уровня передовых европейских держав, дали женщине   возможность  деятельности   в  социальной   и культурной областях». Здесь налицо, с одной стороны, преувеличение широты прав женщин в XVIII в., с дру­гой — недооценка периода XII—XV вв., когда русские женщины, особенно привилегированного сословия, име­ли высокий для средневековья социальный статус 85.

    В 60-х годах американские исследователи уделили особое внимание изучению особенностей большесемей-ной организации родственных отношений у русских крестьян и традиционной для буржуазной науки те­мы — о правовых установлениях, связанных с закрепле­нием и расторжением брачных отношений 86. Для неко­торых из них стало нормой распространять черты семей-

    ного и социального статуса русских крестьянок XIX в. на предшествующий период, «смешивать» особенно­сти разных эпох и усматривать причину приниженного положения женщин в бытовании нравов крестьян во всех слоях русского общества 87. В то же время высказы­валась и диаметрально противоположная точка зрения о том, что в России женщины — это традиционно «силь­ные личности», способные — если судить по древнерус­ской и русской литературе — затмить «героев-мужчин» и сохраняющие свою эмансипированность даже в совре­менном обществе 88.

    Среди работ американских исследователей 60-х годов выделяется монография Г. П. Федотова, специалиста по истории церкви и православного вероучения. Явный крен его в сторону утверждения исконной религиозности русского народа очевиден. Но едва ли не первым среди зарубежных авторов Г. П. Федотов обратил внимание фамилистов (тех, кто занимается изучением семьи) на епитимийники, «Измарагды», «Пчелы», патерики как на источники по истории представлений о семье и семей­ных отношениях в Древней Руси, на необходимость изучения сюжета о «злых женах», очень широко распро­страненного в средневековых литературах. Вслед за ним В. Ледерер тоже показал «интернациональность» сюже­та о «злых женах» в средневековых литературах и при­чину этого явления правильно связал с общими задачами церковных проповедников того времени: обоснования иерархичности семьи и общества, подчиненности жен­щины главе семьи, воспитания богобоязни, понимания своей «ничтожности» в мире и обществе 89.

    О живом интересе американских исследователей к интересующей нас проблеме свидетельствует ряд работ конца 60-х — начала 70-х годов. Так, Л. Успенский и В. Лосский коснулись толкования женских образов в русской иконописи X — XV вв. К. Рид, отталкиваясь от исследования фольклорных сюжетов и образов древне­русской литературы, проследил на протяжении десяти веков развитие в ней темы «русалий». А. Глассе посвя­тила статью древнерусским «амазонкам» — поляни-цам 90.

    В 1970 г. на XIII Международном конгрессе истори­ческих наук (Москва) французские медиевисты обрати­ли внимание на необходимость координации исследова­ний по истории семьи и социального статуса женщин в различные эпохи Изучение истории древней и средневековой Руси в этом аспекте стало вестись еще интенсив­нее, что совпало как с оживлением интереса к вопросам фамилистики, так и с усилением внимания к конкрет­ным проблемам именно русской истории91.

    В 1975 г. на базе Станфордского университета (США) была проведена первая конференция на тему «Женщины в России: изменяющиеся реальности и ме-

     няющиеся представления»92 . И по сей день американ­ские ученые, главным образом женщины, довольно скрупулезно исследуют особенности социального стату­са женщин древней и средневековой Руси и России. Магистерская диссертация С. МакНелли (1976 г.) на тему «От общественной деятельницы к домашней за­творнице: изменение положения женщин в средневеко­вой России» отразила успех американской историогра­фии в освещении таких ее аспектов, как эволюция теории женоненавистничества в православии и воздей­ствие ее на древнерусскую семью, правовой статус женщин привилегированных слоев русского общества, быт цариц и боярынь. С. МакНелли попыталась выде­лить основные черты жизни крестьянской семьи и стату­са женщины в ней. Впервые в историографии влияние канонического права на семейный статус женщин и цер­ковной идеологии на представления людей было рас­смотрено «амбивалентно» (термин автора, подразумева­ющий многозначность): показаны позитивные и нега­тивные последствия такого воздействия.

    С. МакНелли полагает, что в «истории русской женщины» эпохи средневековья имеется лишь один существенный рубеж — XVI век, до него — период «социальной мобильности женщин», после — затворни­чество. Она определяет «три основные доминанты воз­действия» на статус женщины в России: изменения в социально-политическом строе, кульминацией кото­рых явился «московский период» Руси, эволюция форм православного христианства и появление крепостного права. Исследовательница использовала летописи, акто­вые свидетельства и записки иностранцев. Но это круг источников, известных еще русским дореволюционным исследователям, которых сама же С. МакНелли осужда­ет за предвзятость и ограниченность. Она имела воз­можность расширить источниковую базу исследования за счет опубликованных в СССР памятников и доку­ментов XIII—XV вв., но не сделала этого. Тем не менее ее выводы заслуживают внимания. Бесспорно, например, что «права людей на Руси зависели более от соци­ального ранга, чем от пола»; верен тезис о влиянии принятого Русью христианства на изменение социально­го статуса женщин 93.

    Однако при всей обстоятельности труд С. МакНелли страдает заданностью итоговых выводов, в которых «ав­тократическая система Московской Руси» выступает основным «подавляющим началом», оказавшим влияние и на положение женщин. Некоторые из оппонентов-соотечественников С. МакНелли указывали на произ­вольный подбор фактов, соответствующих лишь ее пред­ставлениям, ее схеме 94.

    В 1977 г. в Станфорде вышел в свет коллективный труд «Женщины в России» под редакцией Д. Аткинсон. В основе книги лежат статьи, доклады и выступления участников вышеупомянутой конференции. Изменени­ям в имущественном и социальном статусе женщин древней и средневековой Руси посвящена вводная статья Д. Аткинсон. Как и С. МакНелли, она не склонна преуве­личивать степень социальной униженности женщин в X—XIII вв., а «киевский период» предстает у нее как бы «золотым веком» русских женщин.

    Как специалист по социально-экономической и срав­нительной истории, Д. Аткинсон обратила внимание на нормативное закрепление широких (для средневековья) прав и привилегий древнерусских женщин, и в частно­сти на опекунство женщин над несовершеннолетними сыновьями. Но дальнейшую эволюцию социального ста­туса древнерусских женщин Д. Аткинсон оценила как процесс в целом регрессивный. По остроумному заме­чанию другой американской исследовательницы, Н. Колльман, она «утверждала, что восточные славяне наслаждались свободным обществом, в дальнейшем же их свободы деградировали стадиально: период раздроб­ленности, период покорения Новгорода и Пскова, период утверждения московской автократии и т. д.». В качестве причин «снижения» социального статуса женщин в по­следующее время Д. Аткинсон, как и задолго до нее К. Клаус, выдвинула влияние ордынского ига, роль церкви и «изменение физических условий», под кото­рым разумеется развитие производительных сил, по­явление новых орудий труда, освоенных преимуще­ственно мужчинами. Вслед за дореволюционными рус­скими юристами Д. Аткинсон утверждала, что «те­ремная система» была порождена стремлением укрыть

    жен и детей в случае набегов татар. Другой причиной появления «теремов» на Руси она назвала «влияние христианской аскетической концепции» . Эта точка зрения получила за рубежом широкое распространение, в том числе в современной историографии ФРГ 96.

    В 1977 г. во Франции, в г. Пуатье, состоялся между­народный симпозиум «Женщина в цивилизациях XI —

    ХШ вв.».

    В нем приняли участие французские историки, а также представители американской и польской исто­рической науки. Медиевисты разных стран поддержа­ли точку зрения французского ученого Р. Фоссье о том, что «необходимо отказаться от предвзятого мне­ния, согласно которому женщина в средние века находи­лась в подчинении у мужчины». Ж. Вердон, Р. Арноль­де, Ж. Боку выдвинули идею о том, что в средневековье наряду со сферами общественной жизни, в которых имел место приоритет мужчины (войны, политика, внешние связи), существовало несколько областей «женского господства» — организация экономической жизни до­ма, семьи, воспитание, внутрисемейные отношения. В условиях натурального хозяйства и замкнутости экономических структур эти области имели важное социальное значение, и потому приоритет женщины в них французские историки назвали «тайным матриар­хатом» 97.

    Положение древнерусской женщины затронул в до­кладе польский историк, профессор А. Гейштор. По его мнению, права представительниц господствующих клас­сов в западнославянских государствах постепенно рас­ширялись, на Руси же заметнее социальное бесправие женщин, утверждение женофобских тенденций в фоль­клоре и литературе 98.

    Международные встречи историков последнего деся­тилетия " дополняются многочисленными трудами по проблеме.

    Так, американская исследовательница Р. Левиттер в статье «Женщина, святость и брак в Московии» объ­ясняет появление «теремного затворничества» усилени­ем влияния церкви, которая, «развивая идею ритуаль­ной чистоты более, чем теорию моральной слабости женщин», идеологически обосновывала устранение жен-Щин из сферы социальной жизни. Другой американский исследователь — Ж. Д. Гроссман — в статье «Женские °бразы в древнерусской литературе и фольклоре», про-

    должая и развивая идею В. Сандомирской-Данхэм и А. Глассе о традиционном существовании в русской литературе образа «femme fatale», высказал мысль о воз­действии образа сильной, социально активной женщины русского средневековья на появление образов самоотвер­женных женщин в русской классической литературе XIX в. Он описал деятельность княгини Ольги и Анны Ярославны, судьбы Февронии муромской и Улиании вяземской. Широта привлеченных Ж. Д. Гроссманом источников таила в себе опасность уравнения их разных по значимости сведений, и он ее не избежал. «Хождение богородицы по мукам», крестьянские пословицы и были­ны позднего происхождения (XVII — XVIII вв.), «Пче­лы», «Измарагды», древнерусские вышивки, созданные народными мастерицами, иконы и летописи — все это соседствует друг с другом, запутывая общую картину развития женских образов в древнерусской литературе и искусстве. Тем не менее Ж. Д. Гроссману принадле­жит важный вывод о том, что представления о женщине в «ментальности» (образе мышления) русского средне­вековья складывались под воздействием двух направле­ний — церковного (ограничивающего) и народного (ут­верждающего самостоятельность и «самоценность жен­щины») 10°.

    Интенсивную разработку проблемы ведет американ­ская исследовательница Е. Левина, автор диссертации «Женщины в средневековом Новгороде XI — XV вв.» 101. Она первая в западной историографии по рассматривае­мой теме опиралась не только на опубликованные, но и на архивные источники и эпиграфический материал. Результаты исследования особенностей землевладения женщин в Новгороде, их политических прав в Новгород­ской феодальной республике Е. Левина опубликовала и в СССР. В последнее время она продолжает изучение внутрисемейных отношений в Древней Руси, как иму­щественных, так и сексопсихологических 102.

    Исследование С. Леви о положении женщины в Рус­ском государстве XVI в. сводится к доказательству, что имущественные права женщин если и претерпели эво­люцию в XVI в., то только в сторону расширения. В других ее работах отмечается, что в XVI в. в среде боярства и дворянства политические амбиции той или иной деятельницы оказывались прямо пропорциональны­ми ее имущественному статусу. Представляя женщин средневековой России социально активными личностями,

    С. Леви пытается «поколебать страшно стандартные и безрадостные заключения» своих предшественниц — К. Клаус и С. МакНелли. Более поздней эпохой (XVII в.) занимается главным образом на актовом мате­риале М. Томас. Ее работы отличает обстоятельное зна­комство с советской историографией. Заслугой М. То­мас следует признать пересмотр устоявшегося мнения о монахинях (черницах) на Руси как наиболее социаль­но пассивном слое русского общества 103.

    В 1983 г. журнал «Русская история» (США — Канада) выпустил специальный номер, все статьи кото­рого посвящены изучению социального статуса женщи­ны в древней и средневековой Руси и России. Помимо названных Е. Левиной, М. Томас, С. Леви на его страни­цах выступил со статьей «Женщины и холопство в Московии» Р. Хелли, автор известной книги «Холопство в России» (1982 г.). Доказывая, что в XVI —XVII вв. женщина в России и как производительница матери­альных благ, и как холоповладелица «занимала второ­степенное положение», он объяснял это тем, что с ростом роли дворянства как служилого сословия женщины, исключенные из него, получали все меньше возможно­стей для обретения холопов. Объяснение Р. Хелли справедливо отчасти, ибо он не учел сравнительно широ­кие возможности покупки женщинами недвижимой соб­ственности с проживающими на ней крестьянами и хо­лопами, реальность дарений, наследства и приданого. Но вызывает недоумение его вывод о том, почему женщина-холопка занимала второстепенное по сравнению с холо­пом положение в русском обществе. По мнению Р. Хел­ли, причина крылась, с одной стороны, в том, что на Руси были «запрещены проституция и конкубинат (сожи­тельство.— Н. П.)», а с другой — в том, что «московиты не использовали холопов в производственной деятельно­сти», ориентированной на рынок. Вряд ли правомерно утверждать, что западноевропейские современницы рус­ских холопок доказывали свою нужность обществу ввиду большей распространенности проституции и кон­кубината, и уж вовсе неверно отрицать участие холопок в производственной деятельности, ориентированной на рынок 104.

    Заслуживают внимания совместная статья X. В. Дуй, А. М. Клеймолы и работа Н. Колльман. X. В. Дуй уже был известен как составитель сборника документов с собственными  комментариями,  в  которых  содержатся

    интересные наблюдения об имущественном статусе жен­щин различных классов средневековой Руси. Его со­вместная с А, М. Клеймолой статья посвящена вопросу о том, в какой степени женщины древней и средневеко­вой Руси и России (в. кн. Ольга, Евфросинья полоцкая, Феврония муромская, боярыня Морозова, К. Годунова) влияли на события общественно-политической жизни или воздействовали на них через своих мужей или муж­чин вообще, «воодушевляя их». Сравнивая древнерус­ские тексты о выдающихся русских женщинах с про­изведениями западноевропейской литературы, отразив­шими «культ прекрасной дамы», X. В. Дуй и А. М. Клей-мола пришли к выводу, что в памятниках литературы Древней Руси нашли отражение реальные черты жен­щин — «ярких индивидуальностей, деяния которых их авторы хотели оставить в памяти потомков» 105.

    Н. Колльман избрала в качестве предмета изучения быт верхушки привилегированных слоев русского обще­ства. Описывая затворничество русских княгинь и боя­рынь в «эпоху Московской Руси», она приводит много интересных фактов, но интерпретация их не всегда ясна. Трудно согласиться с утверждением о том, что женщины элитарного социального слоя не обладали в то время правом фиска в своих вотчинах и административными правами.

    Нуждается в дополнительной аргументации и объ­яснение Н. Колльман причин проявления «теремной системы» на Руси, истоки которой она видит в XIV в. По ее мнению, затворничество было следствием «укрепле­ния царской автократии и боярской элиты», так как позволяло им «осуществлять контроль за политически­ми связями крупных родов и семей» (ограничивать круг знакомств, выдавать замуж в соответствии с задачами династических и политических связей и т. п.). При этом она подчеркивает, что говорить о «затворнической жиз­ни» по отношению к женщинам из других слоев русско­го общества едва ли верно, хотя оценки теремной жизни нередко распространяют и на быт дворянок того време­ни. Н. Колльман уделила особое внимание положению вдов из привилегированного сословия и справедливо подвергла критике высказанное ранее в американской литературе мнение о том, что высокий статус знатных вдов в средневековых обществах объяснялся их неспо­собностью к выполнению прокреативных функций и ут­ратой сексуальности  (мнение М. Дуглас) 106. Прочное

    социальное положение знатных вдов объяснялось, не­сомненно, их стабильным имущественным статусом.

    Рассмотрению прав вдовствующих княгинь и боя­рынь был посвящен доклад швейцарского исследователя К. Гёрке на V Международной конференции по истории Московского царства (Австрия) в 1984 г. К. Гёрке аргу­ментированно доказал неизменность имущественно-пра­вового статуса вдовы вплоть до XV — начала XVI в. По его мнению, в основе всех «изменений лежали интересы формирующегося самодержавия, его стремление пре­пятствовать существованию наследственных владений, передаваемых женщинам», а также утверждение в каче­стве основной формы земельной собственности по­местья — условного держания, которым женщины, есте­ственно, не обладали, так как не могли нести воинской службы. К. Гёрке считает безосновательными утвержде­ния о том, что западноевропейская женщина имела более высокое положение, чем «затворница-московитка», и предлагает свою интерпретацию причин неверного пред­ставления о древнерусской женщине как о забитом, бесправном, униженном существе. По его мнению, боль­шую роль здесь сыграло влияние предвзятых взглядов иностранных путешественников, посетивших Россию в XV—XVII вв. и имевших «заданную цель противопоста­вить свою «развитую» и «культурную» страну варвар­ской Руси»      .

    Результаты новейших исследований по проблеме Н. Колльман, А. Клеймола, Е. Левина, Д. Кайзер и дру­гие исследователи-руссисты представили на очередную конференцию «Женщины в истории Российского госу­дарства», которая состоялась в августе 1988 г. в г. Кенте (США, штат Огайо). Аспекты темы, предложенные авторами для обсуждения, отличались нетрадиционно­стью и разнообразием. Это, например, источниковедение «истории русских женщин», некоторые проблемы исто­рии канонического права XIII—XVII вв. в связи с мо­рально-психологическими и сексопатологическими сто­ронами межличностных отношений между полами, частноправовые аспекты истории имущественных отно­шений в русских семьях эпохи позднего феодализма и многие другие.

    В 1989 г. в рамках регулярно созываемой в г. Прато (Италия) Международной конференции по социально-экономической истории предполагается работа специ­альной  секции,   участники  которой   обсудят   вопросы

    имущественного статуса женщин в эпоху средневековья в европейских странах, и в частности в России.

    Итак, изучение социального положения женщин в древней и средневековой Руси и России ведется в зару­бежной историографии уже более полутора столетий. Наибольшее внимание к проблеме проявилось в 60—90-е годы XIX в., когда на повестку дня встал так называе­мый женский вопрос, и в современный период (особенно в американской историографии), когда становятся все более актуальными вопросы исторической демографии, истории общественного сознания, социальной психоло­гии. В США, во Франции, в Австрии и других западно­европейских странах в последнее десятилетие проводи­лись конференции, прямо и непосредственно посвя­щенные или косвенно затрагивающие отдельные аспек­ты проблемы. Такие ее стороны, как быт княгинь и боярынь, деятельность некоторых из них на админи­стративно-управленческом поприще, в области диплома­тии, освещены в зарубежной историографии довольно полно. Зарубежному читателю в определенной степени представлен имущественно-правовой статус древнерус­ских женщин господствующего класса. Несомненно плодотворным является направление, требующее пере­смотра укоренившихся представлений о положении женщин в русском средневековье, их абсолютном бес­правии, несамостоятельности и темноте.

    Большинство зарубежных ученых, изучавших соци­альный статус древнерусских женщин, выделяют в его эволюции два периода: «прогрессивный» (до XV в.) и «регрессивный» (с конца XV — начала XVI и до XVIII в.). В числе причин понижения социального ста­туса они называют негативное влияние византийской церковной доктрины и ордынского ига; «изживание первобытной матриархальной свободы» и усиление «автократических тенденций» в период складывания единого Русского государства; окончательное закрепо­щение крестьян, появление дворянства и условных дер­жаний; необходимость сохранения в целостности иму­щества и «чистоты крови» бояр и князей и в связи с этим образование «системы затворничества».

    Зарубежная литература по истории древнерусской семьи и социального статуса женщин в целом пред­ставляет сложное историографическое явление, по­скольку представлена она главным образом работами буржуазных авторов позитивистского толка, которым

    чужда четкая классовая оценка исторических явлений, личностей. Помимо методологической ограниченности для многих работ характерна сравнительно узкая источ-яиковая база, оставшаяся в основном на уровне дорево­люционных русских исследований, ибо, как правило, не привлекается археологический, эпиграфический, агио­графический, епитимийный материал. Поэтому цело­стной картины социальных прав и возможностей древне­русских женщин, четких представлений о их роли и месте в средневековом обществе в зарубежной исто­риографии нет.

    Некоторые итоги и перспективы исследования

    Попытка представить семейное, социально-правовое, имущественное положение русских женщин, их внеш­ний облик, уровень грамотности и образованности в X— XV вв., реконструировать биографии отдельных, в том числе наиболее известных, представительниц древнерус­ского общества предпринята автором с целью воспол­нить пробел, возникший в советской историографии. Проблема, которой посвящена книга, специально не изучалась и до сих пор не была известна широкому читателю.

    Но это не означает, что автор сумел подвергнуть равному анализу под углом зрения исследуемой пробле­мы все исторические события и факты X—XV вв. Причи­на тому — неравномерная обеспеченность различных периодов и аспектов темы письменными историческими источниками.

    Привлечение в полном объеме памятников матери­альной культуры, несомненно, откроет будущим иссле­дователям широкие перспективы изучения не только домашнего быта, который, как доказывается в книге, традиционно был «сферой женского господства», но и социального положения женщин из непривилегиро­ванных слоев (например, ремесленниц).

    Специального исследовательского подхода требует изучение вопроса о развитии женских образов в древне­русском народном творчестве, что должно пролить но­вый свет на историю духовной культуры, чаяния и Устремления средневековых людей, в том числе самих женщин.

    Расширить источниковую базу возможно и за счет письменных исторических источников. К таким памят­никам, которые еще ждут исследователей «женского вопроса» в эпоху русского средневековья, прежде всего следует отнести комплекс писцовых книг. Путь изуче­ния имущественно-правовой самостоятельности жен­щин в XV— начале XVI в. лежит через исследование не только истории их землевладения, но и всего объема владельческих и социальных прав женщин различных классов, а также историко-демографических аспектов: структуры и состава русской средневековой семьи, пра­вового статуса ее членов, особенностей внутрисемейных отношений в неразделенных и малых семьях, «этногра­фии детства» и др. Различные виды актов, свидетельства летописей, отчасти введенные в научный оборот в дан­ной книге, могут быть пополнены новыми, содержащими больше сведений о социально-правовом положении представительниц угнетенного класса и непривилегиро­ванных социальных слоев древнерусского общества, т. е. прежде всего тех, кого мы относим к производителям материальных благ.

    Возможные пути дальнейшего исследования пробле­мы связаны не только с поиском новых комплексов источников. Известно, например, что одной из антифе­министских сил была церковь. Но чем вызвано это явление? Это тема для размышлений о причинах воз­никновения подчиненного социального положения жен­щин при феодализме. Еще более четкое представление о динамике изменений в социально-имущественном и политическом положении женщин может сложиться в результате исследования развития в XVI—XVII вв. тех процессов, которые мы наблюдали в первые шесть столе­тий истории русской государственности. Речь идет в первую очередь об изменениях в материально-правовом положении женщин в связи с ростом служилого сосло­вия и дворянского землевладения. Это поможет выявить причины появления в XVI в. «Домостроя», динамику негативных изменений в семейном статусе женщин и от­ветить на вопрос, когда же появились на Руси «теремные затворницы». Проведенное автором этих строк исследо­вание показало, что до XVI в. говорить о них нет основа­ний.

    Изучение персонального состава участников полити­ческой борьбы в X—XV вв. позволяет убедиться, что среди них было немало образованных, деятельных, полй-

    тически дальновидных женщин. В том, как проявлялась их социальная активность, можно рассмотреть нечто большее, чем просто спорадическое участие в заговорах и конфликтах. В росте числа участниц политической борьбы, в положительной динамике изменений их мате­риально-правового, владельческого, социального статуса с X по XV в. отразился прогрессивный ход развития древнерусского общества со всеми его особенностями и закономерностями.

    По мере углубления разностороннего исследования проблемы, обобщения сведений, почерпнутых из различ­ных по виду и типу источников, автор все более убеждал­ся в том, что и мнение о приниженности, подчиненности положения женщины на Руси X—XV вв. по сравнению с социальным статусом мужчины, и представление о русском средневековье как о времени подавления лично­сти — не более чем миф, развившийся на почве самоуве­ренности людей более поздних эпох, и в первую очередь современников становления капитализма.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 16      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.