АРАБЫ В ПАЛЕСТИНЕ И СИРИИ - Арабы у границ Византии и Ирана в IV-V вв - Н.В. Пигулевская - Восточная история - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 

    АРАБЫ В ПАЛЕСТИНЕ И СИРИИ

    Сведения о доисламских арабах в византийской историографии представляют особенно большой интерес, так как только с их помощью можно восстановить хронологическую последовательность событий и установить факты, не подлежащие сомнению, среди общей, в значительной мере легендарной традиции собственно арабских нарративных и поэтических памятников.

    Византийская литература IV и V вв. отражает два направления политики империи в отношении арабов. Первое заключается в стремлении их подчинить или привязать договорными обязательствами, осуществлявшееся путем оружия или дипломатических сношений. Другим методом, которым империя пыталась приблизить к себе арабов, как и другие «варварские» народности, было приобщение их к своей культуре, в частности к религиозной идеологии — христианству.

    Писатель VI в. Кирилл Скифопольский в «Житиях» палестинских отшельников сохранил сведения об арабских племенах,. которые дают неоценимые данные об их социальном строе, культуре, мирных отношениях с оседлым населением. Малх Филадельфиец, историк и софист, оставил в своей, дошедшей до нас лишь в отрывках, «Byzantiniaka» рассказ о захвате киндитским племенем важного торгового пункта империи на острове Иотаба и о том, как его «правитель» Аморкес стал филархом многочисленных арабских племен. Как и предыдущий автор Кирилл, Малх сохранил материал, дающий возможность делать выводы и об экономических интересах арабских племен, которые мало известны и не рассматривались в предшествующих трудах.

    В первой половине V в. бедуины Передней Азии пришли в соприкосновение с представителями монашества, движения, возникшего еще в IV в. Особенно богатый материал об арабах собрал в описаниях жизни монахов и отшельников Палестины Кирилл Скифопольский. Скифополь, его родной город, в котором он провел детство и отрочество, с начала V в. стал гражданским центром провинции Палестины II. Здесь постоянно возникали волнения. В империи гонениям подверглись самаряне. На преследования они отвечали восстаниями. Смута, имевшая место в 529 г.,71 была жестоко подавлена. Одного из наиболее видных самарян, Силуана, жители Скифополя сожгли на площади, когда он имел неосторожность появиться в городе «без царского приказа» — χωρις κελεύσεως Βασιλικης.72

    Точный год рождения Кирилла неизвестен, но в 530 г., когда Савва посетил Скифополь во второй раз, Кириллу было около шести лет. Девяностолетний Савва произвел сильнейшее впечатление на всю семью, где Кирилл был единственным сыном, и это определило его будущую жизнь как монаха. Отец Кирилла был юристом — σχολαστικός, благодаря чему и сын получил хорошее образование, хотя «по счастью», как выражается один из исследователей, не обучился риторике,73 которая неизбежно вкралась бы в его повествования, лишив их простоты и ясности изложения.

    Несомненно, что общая культура, знание греческой литературы, ее традиций сделали из Кирилла прекрасного рассказчика, умело сопоставляющего факты, ведущего нить своей повести спокойно и ровно. Простота его изложения и последовательность говорят о его знакомстве с лучшими образцами греческой прозы. В 543 г. Кирилл, уже будучи монахом, поступил в киновию св. Евфимия в Палестине. Здесь, несмотря на то что со смерти основателя этого монастыря прошло больше восьмидесяти лет, Кирилл собрал сведения о его жизни, которые могли ему сообщить монахи, знавшие о нем и жившие при его ближайших последователях и учениках.

    Житие св. Евфимия было написано Кириллом после 554 г., когда он переселился в новую лавру и стал жить в отдельной келии.74 Затем он написал житие св. Саввы, которое было вторым его сочинением, и, наконец, жития исихаста Иоанна и других монахов.

    В этих житиях, особенно в двух первых, Евфимия и Саввы, неоднократно упоминаются арабские племена, которые кочевали по пустыням Палестины, приходили в соприкосновение с жившими здесь монахами. Часть арабов оседала, завязывались личные дружественные и культурные связи с монастырями. Такого рода отношения отвечали политическим интересам Византийской империи, стремившейся закрепить свое положение на Ближнем Востоке, связав арабов такими обязательствами, которые позволяли бы опираться на них. Как Римская, так и ее наследница — Византийская империя, вели одну и ту же, веками сложившуюся политику «приручения», «соглашения и дружбы» с одной группой кочевых племен, опираясь на которые было бы возможно держать в страхе и расправляться с другими племенами, остававшимися далекими и враждебными. С потерей для арабов таких организующих центров, какими были Пальмира и Пéтра, караванные дороги и города оказались в большей степени во власти случайностей, бедуинских набегов в частности. В тяжелом положении неуверенности и небезопасности от нападений находились области Месопотамии, Сирийской пустыни и Палестины, в непосредственной близости к внутренней границе Византии. Поэтому всякая возможность привлечь дружественно расположенных арабов, находящихся под культурным влиянием империи, было для нее чрезвычайно желательным. Специальных миссий, насколько можно судить, к арабам не направляли, но связи, возникавшие в личном порядке, упрочивались; идеология занимала в этом случае важное место.

    Кирилл Скифопольский передает интересный и красочный рассказ об одном филархе арабов и его роде, относящийся к первой четверти V в. Эти сведения были сообщены Кириллу «древними отцами» монастыря Евфимия — άπαντες οί παλαιοι πατερές διηγησατό μοι, пишет он. Но наиболее подробно и «точно» ακριβέστερον он узнал обо всем от «потомка и тезки» — έκγονος και ομώνυμος, «старшего» Теребона, сына филарха арабов Аспебета, перешедшего на сторону ромеев. Теребон младший был сам «славным филархом» сарацин этой области — о κατα την χωραν ταύτην περιβόητος των Σαρακηνων φύλαρχος έξηγήσατο μοι — и рассказал ему все. «Старший» Теребон был дедом — πάππος — рассказчика и тяжело болел. Имя отца его не приводится, так как Аспебет — ’Ασπέβετος — только звание, которое автор переводит как греческое «начальствующий» — ύπάρχων.75 В сасанидском Иране персидское слово «аспебет» было титулом, который специально давался командующему кавалерией генералу.76 В то же время Аспебет было именем одного из родов, происходившего от парфянской династии аршакидов. Они также именовались «пахлав», т. е. принадлежащие к парфянскому роду.77

    В житии Евфимия рассказывается следующее. К концу царствования шаханшаха Ездгерда Ι (’Ισδιγέρδος), умершего в 421 г.,78 в Иране начались преследования христиан. Филархам арабов пришло приказание повсюду преградить путь христианам, которые стремились бежать из Персии в Византию. «Филарх Аспебет, правивший тогда», симпатизировал христианам и не только не препятствовал, но даже способствовал их бегству.79 Затем сам Аспебет «презрел царя Ездгерда», он взял своего больного сына Теребона, «всех своих родственников и имущество, И бежал к ромеям» — λαβων τον υιόν αυτοΰ ημίξερον τον Τερέβονα λέγω, και πασαν αυτοΰ την συγγένειαν και την ουσίαν ‛Ρωμαιοις προσφεύγει. Анатолий, бывший тогда стратилатом Востока, принял всех их и подчинил их «на условиях договорных соглашений ромеям» — ‛Ρωμαίοις υποσπόνδους ποιεΐται. Более того, он «вручил Аспебету филархию над подчиненными ромеям в Аравиях сарацинам». И Аспебет «расположился лагерем в Аравиях» — ως ουν εν ’Αραβίαι κατεσκήνωσαν.80

    Относительно этих сведений возникли сомнения, действительно ли была предоставлена Аспебету «филархия Аравии». Наиболее вероятно, что это была лишь филархия «лагерей» Палестины первой и что Кирилл Скифопольский перенес более позднее положение вещей, относящееся к VI в., на обстоятельства более раннего времени — V в.81 В его распоряжении могли быть только περεμβολοί — «лагери», что подтверждается и тем обстоятельством, что впоследствии Аспебет, став епископом, числился как Πέτρος των Παρεμβολων επίσκοπος.82 Едва ли было возможно, чтобы только что перешедшему от персов филарху была предоставлена власть над какими-нибудь городами. Вероятнее всего, что он распоряжался кочевыми или полукочевыми арабами, располагавшимися в лагерях.

    По поводу болезни своего сына Теребона филарх обратился к «честным отцам Евфимию и Феоктисту», находившимся в киновии, устроенной Евфимием. После выздоровления Теребона филарх и его род сблизились с Евфимием, который «обучив их катехизису, всех окрестил» — κατηχήσας αυτούς άπαντας εβάπτισεν.83 Крестил он их в «малой цистерне» — крещальне, которую приказал устроить в углу пещеры и которая «до сих пор сохранилась» — Ευθύμιος .... εκέλευσεν γενέσθαι μικραν κολουμβήθραν εν γωνίαι τοΰ σπηλαίου την μέχρι τοΰ νΰ σωζομένην.84 В крещении Аспебет получил имя Петра, одновременно с ним крестился его шурин, γυναικάδελφος, Марис, а затем «Теребон и все прочие».

    Как филарх, так и его шурин считались богатыми, имели состояние и принадлежали к знатным арабским родам, занимавшим господствующее положение и правившим племенами бедуинов. О филархе говорится, что, направляясь в византийские пределы, он взял с собой свое имущество (ουσία), его шурин Марис, дядя Теребона, остался после крещения в монастыре «и все свое имущество, которое было большим, предоставил для постройки и расширения монастыря» — και πάντα τα ιδια χρήματα πολλα όντα παρέσχεν εις το οικοδομηθηναι και πλαθυνθηναι το μοναστήριον.85 Слово χρήματα может означать имущество, но особенно часто оно употребляется в значении денег.

    Род филарха и тяготевшие к нему арабы осели в местах, близких к киновии Евфимия. В течение некоторого времени последний отсутствовал, уйдя в другие места. «Услышав, что после долгого времени Евфимий вернулся», Петр «пришел» к нему «с иными сарацинами — мужами, женами и детьми и просил сказать им спасительное слово».86 И этих арабов Евфимий катехизовал, затем увел их в «нижний монастырь», где их окрестил и пробыл с ними восемь дней. Арабы здесь остались. Место же это было благоустроено аспебетом Петром, что было возможно сделать при условии затраты больших средств. «Петр, приведя ремесленников, (τεχνίτας), устроил большую цистерну с двумя устьями (λάκκον δίστομον), сохранившуюся до настоящего времени в саду, и построил поблизости пекарню (μαγκιπεΐον), устроил три келии святым отцам и часовню или церковь среди келий».87 Такого рода постройки в пустынных местах требовали, конечно, больших средств, и они у филарха были.

    Между тем Евфимий не пожелал здесь остаться, так как он «очень любил тишину». Арабам же он указал близлежащее место, расположенное между двумя монастырями, сказав им: «Если хотите быть совсем близко от меня, оставайтесь здесь» — μείνατε ενταΰθα.88 Церковь и палатки арабов были окружены валом или оградой (χάραξ). Таким образом здесь образовалось некое селение, огороженное как лагерь, в центре которого находилась церковь.89 Но селение это состояло из палаток — σκηναί. Так как Кирилл Скифопольский сообщает и о других арабах, которые приходили и крестились, то возможно, что и они оседали или превращались в полуоседлых скотоводов. Закрепить эту связь с обращенными арабами Евфимий стремился, поставив им священников и дьяконов. Но, как и в случае с Мавией, «арабам лагерей» наиболее желательно было иметь своего епископа. Так поступили и в данном случае. К Ювеналию, патриарху Иерусалимскому, Евфимием был послан Петр, отец Теребона, который «впервые был рукоположен в Палестине в качестве епископа лагерей» — ούτως (Ювеналий) εν πρώτοις χειροτονεΐται εν Παλαστίνη Πέτρος των Παρεμβολων επίσκοπος.90 Очевидно, Петр был главой тех арабов, которые кочевали и располагались лагерями в пределах Палестины, провинции, официально носившей название Палестины первой.

    В заключение этого рассказа Кирилл Скифопольский упоминает еще раз о том, что множество (πληθος) варваров сарацин прибывали к Евфимию, поучались и крестились. Такие связи отвечали интересам Византийского государства и церкви, которая укрепляла и свое положение.

    На этом, по-видимому, заканчивался какой-то источник Кирилла Скифопольского, так как он пишет και ταΰτα μεν περι των Σαρακηνων — «и это о сарацинах». Однако и в дальнейшем автор неоднократно возвращается к событиям, связанным с арабами.

    Если Петр стал епископом арабов, то его сын Теребон (старший, как он назван Кириллом Скифопольским) занял положение филарха. После своего выздоровления (а он был вывезен из Ирана своим отцом больным) Теребон женился, «взяв жену из своего рода» — γυναΐκα εκ τοΰ ιδίου γένους λαβών. Он имел от нее трех сыновей, из которых старший, Петр, был отцом Теребона младшего,91 того, кто сообщил Кириллу Скифопольскому историю своего рода и особенно подробно деда, Теребона старшего.

    Один из эпизодов жизни Теребона старшего, филарха арабов, представляет интерес, так как он говорит о неизбежных трениях, которые возникали в сношениях арабских племен между собой и с представителями Византийской империи.

    Теребон по необходимым делам должен был отправиться в Бостру, но попал в затруднительное положение (πειρασμός) — испытал искушение, которое ему «подстроил» или «подготовил» — κατασκευαστείς — его же «софиларх», συμφύλαρχος. В чем именно заключалось обвинение против него, не сказано, а испытанное им «искушение» состояло в том, что он тут же был предан «власти», был схвачен и содержался некоторое время под стражей.92 Очевидно, «софиларх» был каким-то соправителем Теребона и с ним не поладил, предав его «власти», провинность же была такова, что его заключили в темницу. Это событие могло иметь место в 458 или 460 г., следовательно, в середине V в. Теребон был филархом. Но положение и права софиларха неясны, хотя достаточно того, что он оказался сильным соперником, привел Теребона в тюрьму и, по-видимому, «подстроил» это дело.

    Когда об этом узнал Евфимий, он написал письмо епископу Бостры Антипатру и переслал его через некоего Стефана, который был братом Гайна епископа Иамнии. Антипатр вмешался в это дело, освободил Теребона от уз и отправил его к Евфимию, предоставив ему дозор (εφοδιάσας). Отсюда можно заключить, что софиларх был не безопасен для филарха, и последнему надо было помочь, оградить его от новых возможных затруднений. «Огражденный» таким путем Теребон вернулся к Евфимию.

    В житии Кириака Кирилл еще раз упоминает о Теребоне и о его связи с Евфимием, который его крестил и исцелил.93

    В рассказах, приведенных в «Житии Евфимия», существенно отметить прежде всего примитивность и простоту жизни арабов. Их местопребывание — палаточный лагерь, состоящий из свертываемых, легких скиний (σκηναί), лишь обнесенных частоколом или оградой (χάραξ), которая и превращала это поселение в лагерь. Но наряду с таким примитивным селением, едва указывавшим на оседлость, следует отметить и стремление к большей прочности условий жизни, так как им была построена часовня (ευκτήριον) или церковь (εκκλησία). Очень большое хозяйственное значение должно было иметь устройство бассейна или пруда с двумя устьями, или выходами, названного λάκκος δίστομος. В условиях безводной пустыни водохранилище играло первоочередную роль для какого бы то ни было хозяйства, в частности для скотоводства. Но текст говорит и о другом. Для кого был построен аспебетом Петром манкипий, пекарня (μαγκιπεΐον)? Очевидно, печение хлеба было одним из условий оседлого образа жизни. Пекарня была построена «поблизости» от цистерны и, следовательно, была непосредственно связана с поселением арабов, с их лагерем. Для всех этих работ Петром были специально приведены ремесленники (όδε Πέτρος ενέγκας τεχνίτας), которыми был построен пруд, а судя по тексту, и другие здания. Очевидно, арабы строить сами не умели, не имели технических навыков, что, вероятно, и заставляло автора неоднократно называть их «варварами».

    Сам Петр представляется экономически достаточно мощной фигурой. Желая построить «лавру» в Сахеле, подобную той, которая была в Фароне, несколько монахов обратились к нему с просьбой помочь им в ее сооружении — Τούτους τους ένδεκα δεξάμενος επέτρεψεν τω επισκόπω Πέτρω κτισαι αυτοΐς μικρά κελλία και κοσμησαι την εκκλησίαν παντι κοσμώ και ουτως τον τόπον λαύραν κατέστησεν κατα την τυπον Φαρών.94 Они просили построить им малые кельи, кроме того, «всячески украсить церковь». В этом случае можно думать, что Петр располагал средствами для постройки в качестве «епископа лагерей»; однако устройство цистерны и другие хозяйственные постройки лагеря арабов производились им еще до того, как он стал епископом. Как было выше отмечено, весь его род принадлежал к бедуинской знати, к числу состоятельных, обладавших имуществом родов.

    В сане епископа Петр принял участие в Ефесском соборе 431 г., осудившем «нечестивого» Нестория.95 На Ефесском соборе 449 г. в качестве епископа «лагерей» присутствовал Авксилий, который присоединился к Ювеналию Иерусалимскому, оправдавшему Евтихия, как и все палестинские епископы.96

    К вопросу о цистернах автор «Жития Евфимия» возвращается еще раз, сообщая, что в двух стадиях от монастыря были две цистерны, выкопанные, как говорят, еще «амореями». Одну из них Евфимий передал в пользование отцам «своей лавры», другая была «предоставлена крещенным им сарацинам на определенное время» — τον δε έτερον παρεχώρησεν τοΐς υπ’ αυτοΰ βαπτισθεΐσιν Σαρακηνοΐς πρός καιρον τακτόν. 97 Он полагал так обезопасить цистерну, которой пользовался монастырь. Иначе говоря, потребность в воде была очень велика, и если бы не была уступлена арабам одна из двух цистерн, то «в опасности» находились бы обе. Об этом говорит и последующий рассказ о том, как один араб, сопровождавший араба-христианина Талабана, схватил большой камень и разбил дверь, которая закрывала монастырскую цистерну.

    Как лавра Евфимия, так и лагери арабов, их παρεμβολαί находились на юго-западе от Иерусалима. Сохранились развалины, другие археологические остатки, которые помогли определить их местонахождение.

    Аспебед Петр и его род принадлежали к числу находившихся под властью шейхов Хиры и тяготели к Ирану. В Палестине они заняли сравнительно независимое положение филархов «лагерей».

    —————

    Среди византийских историков, упоминавших об арабах V в., следует назвать Малха, о котором мало что известно и труд которого дошел лишь в выписках Константина Порфирогенита и Фотия.

    Свида утверждает, что Малх (Μάλχος, Malchus) был софистом и «писал историю со времен императора Константина до Анастасия», уделяя особое внимание времени Зенона, борьбе Василиска и другим событиям.98 Среди немногих сохранившихся от его труда страниц большой интерес представляют те, в которых он говорит об арабах.

    Длительная война между персами и ромеями, тянувшаяся со времен Феодосия, кончилась заключением договора в 442 г., по которому обе стороны обязались не принимать арабов-сарацин, подчиненных другой стороне, «если они будут склонны к восстанию».99 Этот пункт неоднократно повторялся в последующих договорах, заключавшихся в VI в. между Византией и Ираном. Несмотря на соглашение до 17-го года императора Льва Макелла и, следовательно, до 473 г., произошли следующие события. Недовольный своим положением в Иране, некто «Нокалийского рода», носивший имя «Аморкес» (очевидно, греческая транскрипция имени Амрулькайс), покинул «Персиду» и, перебравшись в соседнюю персам Аравию, оттуда производил набеги.100 Никакого звания Аморкесу в тексте Малха не дано, очевидно, он был одним из глав или шейхов этого рода. Ему не было оказано достаточной «чести» в Иране, по-видимому, он не занял видного положения и считал, что «Ромейская земля лучше», следовательно, надеялся получить власть и почет при поддержке Константинополя.

    Аморкес (по арабским источникам — Амрулькайс), о котором сообщает Малх, принадлежал к одному из киндитских родов, располагавшихся у границ византийских провинций Палестины II и III. Эти роды не теряли связи с племенами Кинда и Маад, кочевавшими в центральных и северных областях Аравийского полуострова.101

    Наиболее существенным моментом в поведении этого шейха было то, что «его сила возрастала» за счет господства и над другими арабскими племенами, с которыми он сталкивался, но он «никогда не воевал с ромеями».102 Когда он достаточно окреп и почувствовал свою силу, то направил свое внимание на остров Иотабу, географическое положение которого делало его перепутьем ряда дорог — морских и сухопутных. Иотаба (ныне Тиран) — остров, расположенный к югу от Синайского полуострова, при входе в Акабский (Эланский) залив. Благодаря своему географическому положению Иотаба и город Аил играли роль в политике византийских императоров, Аксумитского государства, Ирана, арабских племен Сирии и иудейских колоний Аравии.103 Для торговых сношений Передней Азии с Африкой, как и с Эфиопией, для морского пути по Красному морю, в Индийский океан Иотаба занимала ключевую позицию.

    На азиатском материке в конце залива стоял город Аил (Эла, Элат, Элана) — ’Αιλα πόλεως. Таможенный пункт империи находился на острове Иотаба, где взимались пошлины с товаров, которые ввозились морем в Аил. От острова до Аила, по расчетам Прокопия Кесарийского, было около тысячи стадий.104

    Кроме таможенников, можно предполагать, что там располагался и гарнизон, хотя прямых указаний на это нет, и была также значительная иудейская колония, которую Прокопий характеризует как «автономную» — ενθα ’Εβραΐοι αυτονομοι μεν παλαιοΰ ωκηντο.105

    Аморкес сообщает все тот же текст: «отобрал» Иотабу и «изгнал декатологов ромеев». Декатологи были сборщиками налогов и взимали «десятую» долю в качестве сбора. Захватив остров, араб сам стал собирать налоги и «получил там немало денег». Охрана осуществлялась, следовательно, Византией недостаточно прочно, и Аморкес изгнал таможенников империи без особых военных действий. Он, очевидно, захватил главный центр острова, так как дальше говорится о том, что он присоединил «и другие ближайшие селения», находившиеся на острове же или на близлежащих берегах материка. Таким образом, Аморкес занял прочное положение тем, что господствовал или держал в повиновении арабские племена у границ Византии, а с захватом Иотабы он занял важную позицию и смог контролировать торговые сношения Ближнего Востока в большой их части. Наконец, и его богатство значительно возросло: взимание налогов дало ему большие денежные суммы.

    Теперь наступил момент, когда «нокалиец» счел возможным закрепить свое положение. Он пожелал официально стать «союзником ромеев и филархом находящихся в Петрее ромейских арабов».106 Следовательно, несмотря на то что он отнял возможность у Византии собирать налоги на Иотабе, он не без основания считал, что это ему будет «прощено и он будет признан союзником» Константинополя. Более того, он претендовал на то, чтобы стать «филархом ромейских сарацин, находящихся в Петрее». Если к этому времени Пéтра забыла свою самостоятельность, то, во всяком случае, арабы продолжали быть господствующим населением этих областей, но находились в некоторой зависимости от Византии. Аморкес стремился к официальному признанию его со стороны «кесаря» в качестве филарха тех арабских племен, которые находились в области Пéтры. Если даже согласиться с Р. Пара, который утверждает в своей интересной статье, что термин φύλαρχος применялся в византийской исторической литературе лишь как наименование для глав или вождей кочевых или полукочевых племен и обозначает лишь «традиционное главенство»,107 то все же никак нельзя отрицать того, что, по свидетельству источников, в ряде случаев звание филарха давалось или официально подтверждалось Константинополем, как это имело место в данном случае. Малх не называет Аморкеса филархом нокалийского рода или племени; допустим, что Малх даже мог бы его назвать так, но, во всяком случае, этот термин не являлся чисто родовым понятием, как это предполагает названный исследователь. Если Аморкес был признанным родовым вождем нокалийского рода, то для арабских племен Петры он таковым не был, его надо было «поставить филархом» этих арабов,108 т. е. признать его официально их вождем или главой, что и выражалось соответственным образом званием филарха. Такое выражение могло применяться и к другим родовым вождям, например славянским, но в ряде случаев тексты византийских историков дают все основания видеть в филархе признанного Византией или Ираном вождя племени, носившего это официальное звание.

    Чтобы добиться желаемого признания, Аморкес в качестве ходатая послал к императору Льву в 473 г. «епископа своего племени Петра». Сам Аморкес христианином не был, но среди его племени, очевидно, были христиане, как и среди бедуинов, кочевавших в провинциях Палестины I и II, что известно из трудов Кирилла Скифопольского. Ходатайство Петра увенчалось успехом, император его выслушал, согласился и «тотчас послал, чтобы прибыл к нему Аморкес». Нокалийский вождь был принят императором «приветливо», был приглашен к столу и даже присутствовал на совещаниях в сенате. Лев I отдал ему остров Иотаба и «соседние селения», о которых тот просил, а также предоставил ему возможность стать «архонтом племен, каких он желал», иначе говоря, удовлетворил все его желания. Кроме того, «приказал дать ему кафедру протопатрикия», т. е. одно из самых высоких мест в сенате империи. Чтобы особенно тесно связать Аморкеса с интересами Византии, необходимо было «убедить» его стать христианином. С этой целью император подарил ему «золотую икону», украшенную драгоценными камнями. Из демосиона (государственной казны) Аморкесу была выдана некая сумма денег, и, наконец, было приказано тем, «кто состоял в сенате», также сделать ему подарки.109

    Совершенно очевидно, что император Лев, учитывая значение бедуинской периферии, необходимость сохранять спокойствие на своих границах, наконец, самое положение Иотабы и Петры, считал необходимым вести мирную политику в отношении филарха, который мог ему оказать ряд услуг, хотя и лишил казну таможенных сборов на острове Иотаба.

    Остров Иотаба перешел в полное распоряжение ромеев только при Анастасии. Дукс Палестины Роман около 498 г. выступил против гассанида Джабала, взял в плен киндита Худжра и вновь подчинил остров Иотабу, отобрав его у киндитов.110

    Однако Малх, отражая взгляды и мнения сенаторов, высших кругов византийского общества, оставил целый ряд резких критических замечаний об этих действиях императора. Решение допустить приезд Аморкеса в Константинополь он считает «безрассудным», хотя и не возражает против того, что «поставить его филархом» было желательно. Но, говорит Малх, сделать это надо было заглазно, «когда Аморкес был далеко», так как необходимо было сохранить престиж империи, чтобы он считал ромеев страшными, «всегда повиновался» их начальникам и трепетал при самом имени императора. То, что Аморкес имел возможность проехать и посетить ряд городов по дороге в Константинополь, должно было убедить его в военной слабости ромеев, так как «он мог видеть» роскошь городов и то, что там «не употребляется оружие». Неприятно было сенаторам и то, что Аморкесу была дана кафедра протопатрикия и что их «принуждали» делать ему подарки.

    Таким образом, слабость политики в отношении арабских племен вызывала неудовольствие известных слоев византийского общества, и, насколько можно судить, это были сенаторы и высшие военные чины империи, которых арабы должны были бояться. Известное ослабление военной силы империи должно было оставаться для них неизвестным. Следствием уступок и мягкости, «безрассудства» императора было то, что Аморкес «сделался высокомерным», а главное неблагодарным, так как он «не имел намерения отплатить утвердившим его». Византийский историк считал, что особенно рассчитывать на помощь и «благодарность» «утвержденного» филарха, получившего Иотабу и власть над «петрейскими сарацинами» империи, не приходилось.

    Слабость и «безрассудство», проявленные в отношении арабов, объяснялись, однако, сложным положением государства. Специальные интересы господствующих классов областей Египта, Сирии, Палестины, идеологическим знаменем которых было монофизитство, требовали уступок. Лев I действовал «осторожно и умеренно», стремясь добиться успокоения во всех трех столицах Ближнего Востока — Александрии, Антиохии, Иерусалиме.111 Эта политика императорской партии находилась в противоречии с целым рядом течений. В первые годы после воцарения в 457 г. император был в зависимости от готского рода, который возглавлял германские военные дружины, находившиеся на службе империи. Аспар и Ардавурий были третьим поколением этого выдающегося рода готов, которые пользовались большим влиянием, опираясь на свою военную силу, ставили своих сторонников на важнейшие должности, военные и гражданские. Лев I, происходивший из Фракии, был их ставленником и поэтому опасался готов, которые к тому же были арианами. Аспар, благодаря тому что византийское войско находилось в его подчинении, мог парализовать любые действия правительства. Морская экспедиция против вандалов в северную Африку закончилась полной неудачей и гибелью огромного флота, что было результатом неспособности Василиска, поставленного во главе этой экспедиции. И в этом случае Аспар, по настоянию которого Василиску было поручено командование, сыграл отрицательную роль. Только в 471 г. решительные меры, принятые против германских дружин, насильственная смерть Аспара и Ардавурия привели к полному ослаблению этих дружин. Переворот был подготовлен усилением «ромейского», греческого, элемента в руководстве византийской армии и опорой, которую Лев I сумел найти в исаврийцах. Зенон, вождь исаврийцев, воинственного и храброго племени, жившего в горах Малой Азии, оказал надежную поддержку Льву, еще в 458/9 г. сделавшего его своим зятем, женив на своей дочери Ариадне.112

    Таким образом, положение было выровнено за счет усиления исаврийцев, которыми потом был занят императорский престол. Несколько наивно представление о зависимости исторических событий друг от друга в изложении византийских источников. Однако их материал создает возможность более глубокого анализа.

    Правительство Льва I стремилось найти опору в греко-православной партии господствующего класса и передать в ее руки руководство византийским войском. Но, кроме того, была необходима и дополнительная военная сила, которой оказались исаврийцы. Они были не пришельцами, а местными малоазийскими племенами и могли разделить интересы «восточных». Противопоставить их готским дружинам было удачным выходом. Принимая во внимание все эти обстоятельства, понятно, что византийское правительство не могло обострять отношений с арабскими племенами, особенно ввиду беспокойного состояния в Сирии и Палестине, где стихийно возникали «бунты», «восстания», народные движения, используемые различными группами господствующего класса в своих интересах. С Аморкесом было необходимо заключить дружественное соглашение, что и было сделано.

    Недовольство и критические замечания, выраженные Малхом, следует отнести, как было выше отмечено, за счет недовольства сенаторов и военачальников, учитывавших высокий военный потенциал арабских племен.

    Эпизод, сохранившийся из истории Малха, характерен и для всей последующей истории арабских племен до возникновения ислама. Он указывает на их значительную роль в общей экономической жизни Востока, в широких торговых связях, в живом и интенсивном денежном хозяйстве, которое имело место как у кочевых, так и у оседлых арабских племен Передней Азии в V в.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 21      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.